Главная » 2018 » Октябрь » 7 » Дамка 01( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть первая)
14:12
Дамка 01( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть первая)

***   

***   

 

Дамка

 

 

     Несколько лет  спустя после той памятной  и редкой в нынешней суетливой
жизни ночи, проведенной  на Опарихе,  пришла телеграмма от брата, в  которой
просил он меня срочно приехать.
     Не сломила его болезнь  сердца, он  сломил ее. Но беда  не ходит  одна,
привязалась пострашнее хворь -- рак. Как только принесли  телеграмму, так  у
меня и упало сердце: с годами я и впрямь стал встревоженно-суеверным, теперь
боюсь телеграмм...
     В  аэропорту  старого  годами,  обликом  и  нравами  городка Енисейска,
снаружи уютного,  но с  тем казенным запахом внутри, который свойствен  всем
мрачным  вокзалам глубинки,  в особенности северным, гнилозубый мужичонка  с
серыми, войлочными бакенбардами и младенчески цветущими  глазами на  испитом
лице потешал  публику,  рассказывая, как  и за что  его  только  что судили,
припаяв год принудиловки, растяпы судьи.
     -- Я ведь  истопником в  клубе состою, -- закатывался  мужичонка.  -- А
клуб отапливается когда? И дураку понятно  -- зимой! Считай, на полгода я их
наякорил!
     Среди вокзала на  замытом полу стояла белая лужа -- кто-то разбил банку
с  молоком. Под  обувью хрустело стекло,  по  залу  растаскивалось мокро, и,
сколь ни  наступали в  молоко грязной обувью,  оно упорно оставалось белым и
как  бы корило своей  непорочной чистотой всех нас, еще недавно загибавшихся
от  голода.   Модные   сиденья,  обтянутые  искусственной   кожей,  порезаны
бритвочками. Заеложенный  задами, пупырился  грязный поролон  меж  лепестков
испластанной кожи.  В вокзале жужжала  мухота, со вкрадчивым пеньем кружился
комар, кусал ноги, забивался под юбки женщинам, и  которые еще не обрядились
в брюки, признавали их тут уже не криком моды, а предметом необходимости. По
стеклам  окон  упрямо  взбирались  и  скатывались   вниз  опившиеся  комары.
Мальчишка с заключенной в гипс правой рукой левой  принялся плющить комарье.
По стеклам с одной стороны текли  красные капли, с другой светлые, дождевые.
Путь их по  стеклу  совпадал,  порой  и  зигзаги  повторялись, но кровавые и
светлые  потеки,  смешиваясь,  не  смывали друг дружку, и  блазнилась в  той
картинке на стекле какая-то непостижимая, зловещая загадка бытия.
     -- Перестань!  -- Женщина  в кирзовых сапогах,  в старой вязаной кофте,
отстраненно сидевшая до того в углу, легонько шлепнула мальчишку по здоровой
руке,  он  отошел от окна,  покорно сел, привалился  к  ней. Женщина уложила
больную руку мальчика  себе на  колени, самого  придавила плотнее  к боку и,
глубоко вздохнув, успокоилась.
     -- Жжжжи-ве-ом мы весело сегодня, а завтра будем  веселей! -- объявился
в вокзале исчезнувший было гнилозубый мужичонка. Разболтав бутылку с дешевым
вином,  он  начал  пить  из  горлышка, судорожно  шевеля  фигушкой  хрящика,
напрягшись  жилами, взмыкивая, постанывая. Пилось ему трудно,  не к душе,  и
отхлебнул  он  каплю, однако крякнул вкусно, потряс головой и  возвестил: --
Хар-раша, стерва! -- И зашелся, закатился не то в кашле, не то  в смехе.  --
Она мне  грит: "Подсудимый, встаньте!" А я грю, не  могу, не емши,  грю. Все
деньги на штрафы уходят. Гай-ююю-гав!
     И у самолета выкомуривался мужичонка. Докончив бутылку, сделался он еще
болтливее, навязчивей, вставил в петельку телогрейки цветок  одуванчика, лип
к роскошной чернобровой молодухе с  комплиментом: "Ваши глазки, как алмазки,
токо не катаются!", тыча в цветок, намекал, что  он-де жених, присватывается
к ней.
     -- На одну ночь не хватит -- замаю! -- незлобиво отбрила его молодуха.
     У  самолета,  как  водится   в  далеких,  полубеспризорных  аэропортах,
пассажирам сделали выдержку. Летчики тут утомлены  собственной значимостью и
если не  выкажут  кураж, вроде  бы как потеряют  себе  цену. Взлетные полосы
располагались в низине, вокруг  аэродрома  простирались болота и кустарники.
После нудного,  парного  дождя людей  заживо съедал комар. Мужичонку-хохмача
комары  не кусали по причине  проспиртованности его  тела --  объяснил  он и
молотил своим наклепанным языком, измываясь над женщинами  -- они хлопали по
икрам ладонями,  сжимали ноги,  иные, преодолев  стеснение, выгоняли  зверье
из-под подолов руками.
     -- Жре-о-оть! Жге-о-оть  комар!  Умы-най  зверь, ох, умы-най! Чует, где
мясо слаще!
     --  Ты, чупак!  Я  вот  те как  шшалкну, дак  опрокинесся!  -- взъелась
молодуха. -- Нашел где трепаться! Ребятишки малые, а ты срам экий мелешь...
     -- Молчу, молчу!  -- Мужичонка плененно поднял  вверх руки, истыканные,
исцарапанные, неотмытые. -- И как с тобой мужик горе мычет?
     -- Это  я с им  мыкаюсь! Экой же кровопивец! Камень  бы один здоровущий
всем вам  на  шею  да  в  Анисей!  --  И,  ни  к кому  не  обращаясь, громко
продолжала:  -- Че ему!  Напился,  нажрался,  силищи много,  кровь заходила,
драться охота. Меня бить не с  руки -- я  понужну дак!..  Издыбал, кобелище,
измутузил мужичонку. Теперь,  как барин,  на  всем  готовеньком в  тюрьме --
никто такое золото не украдет, и еще передачу требует. Красота -- не жись! А
инвалидишко в больнице. Вот я  и вертюсь-кручусь: одну передачу  в больницу,
другу в тюрьму, да на  работу  правься, да ребятенчишка догляди, да свекрухе
потрафь... И  все  за-ради  чего? Чтоб  дорогому  муженьку, вишь ты,  жилось
весело... У-у, лягуха болотная! -- поперла она  грудью  на  мужичонку, и он,
отступая    под   натиском,   закривлялся   пуще   прежнего,   запритопывал,
заподмигивал:
     -- Эх, пить  бы мне, пировать бы мне! Твой муж в  тюрьме, не  бывать бы
мне!..
     --  Побываешь,  побываешь! --  посулила  молодуха  и, ослабляя  натиск,
плюнула: -- Обрыдли поносники хуже смерти!
     Мужичонка  хоть  и кривляка, но черту,  за  которой от слов переходят к
действиям, не  переступил и с молодухи  переметнулся  на меня, что-то насчет
моей  шляпы и  фигуры вещал.  Я  не дал  ему  разойтись.  "Заткни фонтан! --
сказал. -- А то я тебе его шляпой заткну!" -- Молодуха  на  меня  пристально
поглядела. Отягощенная горем, она угадала  его  и во мне и кротко вздохнула,
продолжая шедшую в ней своим ходом мысль:
     -- Прибрали бы их,  этих пьянчужек, шарпачню эту в  како-нибудь  крепко
место, за ворота, штоб ни вина им, ни  рожна и работы  от восходу  до темна.
Это че же тако? Ни проходу, ни проезду от них добрым людям! ...
     Наконец  распахнулась  дверца  самолета.  Чалдоны-молодцы  давнулись  у
лесенки и внесли друг дружку  в  салон самолета, отринув  в  сторону женщин,
среди которых две были с детьми.
     -- Экие  кони, язвило бы вас! Экие бойкие  за  вином  пластаться да баб
давить!  --  ругалась молодуха, подсобляя  женщине с  ребенком подняться  по
лесенке. Довольнехонькие собой мужички и  парни  с хохотом, шуточками удобно
устраивались  на  захваченных местах,  подковыривали  ротозеев.  Я пропускал
женщин вперед -- как-никак  Высшие  литературные  курсы в Москве кончил, два
года в  общежитии литературного института обретался --  хватанул этикету и в
результате остался  без места. Билет был, я был, самолет был, а места нет, и
вся недолга --  пилоты прихватили знакомую девицу до Чуши и упорно меня  "не
замечали".  Я простоял всю  дорогу средь  салона,  меж сидений,  держась  за
багажную  полочку,  и  не  надеялся,  нет, а  просто загадал  себе  загадку:
предложит мне  кто-нибудь из молодых людей место, хотя  бы с середины  пути?
Ведь приметы войны заметны на мне, так сказать, и  невооруженным  глазом, но
услышал лишь в пространство брошенное:
     -- Интеллигентов до хрена, а местов не хватат! Гай-ююю-гав!
     Мужичонка  помолотил  бы  еще  языком,  но в  открытую  дверь  самолета
высунулся  второй  пилот,  нехотя  поднялся  и, приблизившись  к  надоедному
пассажиру, сказал:
     -- Будешь травить, без парашюта высажу!..
     Пилот  прицепил  меж  сидений  неширокий  ремень,  похожий  на  конскую
подпругу,  кивнул мне,  предлагая,  должно  быть,  садиться.  Я вежливо  его
поблагодарил.  Буркнув:  "Была бы честь  предложена", --  пилот  удалился  в
кабину.
     Мужичонка  послушно  унялся.  Куриная  его  шея,  изветвленная  жилами,
сломилась, голова, напоминающая кормовую турнепсину, закатилась меж сиденьем
и стенкой самолета, потряхивалась, стуча о борт.
     Пассажиры  все  тоже задремали.  Самолет  шел  невысоко,  трещал хоть и
громко, но миролюбиво,  по-свойски и, когда  проваливался  в  яму и, натужно
гудя,   выбирался  из  нее,  чудилось  какое-то   извинительное  хурканье  и
дребезжанье, словно  бы  он отряхивался  на ходу от прилипшего облака,  беря
новый рубеж в гору.
     Я перевел  дух  -- как все-таки  липучи, надоедны пьяницы  и как стыдно
видеть и слышать ерников, в особенности  пожилых, мятых жизнью, выставляющих
напоказ свою дурь.
     Подкузьмили  меня летаки,  место заели. Но не  бывает худа  без  добра:
самолет почти все время летел над Енисеем и, стоя на ногах, сколько красот я
увидел в оконце! Уроженец горных мест, я и не  знал, что по  среднему Енисею
простираются неоглядные  заболоченные низины  с  редкими  худыми  лесами,  с
буроватыми болотами  и  желтыми  чарусами средь  них. Пятна и борозды озер с
рябью утиных табунов, с  белыми искрами лебедей и чаек  возникали под  левым
крылом в то время, как под правым, гористым  берегом  красным крохалем бежал
навстречу красный бакен и над ним, наклоненные, рыжели утесы или выломы гор,
меж которыми по щелям, цепляясь друг за дружку, бежали кверху деревья, желто
пенящаяся  акация, жимолость, бересклетник и  белопенная таволга. Добравшись
до  верху, одно  какое-нибудь дерево  раскидывало  там просторно  и  победно
ветви.  Поле  реки, точно от взрывов мин, опятнанное воронками --  кружилась
вода на  подводных каргах, -- было широко и в общем-то покойно, лишь эти вот
воронки  да  царапины  от когтей  каменных  шиверов  и  в  крутых  поворотах
сморщенная,  как бы бороной задетая, гладь только и оказывали, что внизу под
нами все  же не поле,  а река, наполненная водой  и неостановимым движением.
Приверхи  чубатых  островов пускали стрелы продоль воды,  лайды там  и  сям,
отделившиеся от реки  светлыми, ртутно-тяжелыми рукавами, катились в  леса и
терялись в них.
     Просверки  серебра  и  золота на воде,  клочок  ярко  белеющей  пены на
горбине реки,  скоро оказавшийся  теплоходом;  песчаные отмели,  облепленные
чайками, с  высоты  скорее  похожими на  толчею  бабочек-капустниц;  вороны,
скучающие над  обсыхающим таем, в котором им всегда остается пожива;  шалаш,
наскоро крытый еловой корою; на зеленом мыске костерок, пошевеливающий синим
лепестком дыма, при виде  которого защемило сердце, как всегда, захотелось к
этому костерку, к рыбакам, кто бы они ни были,  как бы ни жили  в городу,  у
реки непременно приветны и дружелюбны. Вон  они глядят из-под  руки на  нас,
маленький  рыбак в  оранжево-черных  плавках  перекладывает  удилище,  чтобы
махнуть рукой самолету; даль и близь, вечность и миг, -- страх и восторг  --
как все-таки непостижим всем нам доступный мир!..
     -- Гражданин!  Гражданин! -- Я очнулся. За рукав меня дергала молодуха.
Всю  дорогу она  сидела, закрыв глаза, уронив на колени крупные красные руки
-- на сплаве или на скотном дворе работает. -- Посиди! -- словно в больнице,
тихим голосом предложила она, поднимаясь. -- Ноги-то остамели небось?
     --  Спасибо, спасибо! --  придержал я ее за  плечо и,  чтоб не  обидеть
отказом, дружески ей улыбнулся: -- У меня сидячая работа.
     -- А-а, --  молодуха ответно мне улыбнулась, -- в отпуск в Чуш-то или в
командировку?
     Я сказал ей, зачем лечу, и она опечалилась.
     -- Знаю  я  твово  брата. Шоферил он в  совхозе. Худой  сделался, шибко
худой. Узнаешь ли?
     Бедами и  горем  точенная, по-женски чуткая,  она не  стала больше меня
тревожить разговорами, снова  прикрыла  глаза, наслаждаясь  редким  покоем и
отдыхом, а скорее всего страдала, мучилась в себе и про себя.
     Гудел, покачивался  самолетик,  дребезжал железной  дверцей.  Вдруг его
качнуло, ровно бы предоставляя мне возможность увидеть еще раз реку и землю,
но уже  опрокинутыми  на ребро, небо в самом окошке -- протяни руку и хватай
клочья ваты из облака. Круг завершился, и самолет по наклонной  катушке реки
заскользил к поселку Чуш.
     С  воздуха  Чуш  похож  на  все приенисейские  селения,  разбросанные в
беспорядке, захламленные,  безлесые, и если  бы не колок тополей, когда-то и
кем-то посаженных  среди поселка,  не  узнал бы  я  его.  Вокруг  поселка за
речкой,  в устье,  разжульканном  гусеницами,  раскинулся,  точнее  сказать,
присоседился к широкой поляне, заросшей курослепом, сурепкой и одуванчиками,
чушанский  аэродром  с  деревянным  строением,  нехитрым прибором  да  двумя
рядками  фонарей-столбиков.  На  аэродроме паслись  коровы,  телята, кони, и
когда наш  самолетик, зайдя с  Енисея, начал  снижаться,  целясь  носом  меж
посадочными  знаками, едва  видными из  травы, впереди самолета долго  бежал
парнишка  в   раздувающейся  малиновой  рубашонке  и  сгонял  хворостиной  с
посадочной  полосы  пегую  корову,  неуклюже,  тяжело  переваливающую  вымя.
Казалось, самолет вот-вот настигнет корову, торнет ее под норовисто поднятый
хвост, но все  закончилось  благополучно; и  парнишка, и  корова, и  пилоты,
должно  быть,  привыкли  ко  всему  тут и  как  бы  даже поиграли  немножко,
позабавлялись.
     Из   самолета   я  вышел  следом   за  пилотом,  с   выверенным  форсом
приспустившим  на правый  висок синий картуз с  эмблемой, на глаз,  глядящий
сквозь  людей  в  пространство.  Второй  пилот  волок  под  мышкой  на  волю
разоспавшегося, ничего со сна не понимающего мужичонку. Он цапался руками за
сиденья,  заплетался  ногами,  чего-то  бормотал.  Пилот  вышвырнул  его  из
самолета.  Шмякнувшись  в  траву,  мужичонка  ойкнул,  проснулся,  куражливо
потребовал  головной убор. Пилот пошарил рукой  под сиденьем, выбросил мятую
кепку  мужичонке. Хлопнув ею о колено, мужичонка ткнул кулаком  в середку  и
надел головной убор задом наперед.
     По  пути  с  аэродрома мужичонка  останавливался  возле  каждого  дома,
подробно повествуя,  как его  судили,  сколь отвалили,  как  достойно, можно
сказать,  героически вел  он себя  на суде и как  ему  славно  погулялось  в
Енисейске  в  честь  такой победы. Около  старой  дощаной будки караульщиком
местной  водокачки  стояла  баба  в  старом  пиджаке,  с  мулатски-костлявым
коричневым лицом. Поджидая мужа, который явно не спешил домой, она сжимала в
руке сырую черемуховую палку.
     -- Дамка! Дамка! Дамка! -- кликала  она. --  Иди-ко, иди-ко, я те че-то
дам!..

     Странное такое  прозвище мужичонка получил за  свой  причудливый  смех.
Один хозяин, услышав тот смех во дворе, заорал, греша на свою дворнягу:
     -- Цыть, Дамка! Цыть, пустобреха! На кого хайло дерешь?!
     Дамка  в Чуши, да и на белом свете очутился по недоразумению. В  первом
случае  мать,  обсчитавшись  в  сроках, зачала  его,  во  втором  расписание
подвело. Завербовавшись в Игарку на  Карскую, Дамка  кутил дорогой, пропивал
подъемные. В  Чуши побежал на берег  за вином, в очереди затрепался, пароход
сократил стоянку, и он от него отстал. На местном катере вернулась в Чуш его
бедолажная супруга, ни слова не говоря, выхватила  полено и дубасила мужа до
тех пор, пока  не выдохлась.  Воткнув полено обратно в  поленницу,  она  еще
пнула мужа, села на дрова  и стала громко причитать,  обсказывая  незнакомым
людям свою горькую жизнь.
     Пестрому населению Чуши Дамка  пришелся ко двору -- всю жизнь сшибающий
бабки, он не мог быть чушанцам угрозой в  смысле  наживы, он даже дополнил и
разбавил  своим  ветреным нравом  и плевым отношением к  богатству угрюмый и
потаенный сброд. Дамку презирали, но терпели, забавлялись им, считали его да
и всех  прочих людей  простодырками, не умеющими жить,  стало  быть, урвать,
заграбастать, унести в свою избу, в подвал, в потайную яму со льдом, которая
есть почти в каждом чушанском дворе.
     Не  очень-то  подходил поселок Чуш  и они  поселку,  Аким с Колей, люди
нервного, но бескорыстного нрава, да было угодно судьбе, чтобы родня Колиной
жены, гулевая,  нахрапистая, у которой уже  двое  молодцов-сыновей  отбывали
срок за  поножовщину,  оказалась уроженцами именно этого и никакого  другого
поселка.
     Ребятишки-племяши играли возле  дома  в  лапту, узнали меня,  бросились
было навстречу и остановились в отдалении, нерешительно улыбаясь. Я подошел,
поцеловал их в запыленные  мордахи, чем смутил обоих до невозможности -- эти
младые  сибиряки к нежностям не приучены. Схватившись за ручку чемодана, они
упрямо его тянули, каждый в свою  сторону. На  окне  колыхнулась  занавеска,
мелькнуло  заспанное и  оттого  совсем  узкоглазое лицо  Акима. Он всплеснул
руками  и,  босой,  всклокоченный,  вляпываясь  пятками  в  куриный   помет,
вывалился из избы.
     -- Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Вот дак да!  -- колесил он мне навстречу и сокрушался
на ходу:  -- Аэропорт одно свое: "Не знаем, когда самолет. Не знаем..." Ночь
на  реке полоскался,  ухлопался. На  половики  прилег, и  готово... Вот  дак
встретили гостя! Вот дак да!
     -- Как Коля-то?
     -- Увидишь сам.
     Коля пробовал подняться с кровати, делал  он это чудно: сначала ловил в
воздухе рукой конец невидимой веревки, пытаясь ухватиться за него и затем уж
подтянуться, взнять  себя. Раскидал  по свету своих детей папа, развеял,  но
жесты его, привычки, особенно к вину, не во  всех  нас, но  продолжились. Не
поймавшись "за веревку", Коля опал на подушку, прижал к глазам руку, до того
исхудалую, что она раздвоилась в запястье.
     -- Вот... заболел, падла! Видно, помирать...
     Многое забудется,  уйдет  из  памяти,  но тот детски беспомощный  жест,
слова,  грубостью  которых брат  хотел пришибить свою беспомощность, унизить
болезнь, -- останутся. И чувство вины останется, на этот раз особенно острое
оттого, что брат моложе меня  на десяток лет,  я  прошел  войну и уцелел,  в
жизни видел много  худого, но еще больше хорошего. А что  видел он? С девяти
лет таскался по тайге  с  ружьем, поднимал из ледяной воды сети, наживлял на
ветру, на холоде  переметы,  рубил  майны во льду,  делал то,  что не  хотел
делать  наш  развеселый  папа, -- кормил  им брошенных  детей  и  потому так
страстно,  порой слепо любил и баловал он своих  ребятишек,  словно за  себя
выплачивая  им  недополученную  любовь  или  предчувствуя,  что  жить  им  в
сиротстве, и не повторят ли  они  его долю, не натаскаются  ль  по свету, не
надорвут ли здоровье, не собьются ли с пути?
     Вечером,  когда пришли  из медпункта делать  наркотический  укол,  Коля
сказал Акиму:
     --  Идите!  Витя  Енисей любит.  Какой вам тут  интерес  со мной? --  И
дрогнул  губами,  отвернулся --  не  любил  он себя  поверженного,  слабого.
Бегучий, услужливый, он бы сейчас в  лодку да по реке нас, встречь  волнам и
ветру, да на Опариху бы...
     На горке, возле магазина "Кедр", от которого спускалась ломаная лесенка
к дебаркадеру,  собралась молодежь -- цвет поселка Чуш. Название поселка мне
еще  в прошлый  приезд  пытались  объяснить  старожилы:  на Оби,  невдали от
которой берет начало и выходит к Енисею река Сым,  местные рыбаки любят есть
парную стерлядь -- нарежут ее, почти  еще живую, посыплют солью и  перцем да
под водку  и  наворачивают -- нехитрое это блюдо называется  чушь. Не оттуда
ли,  не  с Оби  ли, приплыло название? Но  чушь  здешние жители не едят, они
предпочитают малосольную стерлядь. Дальше на  север рыбу потребляют и сырую,
свежую, почти  живую сагудают,  говоря  по-местному,  охотней  всего  белую:
омуля, муксуна, нельму. Название поселка скорей всего произошло от того, что
когда-то по границе  Сыма была  окраина  енисейского  земледелия и так много
водилось тетеревов  возле  полей, что  веснами кипели проталины от дерущихся
петухов  и  слышалось  воинственное  чуф-фыш,  которое  издали  сливалось  в
сплошное  чушшшш!  Чушшшш!  Чушшшш!  Как бы там  ни было, а  имя  старинного
поселка западало в память сразу и навсегда.
     Вверх и вниз по реке поселок отделяли от  луговин,  полей, болот и озер
две речки, одна из которых летом пересыхала, другая была подперта  плотинкой
на пожарный случай  и  сочилась  зловонной жижей. В гнилой прудок  сваливали
корье, обрезь с лесопилки, дохлых собак, консервные банки, тряпье, бумагу --
весь хлам.
     В  центре  поселка,  возле  тех самых  тополей,  которые  прежде  всего
виделись хоть с парохода, хоть  с самолета, была сколочена танцплощадка, под
настилом которой, наполовину сорванным, клались курицы, и пьянчуги лазили на
брюхе  под  танцплощадку,  выкатывали  оттуда  яйца  на закусь.  В  бурьяне,
разросшемся  в  углах  изломанной  ограды,  окаймлявшей территорию  "парка",
курицы даже парили цыплят,  а были когда-то здесь ворота, продавались билеты
на танцплощадку,  но ни в  горсть, ни  в сноп шло дело,  никто на билеты  не
хотел  тратиться:  руша финансовые устои, парни  перемахивали через ограду и
перетаскивали за собой партнерш.
     Танцы прекратились, обмерла музыка.  Крашеные ворота  со словами "Добро
пожаловать!" кто-то утащил  на  дрова. Общественная жизнь  пришла  в упадок.
Парк  оккупировали козы, свиньи,  куры,  играли  тут ребятишки  в прятки;  в
поздний  час  под  тополями  можно было слышать игривые  смешочки, страстные
стенания, подивоваться  разноцветьем нейлоновых  гультиков  и  ослепнуть  от
непорочной  свежести нагих  и  свободных  тел --  ночь тут  летом  хоть и  с
комарами, но светлая, теплая, располагающая к грешным вольностям.
     Парк с  тополями, с дедами-репейниками, с  кое-где уцелевшими  звеньями
ограды, с  кругляшом  сиротливой  танцплощадки, если  смотреть  с  реки,  от
пристани, был  вроде задника декорации. Слева, на  возвышении  яра горбилась
тесовой  крышей столовая, к  которой примыкало  здание  с  мачтой  и  пучком
проводов,  протянутых  в  просверленные  дыры, -- пристанский  пункт  связи,
огражденный табличкой: "Вход посторонним воспрещен". Однако в комнате пункта
связи, запыленной, продымленной, вечно околачивался вольный народ, отставший
от теплохода или  дожидающийся его, потому что дебаркадер на ночь запирался,
шкипер  со  шкиперихой,  блюдя порядок  и  чистоту,  людей с него гнали  под
предлогом борьбы с  бродяжничеством, и весь свет, кроме сигнальных  фонарей,
выключали,  подпуская  пассажиров к кассе,  в  камеру хранения и  к весам за
полчаса до прихода судов.
     Справа,  все  на  том   же  яру,  над  выемкой  пересохшего  ручья,  на
вытоптанном взлобке, похожем на могильный холм,  насупленно темнело мрачное,
свиньями  подрытое помещение  с закрытыми  ставнями  и замкнутыми на широкую
железную полосу дверьми, так избитыми гвоздями, что можно было принять их за
мишень,  изрешеченную  дробью,  --  это  магазин  "Кедр",  самое  загадочное
помещение  поселка Чуш. Оно чем-то напоминало закрытую  церковь,  сумрачную,
холодную,  глухую  к  мольбам  людским.  Однако  свежо   белеющие  на  двери
объявления, прибитые крупными гвоздями, и мерцающий в щелях свет показывали,
что заведение живо и дышит.
     Дважды бывал  я  в поселке Чуш и  всего раз  сподобился  застать "Кедр"
открытым,  во  все  остальные  времена  липли  пластами  к  дверям  магазина
объявления, смахивающие на бюллетени  смертельно больного существа.  Сначала
короткие, несколько высокомерные: "Санитарный  день".  Затем приближенные  к
торговой специфике: "Переоценка". Следом как бы слабеющей грудью выдохнутое:
"Учет  товаров".  После  некоторой  заминки  ошарашивающий вопль: "Ревизия".
Наконец, исстрадавшейся грудью долго в  одиночку бившегося бойца исторгнуто:
"Сдача товаров".
     Гнилое мрачное  здание с крысиным визгом и мышиным писком располагало к
делам и  мыслям темным, к действиям недружелюбным. Наглухо  запертый "Кедр",
сносящийся  с  миром  посредством  кратких  бюллетеней   да  задней  дверью,
загороженной  ящиками, всегда  жил  напряженно. В нем  беспрестанно менялись
завы и продавцы, прямо из-за прилавка  отправляясь за  тюремную  решетку  по
причине  плутней  и  лихоимства,  зато  не  менялся товар  и  равнодушное  к
покупателю отношение, имевшего наглость иной раз беспокоить местную элиту, в
которую  давно  и   прочно  зачислили  себя  работники  сельского  прилавка,
просьбами насчет какого-то стирального порошка,  замазки для  окон, школьной
формы, модной  обуви,  платья,  пальто.  Находились даже  такие наглецы, что
хотели купить зубную  щетку  и пасту. В Чуши -- пасту!  Как  вот работать  с
таким народом? Его родитель тележного скрипу боялся, а он, морда чалдонская,
пасту  требует! Лучше и  не  работать!  Потому-то  большую часть  вешалок  в
"Кедре" занимают телогрейки  и наряды образца этак сороковых  -- пятидесятых
годов  -- все старо, пыльно, засижено мухами. Зато  самые  жгучие  новости и
сплетни черпались именно в "Кедре".
     Но   сколько   радости,  сколько   бодрости   чушанцам   от   динамика,
установленного на крыше пристанского узла связи. Орет он дни и ночи, извещая
о движении жизни в стране  и по всем  земным континентам,  тревожит музыкой.
Вечером  меж "Кедром" и столовой  прогуливается молодежь,  томясь  ожиданием
пассажирского  теплохода,  лелея  надежду,  что с  прибытием  его что-нибудь
случится, кто-нибудь приедет в гости, может, драка  будет.  И хотя закон  об
алкоголизме  вступил в  полную силу, все точки со  спиртным закрыты, местный
милиционер лично проверил, точно ли они заперты, все равно много  народу под
большим  "газом". Мужики,  пившие на  бревнах  возле воды, уже посваливались
которые. Держался Дамка. Видать, он уже "соснул минуту"; держался Командор и
Грохотало.  Ну, этих героев разве что  гаубицей свалишь. Доносился с бревен,
от  реки оживленный говор, то  и дело раздавалось: "Гай-юююю-гав!" -- должно
быть, Дамка вещал про поездку в Енисейск.                                                           
 Читать  дальше  ...    

***   Природа, пейзаж, фото из интернета (103).jpg

***

***    Старшой... Зимовка, Виктор Астафьев

  ***  Из книги (В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги 

***  ... Из книги 02(В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги  

***    Иллюстрации художника В. ГАЛЬДЯЕВА к повествованию в рассказах Виктора Астафьева "Царь-рыба" 

***    Бойе 01

***   Бойе 02

***    Бойе 03 

***    Капля 01 

***    Капля 02 

***   Не хватает сердца 01

***     Не хватает сердца 02 

***   Не хватает сердца 03

***    Не хватает сердца 04 

***   Дамка 01

***    Дамка 02

***   У Золотой карги 01

***    У Золотой карги 02 

***   Рыбак Грохотало 01

***    Рыбак Грохотало 02

***   Царь-рыба 01 

***         Царь-рыба 02

***   Летит чёрное перо

***      Уха на Боганиде 01

***    Уха на Боганиде 02

***     Уха на Боганиде 03 

***            Уха на Боганиде 04 

***    Уха на Боганиде 05 

***        Поминки 01

***     Поминки 02

***     Туруханская лилия 01

***   Туруханская лилия 02

***         Сон о белых горах 01

***    Сон о белых горах 02

***      Сон о белых горах 03

***   Сон о белых горах 04 

***   Сон о белых горах 05 

***      Сон о белых горах 06

***    Сон о белых горах 07 

***      Сон о белых горах 08 

***    Сон о белых горах 09 

***    Нет мне ответа 

***     Комментарии

***

***

***

***

***

***  ПОДЕЛИТЬСЯ

***

Просмотров: 147 | Добавил: sergeianatoli1956 | Теги: художник В. ГАЛЬДЯЕВ, чтение, повествование в рассказах, Дамка, Страницы книги, текст, Царь-рыба, книга, Дамка 01, Виктор Астафьев | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: