Главная » 2018 » Октябрь » 8 » Сон о белых горах 06( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть вторая)
20:37
Сон о белых горах 06( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть вторая)

***

***   


     Было тихо, так тихо, что слышна  не только  скатившаяся с крыши избушки
льдинка, подтаявшая от трубы,  но и реденько падающие капельки, звук которых
действовал усыпляюще, и когда печка  притухла  и  капельки смолкли,  они, ни
слова не сказав друг  другу, легли  каждый на свое место. Аким поворошил под
собой  лапник  и почувствовал закисшую  в  нем сырость.  "Надо сменить",  --
мимоходом подумал он и  прислушался: Эля не спала. Растревожилась, видать, и
еще раз выругался про  себя: "Па-ад-ла-а! Фраер из университета!" -- и хотел
сказать  Эле:  ничего, мол,  не убивайся, скоро  я завалю тебя  на салазки и
оттартаю к людям, а там на вертолет, на самолет -- и будьте здоровы!  Привет
столице!..
     --  Мы, как  говорится, случайно в жизни встретились,  потому  так рано
разошлись...
     -- Что?
     Аким  вздрогнул  и тут же съежился --  по привычке таежного бродяги  он
заговорил вслух.
     -- Ты чего? -- встревоженно привстала Эля.
     -- Ничего, спи!  --  Аким  снова притаился на  полу и не разрешил  себе
уснуть до тех  пор,  пока не услышал ровное,  сонное  дыхание Эли. Для  него
сделалось уже привычным ловить ее движение, взгляд, сторожить сон и покой.
     Когда  они  встретились,  сколько времени  прошло с тех пор?  Наверное,
целая  жизнь.  Успел  же он  когда-то  из  маленького  беспомощного  ребенка
выходить и вырастить взрослую, красивую девушку, такую ему  родную, близкую,
что и нет никого ему теперь ближе и дороже на земле.


     Эля угадывала -- Аким  читает не все из дневников, неинтересное, по его
разумению,  пропускает, что-то  ленится разбирать. Когда "пана" на весь день
отправился в тайгу, она забралась на нары, поджала ноги, закуталась в одеяло
и при бледном свете оснеженного окна не только заново прочла, но и разобрала
комментарии, бисерными строчками петляющие по полям затасканных тетрадей, --
их Аким и вовсе оставил без внимания.
     Первый комментарий -- мошечные буковки, накорябанные неисправной, плохо
подающей мастику ручкой, кинуты были  на тетрадные листы,  проложенные сухой
веткой багульника, под стихотворением такого содержания:

     Повидавший на земле немного,
     Он ни в ком не признает врага,
     Он идет, идет своей дорогой,
     И копыта крепнут на ногах.
     Люди попадаются немые.
     Им не жаль беспечного телка.
     Сапоги тяжелые, чужие
     Сдуру ударяют под бока...

     Утонула мама у телка,  сорвавшись по весне с  подмытого обрыва, и  все,
кому не лень, пинают несмышленое животное. Но шло время:

     И однажды из ворот открытых,
     Выкатив недобрые глаза,
     Выходил бугай, холеный, сытый,
     Темно-синей масти, как гроза.

     И  вот оно, то,  ради  чего  и трудился  Герцев,  переписывая  длинное,
нудноватое стихотворение:

     Отходили недруги в сторонку,
     К гордой силе ненависть тая,
     Обижали слабого теленка,
     Ну-ка, тронь попробуй бугая!

     Эля  не  без иронии фыркнула и принялась  разбирать  комментарий: "Вас,
мистер, никто  не обижал, а все равно бугай получился,  мычащий, породистый,
рогатый..."
     По  круглому,  мелконькому  почерку  Эля  догадалась,  кто  это  посмел
перечить Герцеву и даже отчитывать его.
     Еще  страница,  проложенная молочаем  -- почти все страницы в  тетрадях
проложены травками, цветами  -- память о  походах? О  встречах ли?  Одна  из
разновидностей  оригинальничаний,  сентиментальности   --  этой  неизлечимой
болезни гордецов?
     "Молчание  --  удел  сильных и  убежище  слабых, целомудрие гордецов  и
гордость униженных, благоразумие мудрецов и разум глупцов!" Ниже дробненько,
однако хорошей уже ручкой, отчетливым почерком сработано резюме: "В общем-то
так мудро, что уж и  непонятно  простым смертным.  Совсем  и  не к месту, но
отчего-то  вспомнилось:  однажды  разбился   самолет,  погибли  люди,  много
пассажиров  было изувечено, нуждалось в  помощи.  Между тем два целехоньких,
здоровых парня, перешагивая  через убитых и увеченных, искали свои чемоданы!
Мне сдается, одним из них были вы, мистер!"
     На это последовал росчерк Герцева -- непристойный, злобный.
     -- О-о, философ занервничал! -- Эля плотнее закуталась в  одеяло. После
такой-то мысляги -- о ценности молчания, вдруг уличная брань!
     "Мне  представляется  аморальным   "хотеть",  чтобы  мои   дети  стали,
например,  учеными.  Кем  они станут  -- это вопрос и право их  собственного
выбора",  --  профессор  Дрек   Брайс.   Меланхоличная  запись   сопроводила
высказывание Дрека Брайса: "Что это  у вас, мистер, все любимцы из "оттуда"?
Нигде вы наш народ и  словечком единым  не похвалите?.."  И росчерк Герцева:
"Не похвалишь -- не продашь? Да?"
     В давней, больше  других потрепанной  тетради, проложенной нехитрыми, в
прах  обратившимися травками институтского скверика  и городских  бульваров,
обнаружились высказывания любимого героя юности. Эту тетрадь, словно первый,
чистый грех юности, Гога хранил тщательнее других. "Нет в мире человека, над
которым  прошедшее  приобретало  бы  такую  власть,  как  надо мною.  Всякое
напоминание о  минувшей печали  или радости болезненно ударяет  в мою душу и
извлекает  из  нее  все  те же звуки.  Я глупо создан,  ничего  не  забываю,
ничего!.."
     "Ах,  Герцев, Герцев! Вот  это-то тебя, видать, и освещало для меня, --
поникла  Эля. -- Печорин  -- и  мой любимый герой! А я все гадала:  что  нас
объединяет, что? Оказывается, мы оба глупо созданы..."
     Любительница  чтения  --  профессия обязывает все,  что писано,  честь,
добралась и до этой  святой записи! Сильно истоптал Герцев Людочку,  она уже
не просто  полемизировала,  она  била  по морде: "Экий современный Печорин с
замашками мюнхенского штурмовика!.."  Людочка лищь снаружи  тихая-тихая, а в
"середке",  видать,  ой-ей-ей  какое  бабье пламя ее сжигает!  Врал,  клепал
Герцев, что "крошка"  намеревалась  подловить его  беременностью, женить  на
себе и зажать затем строгой нравственностью, хворью, дитем...

     Не говори, что нет спасенья,
     Что ты в печалях изнемог.
     Чем ночь темней, тем ярче звезды,
     Чем глубже скорбь, тем ближе Бог!

     Стишок этот  "на  память Г. Г"  оставила когда-то  нареченная  Герцева,
ласковая,  по всей видимости,  теплая, чистенькая,  но Гога-орел, Гога-борец
отбоярился, улизнул  и от этой  ласковой особы,  наследил, правда, подать  в
виде алиментиков выплачивает, но все же улизнул! "Ай да Гога! А  я-то, я-то!
Тоже  молодец! Ка-акой молодец!  Вот дак да! Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Так тебе и надо,
дурища!  Так  тебе  и  надо!  -- бросив за печку  тетради  и вытирая руки  о
спортивные штаны,  взвыла  Эля. -- Пошлость-то, пошлость какая! Гос-споди-и!
Куда  же  от  нее  спрятаться?  В  тайге, в снегах  настигла!  Вот  дак  да!
Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Ё-ка-лэ-мэ-нэ!"
     Было невыносимо стыдно, хотелось  скорее что-нибудь  делать, отвлечься,
забыться, и, сама  себя не слыша, Эля все  повторяла и повторяла, качаясь из
стороны в сторону и держалась ладонями за щеки:
     -- Люди добрые! Люди добрые!
     Наконец она опомнилась,  забеспокоилась -- пора Акиму прийти, набросила
одежонку, выскочила на крыльцо избушки. Пустынно, холодно, первозданно-чисто
в  миру! Широк он, мир-то, его  не залапаешь, не заплюешь, не обкорнаешь так
скоро. Но вот душа  человечья, в особенности  бабья,  мала, слаба... "Где же
пана-то? Не торопится пана".
     Эля вернулась в избушку, затопила  печку, водрузила котелок, чайник  на
ее прогнутую  хребтовину. Не сразу, не вдруг отвалило душевное расстройство,
но  встряска  проходила, девушка  словно  бы  возвращалась к  себе самой,  к
нехитрым  таежным  будням, и  помечталось ей слабо: "Вот всегда  бы  и  жить
здесь,  несуетно,  спокойно,  вязать  шапку, ждать, когда ввалится  с мороза
хозяин,  бухнет  к печке до костяного звона  выветренные  дрова и  загадочно
улыбнется:  "А  я се-то принес!" -- и высыплет горсть мерзлой черемушки  или
прилепит к ее щеке поздний, где-то зависший, невыцветший лист, а то бросит в
руки  заполненную во всех  ячейках кедровую  шишку,  бывает, одарит  сучком,
изогнувшимся  зверушкой,  нарост  с  дерева --  копыто  и  копыто".  Эля  не
отставала от моды,  собирала лесные диковинки в  парках Москвы  и на юге, но
что те  диковинки  в  сравнении  с  Акимовыми!  Так  и  то  сказать,  в  его
распоряжении почти вся туруханская тайга.
     Аким не шел. Тревогой смыло все мысли, ее будоражившие, хотелось  есть,
но она терпела, подшуровывала печку, на которой бормотал котелок  с варевом,
брызгался  носком  чайник, прислоненный к трубе. Она уже привыкла  и наяву и
мыслями быть постоянно с Акимом и,  дичая,  что ли, обрастая мохом, глохла к
прошедшему, отвыкала  от  людей и  --  о,  себялюбка, себялюбка!  --  начала
забывать и  о  тех, кого чтить и помнить сам Бог велел!  Аким, опять же Аким
сделал прополку в ее башке, возвратил Элю на житейский круг.
     После  того как  она  остригла его  лесенками,  кочками, уступами  и он
недоверчиво   оглаживал,   щупал   свою  облегченную   верхотуру,   а   она,
подъялдыкивая его, хохотала -- уж больно куцый и  младенчески голый сделался
"пана", и  дохохоталась  --  перехватило горло, кашлем  колотило  до  хрипа.
Придерживая  Элю, повторяя: "Не балуйся!  Не дергайся, заполошная!"  -- Аким
попоил ее теплым чаем, дождался, чтоб унялся приступ, летуче вздохнул:
     -- Ох,  девка, ты  девка! Похохатываешь тут, а  отец-мать умом,  может,
тронулись! Шутка ли! Одно дите, и то потерялось... -- и вздохнул уже длинно,
перекатил  даже вздох в груди.  --  Зима  везде приступает, и в  Расее тоже.
Совсем  загинула,  думают,  пласют...  --  Он связал  вместе  два  слова,  и
получилось оно слитным -- отец-мать, беда, с  ней приключившаяся, и в  самом
деле могла сослужить хорошую службу, объединить  их семью. "Навсегда бы", --
подумалось Эле... Разнообразная все же жизнь! Ехала вот к папе, на прогулку,
поболтаться в  экспедиции, набраться  впечатлений, а тут, гляди,  какое дело
вышло!..
     Эле всегда везло если не на  оригинальных, то на чудаковатых людей, и в
родители  ей  Бог  послал  человеков  презабавнейших.  Бурная, многословная,
неприбранная,  курящая мама вечно кого-нибудь "спасала".  Папу, явившегося в
сорок пятом  году  из  госпиталя,  она,  будучи  студенткой полиграфического
института, "спасала" от бездомовья, холода  и голода. И "спасла"! Перейдя на
заочное   отделение,  устроилась  работать  корректором  в   газету.  Будучи
человеком  благодарным  и  бесхарактерным,  папа   после  института  помогал
доучиться матери, тянул лямку  в научном учреждении,  чуть  было диссертацию
под  напором  мамы не  написал,  но  как-то  иссилился,  порвал  домашние  и
служебные путы, ушел в поле  и притаился в лесах. Года четыре спустя прислал
сбивчивое письмо, которое мама по рассеянности оставила на кухонном столе.
     Пребывая  в  любопытном  отроческом  возрасте, Эля то  письмо узрела  и
прочла. "Я  навек тебе обязан, но я не могу так жить. Здесь я  чувствую себя
полезным человеком. Будь свободна, распоряжайся  собой, как  тебе хочется, и
мне предоставь такую же возможность..."
     Мама не рвала волос на голове,  не жаловалась  в парторганизацию. Она к
той   поре   работала  старшим   редактором   в  только  что  образовавшемся
издательстве,   помещение  которому  определили  меж  скобяным  магазином  и
похоронным бюро.  Говорили  -- временно,  да забыли про то,  что говорили, и
мама по сию пору пребывала в комнатухе, окно-бойница из которой выходило как
раз во двор похоронной организации. Но это нисколько не удручало сотрудников
нового  издательства. За  притыкнутыми столами,  где если редактор сидел  за
столом, то  автору надо  было  уже  моститься на стол,  мама двигала  родную
литературу и  верила,  что  именно  это  издательство  благодаря  ее и  всех
работников стараниям будет выпускать не просто лучшие, а самые боевые книги,
которые в  других  издательствах печатать  не возьмутся. Из-за скученности и
производственных  неудобств  мама  работала  часто  на  дому.  Всегда у  них
околачивались и  ночевали  на  раскладушке,  бренчащей  с  мясом  вырванными
пружинами, авторы с периферии и  нигде не прописанные столичные "гении",  за
которых    мама   "ходатайствовала".    Стены   квартиры   --   к   счастью,
старогабаритной,  а  то бы  их  за  шум  и  содом  выселили  --  сотрясались
возгласами: "Надо беречь  язык! Заездили, как клячу!"  -- "Мы еще поборемся!
Двинем! Дадим!.." --  "Нет, ты послушай, послушай: "Прекрасно  в нас кипящее
вино и  добрый  хлеб, что в  печь для  нас садится, и женщина, которою дано,
сперва  измучившись,  нам  насладиться!"  -- Х-хосподи! Написать такое  -- и
помирать можно!.." -- "А вот еще,  вот: "Не  верь,  не верь поэту, дева, его
своим  ты  не  зови,  и  пуще божиего гнева  страшись поэтовой любви..."  --
Поэтовой! Надо же?! Да за одно такое "искажение" нынче с порога издательства
попрут,  неграмотный,  скажут,  поэзию  оскорбляешь..."  --   "Не  отовсюду,
голубчик  мой,  не  отовсюду!"  --  вступала  в  дебаты  растроганная  мама,
окутываясь облаком сигаретного дыма.
     Один  рассеянный  поэт, уходя,  вместо ручки совал  в кармашек  пиджака
чайную ложку, понуждал  маму  пить с ним дешевое красное вино  и кончил тем,
что женился на молодой продавщице из пивного бара в парке культуры и отдыха,
сделался  толстым от пива, купил "Запорожца", стихи писать бросил и маму при
встрече "не узнавал".
     Потом появился некто Карепанов из Удмуртии -- помесь бесцветного вотяка
с дебелой русской бабой. В Удмуртии он говорил  и писал только на удмуртском
языке. В Москве  говорил и  писал только по-русски. Он прикинулся тихоньким,
бездомовым.  Мама,  конечно  же,  пригрела   "сироту",  доводила   "до  ума"
толстенный  его  роман про  современную  передовую деревню,  прописала его в
своей  квартире, и когда наконец после  скандалов и  проволочек  роман,  под
который мама  пособила автору выбрать все авансы и не издавать его сделалось
уже невозможно, вышел,  Карепанов отхватил через суд  одну  из трех комнат в
квартире мамы, папа  к  тому  времени  потерял  московскую  прописку,  мама,
захваченная стихией  литературы, забыла ему о том  напомнить, да, пожалуй, и
не ведала паспортных законов. Зато Карепанов знал все.
     Не  успев  отлежаться в  больнице  после  схватки с  Карепановым,  мама
обнаружила автора еще более одаренного,  из бухты  какой-то. Этот мыслитель,
по  фамилии Пупков,  работал в леспромхозе вальщиком. Он  и в литературе вел
себя, как на лесозаготовках, писал, будто дрова рубил. Прямой, взъерошенный,
был  он тем редким  автором,  который  "импонировал" Эле.  Всю  писательскую
свору, валившую  через  их  квартиру,  словно через  перевалочный пункт, она
терпеть  не  могла, однако с детства нахваталась литературной  отравы, бойко
читала "редкие" стихи,  баловалась  именами  модных поэтов,  могла сойти  за
"знатока".  Пупкова-милягу она баловала вниманием,  подкармливала на  кухне.
Мама, работая над рукописью Пупкова, хваталась за сердце.
     "Вы,  Тихон, прелесть!  Я  думаю, писатель из  вас  получится  стоящий.
Только учитесь, учитесь. Знания жизни, пусть и превосходного, мало!" -- "Што
я,  не понимаю, што  ли?  Вот  попаду в  Союз писателей, на  литкурсы  стану
проситься".
     Пупков и  в самом деле  объявился  на  курсах в Москве. Не позвонив, не
предупредив,  ввалился  в  роскошном  пальто  с  каракулевым  воротником,  в
собачьей  мохнатой  шапке,  сгреб в  беремя маму и  Элю,  поднял,  закружил,
выхватил из  портфеля  кус редкостной  рыбы,  пристукнул  бутылкой  о  стол:
"Пировать  будем,  когда так!  -- и  добавил,  потирая руками:  -- В  Москве
калачи, что огонь, горячи!"
     Сидели,  разговаривали.  Тихон  хвастался,  сколько  он   "умных"  книг
прочитал, еще один сын у него появился -- все хорошо.
     Мама,  мама!  Что с  нею сейчас?  Жила, работала  не  только  ведь ради
карепановых,  но и  на нее,  на дочь,  жизнь  убухала,  да не понимала этого
дочь-то,  дура  набитая,  проклятая!..  И   жизнь  мамы,  на  первый  взгляд
безалаберную, разбросанную, бестолковую,  не понимала, ведь при всем при том
мама открыла, вынянчила, "спасла" навалом по-настоящему даровитых авторов, а
главное,  она  всегда  была  среди  людей и нужна  людям, и  когда ее  шибко
интеллектуальная  дочь  после  десятилетки,  ожегшись  на   быстрой   любви,
ударилась в  отчаяние  и пессимизм и  никуда не  ходила из дома, терзая себя
печальным  одиночеством,  мама   так   грустно  и   так  серьезно   сказала:
"Одиночество  -- беда человека,  дорогая  моя. Гордое одиночество --  игра в
беду, и ничего нет подлее этой  игры! Позволить ее  себе могут только сытые,
самовлюбленные и психически ненормальные болваны".
     Дошло! Дошло вот! Дошло, когда  припекло! И мама совсем иной видится, и
жизнь ее,  трудами  и заботами переполненная, высветилась иным светом, и нет
никого  лучше  мамы, и  дай  Бог вернуться  домой, заберет  она документы из
Литинститута, куда поступила, поддавшись  модному  течению  времени -- детки
литераторов сплошь ныне норовят в литераторы, детки артистов -- в артисты.
     А  она поступит... Куда же  она  поступит? Ну, пока  еще рано  об  этом
думать, но поступит учиться серьезной, полезной профессии и никогда, никогда
не покинет маму, будет все время сидеть дома, готовить, стирать, прибираться
и ничем-ничем и никогда не обидит маму.
     Возле  дверей  избушки   послышался  шорох,   скрип,  предупредительное
покашливание.  Эля  пощупала  лицо, вытерла  глаза,  распахнула низкую дверь
избушки.  "Пана"  весь  в  мохнатом  куржаке,  шапка,  шарф,  брови,  каждая
неприметная глазу волосинка на лице обросли белым  мохом. Из лохматой  белой
кочки,  из-под мокрых ресниц  светились щелки нахлестанных ветром глаз, губы
вздуло холодом, валенки каменно постукивали,  большая  изнуренность  была  в
каждом движении охотника.
     "Зачем  же ты  так  долго  ходишь?  Стужа на  дворе!" -- чуть  было  не
вырвалось  у Эли,  но она  успела  вовремя  застопорить,  помогла  раздеться
промысловику, вытянуть валенки из спущенных на голенища отяжелелых брюк.
     Оставшись босым, Аким  посидел  на  чурке расслабленно,  недвижно и  не
скоро шевельнулся, выдохнув:
     -- Во  ушомкался  дак ушомкался! -- Вынув из  мешка  четырех налимишек,
мерзлую куропатку, зайца с проволочной петлей на шее, он птицу и зайца сунул
за печь, на дрова; налимов, которые в тепле обыгались  и начали  возиться  в
ивовой плетенке, распорол, выдрал из них внутренности, отделил максу.
     -- Отдыхай, грейся,  я сварю, -- предложила Эля. Аким молча протянул ей
ножик, сполоснул руки, сел к печке,  закурил  и,  пока нагревалась, закипала
вода в котелке, не шевелился, не разговаривал. Они "слеповали" без  света, и
только промельк  огня от  цигарки  да серо стелющийся  понизу,  уплывающий в
поддувало табачный дым свидетельствовали о том, что Аким не уснул.
     --  Что-то случилось? -- тронула его изветренную, шершавую  руку  Эля и
задержала ладонь на костистом, горящем от мороза запястье.
     --  Начинаются морозы, снег  по  лядинам уже  до коленей,  -- не  сразу
заговорил он.  -- Если мы на этой неделе не выйдем, хлебать  нам тогда здесь
мурцовку,  поди-ко,  до  февраля.  И  дойдем  мы до
тюки... Пусть даже я добуду сохатого, найдем мы  с  Розкой  берлогу,  но  ты
человек больной, изваженный,  тебе питанье хорошее нужно, иначе  беркулез...
Соли,  крупы, если не  сорить горстям, как ты вот только што, должно хватить
на месяц. Дальше как?
     Рассыпанная  соль потрескивала на печи. Эля  только и воспринимала этот
легкий треск  как упрек в расточительности, все остальное было так серьезно,
что  вникнуть в смысл Акимовых слов  она разом и не могла, ее тяготило вновь
нависшее молчание.
     -- Уходить так уходить, -- чересчур бодро проговорила Эля.  --  На этой
неделе так на этой неделе. Чем скорей, тем лучше.
     -- По Эндэ  до Курейки  два  перехода. Эндэ я пробежал  -- почти  везде
замерзла.  На  Курейке есть  шивера и пороги, возле  них  полыньи, нырнешь и
больше  не  вынырнешь... Горы  нам  с тобой не обломать, сорвесся, укатисся,
засыплет курумником, -- все тем же,  едва слышным  голосом наставлял  ее или
размышлял вслух Аким. -- Если  б мы  и  прошли пороги,  Курейка пусть  везде
стоит, дак матерой торосов наворочено, что трещобнику.
Пусть где бережком, где бечевкой, где горой, где тайгой прошли мы по Курейке
до  станка Графитного. Живут там люди? Вопрос! Давно я  не ходил по Курейке.
Летать навострился,  понимас. Переть в Усть-Курейку? Но и там народу  небось
нету. От Усть-Курейки через Енисей, в саму столицу -- Курейку... М-да, долга
верста таежная!..
     -- Что же делать, Акима?
     -- Спускать  рыбу! --  не открывая глаз, кивнул он головой на бурлящий,
брызгающийся котелок.
     --  Ой, растяпа!  -- спохватилась Эля  и с деревянной плошки смахнула в
клокочущую воду куски  рыбы  с  крылышками  максы, лавровый  листок, щепотку
сушеного луку.
     Варево  перестало бормотать, в  избушке снова все утихло. Аким размяк в
тепле,  распустился,  цигарка  потухла в  его  пальцах, и  Эля  не  решалась
тревожить  хозяина,  пусть  думает,  решает.  Аким   спохватился,  распрямил
хрустнувшую поясницу, потер ее рукой, зачмокал цигаркой,  точно проснувшееся
дитя  соской. Не курилась цигарка. Он сунул в  поддувало лучинку, прижег ее,
дернул разок-другой и громче,  с  той  же глубокой  серьезностью  продолжал,
вбивая ногтем щепочку и подтопок:
     --  Есть еще  вариант, как  толмачат братья-геологи:  перевалить  через
бережное  нагорье  и  двигать  по  лесотундре.  Верст через  пятьдесят озеро
Хантайское, на  ем стоит бригада, игарского рыбзавода,  туда самолет  ходит,
радист  есть.  Пущай нет  бригады,  постели,  одежда,  сети,  соль, харчишки
какие-никакие поди-ко остались в бараке? -- и повел носом,  продернул тугими
от простуды  ноздрями  воздух. -- Сымай  уху, чую,  поспела. "Цэ дило  трэба
разжуваты", -- как  говорит рыбак Грохотало. Пе-есельник -- куда Кобзону! --
И   "пана"  тряхнул   головой,   отгоняя  какие-то  расслабляющие,   голубые
воспоминания.
     Насквозь  уже все знающая про жизнь Акима в Боганиде  и на "Бедовом"  в
особенности, Эля подхватила зазвучавшую в душе человека струну:
     -- Нет человеку блага,  как есть и  пить, чтоб было  ему хорошо  от его
труда, гласит восточная мудрость, и потому двигайся, Акима, к столу.
     -- Хоросая мудрость-то, покушать и в самом деле не месат.
     --  И выпить  -- гласит мудрость! -- принялась  искушать  охотника Эля,
проворно доставая из-под изголовья фляжку со спиртом, хранимую пуще  всякого
имущества и продукта. -- Выпей, развейся!
     -- Нельзя! -- округлил глаза Аким.
     --  Не все на мою особу тратить, не больно и заслужила! -- услышав, как
сглотнул  он  слюну,  настаивала  Эля.  --  Промерз,  ушомкался, говоришь, а
выпьешь, настроение боевое, голова лучше соображает... ...
     -- Сто правда, то правда.
     --  Чего  там!  Всей  мировой  наукой доказано,  --  доламывала  слабое
сопротивление охотника Эля, -- я вот и себе плесну на эту самую каменку...
     -- Тогда давай! -- прошептал Аким. Выпив спирт, он заел его ложкой ухи,
вслушался во что-то в себе и прочувствованно молвил: -- Давно хочу спросить:
Эля -- это как будет?
     -- Эльвира.
     -- Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Че эти интеллигенты токо не придумают! --  возмущенно
стукнул кулаком по колену охотник, с большим сочувствием глядя на Элю: -- Но
серамно  ты  хоросый  селовек,  и  я  тебя нигде не  брошу.  Если пристигнет
погибель, дак вместе! Правда?
     -- Правда, Акима, правда. -- зажигая разом две свечи, откликнулась Эля,
больше всего радуясь тому, что  Аким снова сделался  тем славным,  привычным
"паной", которого она знала, наверное, уже вдоль и поперек, во всем  на него
полагалась, всему, что он говорил, верила. Легко, просто было с ним, и слово
"погибель"  у  него  совсем не страшно выходило, как это: Аким  --  и  вдруг
погибель?  Чепуха   какая-то,  бессмысленность.                              
  Читать   дальше  ...   

***   

***    Старшой... Зимовка, Виктор Астафьев

  ***  Из книги (В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги 

***  ... Из книги 02(В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги  

***    Иллюстрации художника В. ГАЛЬДЯЕВА к повествованию в рассказах Виктора Астафьева "Царь-рыба" 

***    Бойе 01

***   Бойе 02

***    Бойе 03 

***    Капля 01 

***    Капля 02 

***   Не хватает сердца 01

***     Не хватает сердца 02 

***   Не хватает сердца 03

***    Не хватает сердца 04 

***   Дамка 01

***    Дамка 02

***   У Золотой карги 01

***    У Золотой карги 02 

***   Рыбак Грохотало 01

***    Рыбак Грохотало 02

***   Царь-рыба 01 

***         Царь-рыба 02

***   Летит чёрное перо

***      Уха на Боганиде 01

***    Уха на Боганиде 02

***     Уха на Боганиде 03 

***            Уха на Боганиде 04 

***    Уха на Боганиде 05 

***        Поминки 01

***     Поминки 02

***     Туруханская лилия 01

***   Туруханская лилия 02

***         Сон о белых горах 01

***    Сон о белых горах 02

***      Сон о белых горах 03

***   Сон о белых горах 04 

***   Сон о белых горах 05 

***      Сон о белых горах 06

***    Сон о белых горах 07 

***      Сон о белых горах 08 

***    Сон о белых горах 09 

***    Нет мне ответа 

***     Комментарии

***

***

***

***

***

***

***

***  ПОДЕЛИТЬСЯ

***

***

Просмотров: 93 | Добавил: sergeianatoli1956 | Теги: Сон о белых горах 06, текст, Сон о белых горах, Виктор Астафьев, художник В. ГАЛЬДЯЕВ, книга, Страницы книги, чтение, повествование в рассказах, Царь- | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: