Главная » 2018 » Октябрь » 7 » Капля 01( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть первая)
11:54
Капля 01( Виктор Астафьев. Повествование в рассказах " Царь-рыба". Часть первая)

***   

***

Капля

 


     Заманил  речкой  Опарихой Коля,  а сам чего-то  тянул  с отъездом. "Вот
Акимка  явится, и двинем", --  уверял  он,  то и  дело выскакивая  на  берег
Енисея, к пристани.
     Аким  --  закадычный  друг братана --  уехал  в Енисейск вербоваться  в
лесопожарники и, как я догадался, решил "разменять" подъемные, потому что не
любил таскать за собою какие-либо ценности.
     Я коротал время возле поселка, на галечном мысу,  названном  Карасинкой
--  хранились здесь цистерны с совхозным горючим, отсюда название, -- таскал
удочками  бойких чебаков и речных  окуней,  белобрюхих, яркополосых, наглых.
Шустрей их были только ерши -- они не давали никакой рыбе подходить к корму.
     Днем мы купались и загорали под солнцем, набравшим знойную силу, лето в
том году было жаркое даже на Севере и вода, конечно, не такая, как на Черном
море, но окунуться в нее все-таки возможно.
     По причине  ли  сидячей работы,  оттого  ли, что курить  бросил,  тетки
уверяют  --  в  прадеда  удался,  прадед пузат был,  --  тучен  я  сделался,
стеснялся себя такого и потому уходил купаться подальше от  людей. Стоял я в
плавках на мысу Карасинке, не отрывая взора от удочек, услышал:
     -- Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Это скоко продуктов ты, пана, изводис?! Вот дак пузо!
Тихий узас!
     По Енисею на лодке сплывал паренек в светленьких и жидких волосенках, с
приплюснутыми  глазами и  совершенно простодушной на тонкокожем, изветренном
лице улыбкой.
     По  слову  "пана", что значит  парень,  и по выговору, характерному для
уроженцев нижнего Енисея, я догадался, кто это.
     -- А ты, сельдюк узкопятый, жрешь вино и не закусываешь, вот и приросло
у тебя брюхо к спине!
     Парень подгреб лодку к  берегу, подтянул ее, подал мне руку -- опять же
привычка человека,  редко видающегося с  людьми, обязательно здороваться  за
руку,  и лодку  непременно поддергивать  -- низовская привычка: при северном
подпружном ветре вода в реке прибывает незаметно и лодку может унести.
     -- Как это ты, пана, знас, што я сельдюк? -- Рука сухожильная, жесткая,
и весь "пана" сухощав, косолап, но сбит прочно.
     -- Я все про тебя знаю. Подъемные вот в Енисейске пропил!
     Аким удивленно заморгал узенькими глазками, вздохнул покаянно:
     -- Пропил, пана. И аванец. И рузье...
     -- Ружье?!  За пропитое  ружье раньше  охотников пороли. Крестьянина за
лошадь, охотника за ружье.
     -- Кто теперь пороть будет? Переворот был, свобода! -- хохотнул  Аким и
бодро скомандовал: -- Сматывай поживее удочки!..
     И  вот мы катим по Енисею к незнакомой  речке Опарихе.  Мотор у братана
древний, стационарный, бренчит громко, коптит  вонько,  мчится "семь верст в
неделю, и только кустики мелькают". Опять же, нет худа без добра и добра без
худа  -- насмотришься на  реку,  братца с  приятелем наслушаешься. Зовут они
себя хануриками,  и слово это  звуком ли,  боком ли каким  подходило  к ним,
укладывалось, будто кирпич в печной кладке.
     Аким сидел  за  рулем -- в  болотных  сапогах, в телогрейке нараспашку,
кепчонку  на  нос насунул, мокрую сигаретку сосал.  Коля тоже в  сапогах,  в
телогрейке и все  в той  же  вечной своей кепчонке-восьмиклинке,  которая от
пота, дыма и дождей, ее мочивших, сделалась земляного цвета. Под телогрейкой
у Коли пиджачишко, бязевая  рубаха -- привычка охотников и рыбаков: на реке,
в тайге, в лодке быть "собранным" -- плотно одетым в любое время года.
     Брат  узенько лепился  на  беседке  посреди длинной  лодки, мы с  сыном
против него, на  другой.  Громким  голосом,  рвущимся  из-за шума ли мотора,
из-за  перебоев  ли  в  дыхании,  Коля  повествует  об  охотах,  рыбалках  и
приключениях, изведанных ими. Знакомы они с Акимом еще с Игарки. Дружок и  в
Чуш  притащился следом, живет в доме Коли, и  хотя  Коля и одногодок "пане",
однако хозяин  женатик и потому  журит Акима, и  тот "слусается  товарисса",
если трезвый.
     Слушая  Колю,  сын  мой уже  не  раз  падал  со скамейки.  Аким  у руля
одобрительно улыбался, понимая, что речь идет о них.
     ...За  Опарихой, непроходимой для лодки, есть речка Сурниха, по которой
осенью,  когда  вздует  речку,  можно  где  волоком,  где  шестом  подняться
километров на двадцать, а там рыбалка-а-а! Забрались парни в глубь тайги, на
Сурниху.  Устали до  того, что  ноги подламываются.  Но Аким  все  равно  не
удержался, перебрел  на порожек, лег на  камень,  долго глядел в воду, потом
удочку   забросил.   Только  забросил,  тут  же   хариуса  поднял,  темного,
яркоперого.  "Пор-р-рядок!" -- заорал. Ну а друг  разве утерпит! И давай они
шуровать, не поевши, не поспавши. Забросят  и подымут, забросят и подымут то
хариуса, то ленка. В азарт вошли, про все забыли, а ведь опытные таежники --
знают: сперва отаборись, разбей стан, устройся, и тогда уж за дело.
     Чего на  скорую руку,  тяп-ляп  сделаешь,  тяп-ляп  и  получится. Когда
"попробовать"  решили,  вынули туесок  с  червями,  взяли с собой  только по
щепотке, что она, щепотка-то, при таком клеве -- была и нет!
     --  Колька! --  крикнул  Акимка  с порога,  рыбачивший  пониже  его,  в
кружливом пенистом омутке. -- Черви кончились. Во берет! Сходи, позалуста!
     Оставив удочку с жилкой ноль  шесть и  двумя пробками, чтоб было видно,
когда заклюет, братан подался к брошенным под кусты манаткам. Цап-царап -- в
туеске  ни  одного червяка! В  тайге  их  не найти  --  мох,  сырь,  местами
мерзлота, какой  тут  червяк выживет? Значит, накрылась  рыбалка!  Накрылись
труд  и старания. Валидол сосал,  глаза  на лоб лезли, когда тащил  лодку по
речке, и вот крах жизни.
     -- Акимка, падла! Кто-то всех червей спер!..
     --  Сто  ты, сто ты, пана!  -- взревел Акимка  и запрыгал  по  камням к
берегу,  поскользнулся, упал  в  речку, начерпал  в сапоги. Туесок он  тряс,
щупал,  лицо  в  него  засунул -- нету  червей.  У  Коли от потрясения  губы
почернели.
     -- Сто  же это!  Сто же  это!  --  чуть не плача,  повторял Акимка.  --
Озевали нас! Кержаки озевали! Дружишь с имя, привечаешь... -- И вдруг Акимка
смолк, увидев на пеньке черного  дятла --  желну. Сидит, клюв чистит. Дальше
еще  один  --  клиноголовики,  муж  с женой, видать.  Такие  оба  довольные.
Почистились, дремать пробуют после обеда. Еще с речки слышал Акимка, как они
перекликались  тут, квякали озабоченно, потом  на весь лес стоном стонали --
песня у  них  такая  --  напировались,  весело  им. "А-а,  живоглоты! Поруху
сделали! Теперь  тувалет!"  -- Аким сгреб ружье и картечью в  дятла.  Близко
стрелял, отшибло бедной птахе голову. Вторая желна застонала, запричитала на
весь лес, черно умахивая  в  глубь  тайги. Акимке мало, что расшиб  из ружья
птаху, он еще схватил  дятла за крыло и шмякнул его в воду, как тряпку. Коля
замахал  руками, замычал,  валидолину выплюнул  и бултых в  речку  следом за
дятлом. "Все! -- ужаснулся Аким.  -- Спятил кореш!" Хотел  бросаться спасать
его, но  Коля где  плавом,  где бродом  догнал  дятла,  выловил  и на берег,
повторяя:
     -- Вот оне! Вот оне!..
     Акимка глянул: черви, будто из копилки, вылезают из дятла и разбежаться
метят.  Другую  желну  Аким долго  караулил, выставил  туес на пенек. Явился
разбойник, не запылился. Аким прибил дятла аккуратно, да в  брюхе прожоры от
червей мало что осталось.  Попробовали рыбачить  на птичьи потроха.  Хариус,
особо ленок брал безотказно, и наловили друзья два бочонка отборной рыбы. На
всю зиму  обеспечились, однако  с  тех пор рот в  лесу не открывали и червей
берегли пуще хлеба.
     ...Долго ли, коротко  ли  мы  плыли,  и привез нас  моторишко  к  речке
Опарихе,  отстучал,  отбренчал,  успокоился,  пар  от  него,  перекаленного,
горячий валит, водой брызнули с весла -- зашипело.
     Аким  в  который раз предлагает  уйти на Сурниху. Но мне чем-то с устья
приглянулась  Опариха,  главный заман в том, что людей  на  ней не бывает --
труднопроходимая речка.
     -- Смотри, пана,  не  покайся, -- предупредил Аким,  и мы пошли сначала
бойко, но как залезли в переплетенные, лежащие на земле тальники, то и понял
я сразу, отчего опытные таежники долго обходили эту речку стороной, -- здесь
самые что ни на есть  джунгли, только сибирские,  и называются  они точно  и
метко -- шарагой, вертепником и просто дурниной.
     Версты  две  продирались  где  ползком, где  на  карачках,  где топором
прорубаясь,  где по кромке осыпного яра. И вот  уж дух из нас  вон! Гнуса  в
зарастельнике тучи, пот течет по лицам и шее, съедает солью противокомариную
мазь.
     Наконец-то шиверок! И сразу крутой поворот, ниже которого речка подмыла
берег, навалила кустов  смородины, шипицы, всякого гибника, две старые осины
и  большую  ель. Место -- лучше не придумать! Коля зашел на  камни шиверка и
через  голову  пульнул  под кусты,  на глубину  толстую леску  с пробками от
шампанского. Я подумал, что после  такого всплеска  и при такой жилке ему не
только  хариус, но  и крокодил,  обживись он в  этих студеных водах, едва ли
клюнул бы, но не успел завершить свою мысль, как услышал:
     --  Е-э-э-эсь!   --   Жидкое,  только  что  срубленное  братом  удилище
изгибалось былкой под тяжестью крупного хариуса.
     Все  мы заторопились  разматывать  удочки,  наживлять  червей, и  через
минуту  я  услышал  бульканье, шлепоток  и  увидел, как от упавшей с  берега
осинки  сын  поднимает ярко  взблескивающего на свету  хариуса. Все  во  мне
обмерло:  берег  крутой, опутанный кустами, сын  никогда еще не ловил такого
крупного  хариуса,  хотя  спец он по ним, и  немалый.  Он поднял  рыбину над
водой, но, привыкший рыбачить на  стойкую  бамбуковую удочку, позабыл, что в
руках  у него  сырой черемуховый  покон,  -- рыбина  разгулялась  на  леске,
ударилась о  куст и оборвалась в  воду. Очумело выкинувшись  наверх,  хариус
хлопнул сиреневым хвостом по воде и был таков!
     Потоки  ругательств,  среди  которых  "растяпа" было  едва ли не  самое
нежное, обрушил папа на голову родного дитяти.
     Аким,  стоявший  по  другую сторону речки,  не выдержал, заступился  за
парнишку:
     -- Что ты пушишь парня? Было бы из-за чего! Наудиим иссе! -- и выдернул
на берег серебрящегося хариуса. -- Во, видал!
     А я-то  думал, что  на  его  удочку и вовсе уж  никто не попадется,  --
удилище  с  оглоблю, жилка  --  толще не продают, поплавок из пенопласта,  с
огурец величиной,  крючок в самый раз для широкой налимьей пасти. Я перестал
ругаться,  пошел  искать "хорошее" место, не найдя  какового,  на  уральских
речках, к примеру,  хариуса не поймаешь. Загнали его там, беднягу, в угол, и
таких он  страхов натерпелся,  что сделался недоверчивым, нервным и,  прежде
чем  клюнуть, наденет очки, обнюхается,  осмотрится, да и шасть  под корягу,
как распоследний бросовый усач или пищуженец.
     С  берега упал  кедр, уронил  собою несколько  рябинок  и вербу.  Палые
деревья образовали  что-то вроде  отбойной запруды,  и  там, где  трепало их
вершины, кружил, хлопался водоворот --  непременно должна здесь стоять рыба,
потому  что  ловко  можно было  выскакивать из ухоронки за кормом, но  самая
хитрая,  самая прожорливая  рыба, по моему разумению, должна стоять у комля,
точнее, под  комлем кедра, в  тени  меж обломанными  сучками и вилкой корня.
Темнел там вымытый омуток, в нем неторопливо кружило мусор, значит, и всякий
корм. Требуется уменье  попасть  удочкой  меж бережком и ветками  кедра и не
зацепиться,  но  все  на тех  же  захламленных  речках Урала,  где хариус  и
поплавка боится, навострился наш  брат видеть поклевки вовсе  без каких-либо
поплавков  -- впритирку  ко  дну, в  хламе  и  шиверах  проводит крючок  без
зацепов, добывая  иногда на ушицу рыбы, каждая из коих  плавает с порванными
губами иль кончила противокрючковые курсы.
     Севши под кустик  шиповника, я  тихо пустил у ног в струйку  крючок  со
свежим  червяком,   дробинкой-грузильцем  и   чутким  осокоревым   поплавком
уральской конструкции --  стоит даже уклейке понюхать наживку, поплавок нырь
-- и  будьте здоровы!  Поплыл мой поплавок. Я  начал удобней устраиваться за
кустом,  глянул --  нет поплавка,  "Раззява! -- обругал  я  себя.  -- Первый
заброс  -- и  крючок  на  ветках!"  -- Потянул легонько, в удилище  ударило,
мгновенье -- и у ног моих, на камнях забился темный хариус, весь в сиреневых
лепестках, будто весенний цветок прострел.
     Я  полюбовался рыбиной, положил  ее в старый портфель, который дал  мне
Коля вместо сумки, уверенный, что ничего  я не поймаю, сделал еще  заброс --
поплавок не успел  дойти  до ствола кедра, его качнуло и  стремительно,  без
рывков  повело вбок и вглубь --  так  уверенно берет только  крупная рыба. Я
подсек, рыба уперлась в быстрину, потащила леску в стрежень, но я стронул ее
и с ходу выволок на  камни. Ярко, огненно сверкнуло на камешнике, изогнулось
дугой, покатилось, и я, считающий себя опытным и  вроде бы солидным рыбаком,
ахнув, упал на рыбину, ловил ее под собою, пытался удержать в руках и не мог
удержать.  Наконец мне удалось  ее отбросить от  воды, прижать,  трепещущую,
буйную,  к земле. "Ленок!" -- возликовал я,  много лет уже  не видавший этой
редчайшей  по красоте  рыбы  -- она обитает в  холодных  и  чистейших  водах
Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока, где ленка  называют гольцом. На Урале
ленка нет.
     Вам доводилось  когда-нибудь видеть вынутую из кузнечного горна  полосу
железа? Еще не совсем остывшую, на концах и по  краям еще красную, а с боков
уже сиренево и сине отливающую? Сверх того, окраплена рыба пятнами, точками,
скобками, которые гаснут на глазах. Ко  всему этому еще гибкое, упругое тело
--  вот он каков,  ленок! Как  и всякое чудо природы, прекрасный  ее  каприз
сохраняется только "у себя дома". На моих  глазах такой боевой, ладный ленок
тускнеет, вянет и успокаивается не только сила его, но и окраска. В портфель
я кладу  уже вялую,  почти отцветшую рыбину, на которой остался лишь отблеск
красоты, тень заката.
     Но  человек есть человек,  и  страсти  его необоримы.  Лишь  слабенькое
дуновение грусти  коснулось моей души, и тут же все пропало, улетучилось под
напором азарта и душевного ликования. Я вытянул из-под комля еще пару ленков
и стал осваивать стрежину за вершиной кедра, где  хариусы стояли отдельно от
стремительных,  прожорливых ленков, надежд  на  совместный прокорм почти  не
оставляющих,  и  поднял несколько  рыбин.  Я был  так  возбужден и  захвачен
рыбалкой, что забыл про комаров, про братана, про родное дитя.
     -- Папа!  --  послышался голос сына. -- Я  какого-то странного  хариуса
поймал!  Очень красивого! --  Я объяснил сыну, что это за  рыба, и узнал  --
кроме  ленка,  сын  добыл  еще   четырех  хариусов,   да  каких!  Парень  он
уравновешенный, немного замкнутый, а тут, чую, голосишко дрожит, возбудился,
поговорить охота. -- У тебя как?
     Я показал ему большой палец и скоро услышал:
     -- Я снова ленка поймал!
     -- Молодец!
     Надо мной зашуршало, покатилась земля, и я увидел на яру Акима.
     -- Ты  се здесь делаешь? Ково ты  здесь  добудешь?  --  Я поднес к носу
сельдюка  портфель, и  Аким схватился  за  щеку:  -- Ё-ка-лэ-мэ-нэ-э! Это се
тако, пана!? -- жаловался он подошедшему Коле. -- Оне таскают и таскают!..
     -- Пушшай таскают! Пушшай душу порадуют! Натешатся!..
     -- Ты бы, -- сказал я Акиму, -- канат вместо жилки привязал да поплавок
из полена сделал и лупцевал по воде...
     Тут  я выхватил  еще одного  хариуса  из  такого места, где, по  мнению
Акима, ни один нормальный рыбак не подумал бы рыбачить, а нормальная рыба --
стоять.  Сельдюк махнул рукой: "Чего-то  нечисто тут!" -- и пошлепал дальше,
уверяя,  что все равно всех обловит. За поворотом он запел во всю головушку:
"Не тюрьма меня  погубит, а сырая мать-земля..." Коля хохотал, перебредая по
перекату  через речку, говорил,  что  сельдюк узкопятый в  самом  деле  всех
обловит, убежит вперед, исхлещет речку, разгонит все, что есть в ней  живое,
и если не встретится дурная рыба, обломает вершинку удилища, смотает на  нее
леску,  натянет  на ухо  полу телогрейки и  завалится спать.  Его и комар не
берет, за своего принимает.
     Следом  за  Акимом  подался  дураковатый  и прожорливый кобель  Тарзан.
Кукла,  хитренькая  такая  сучка, верная  и  золотая  в пушном  промысле, не
отходила от  Коли, сидя чуть в отдалении, утиралась лапкой, смахивала с носа
комаров. Почему Тарзан привязался к Акиму -- загадка природы. Чего только не
вытворял  над  Тарзаном  сельдюк!  И  ругал его,  и  гонял его,  если  давал
мелконькую  рыбку слопать, непременно  с  фокусом  --  зашвырнет  ее  в гущу
листьев копытника и понукает:
     -- Усь! Усь, собачка! Лови рыбу! Хватай!
     Тарзан  козлом  прыгал  в зарослях, брызгал  водой,  преследуя рыбешку,
часто отпускал добычу и, облизнувшись,  ждал подачку -- рыбу  он  любил пуще
сахара.
     Я уж  устал хохотать, а сын мой --  хлебом не корми, дай посмеяться, --
вместе с Тарзаном таскался за Акимом, любовно смотрел ему в рот.
     -- Акимка! -- строжась, кричал Коля. -- Скоро уху варить, а у нас че?
     Аким не отзывался, исчез, подавшись вверх по речке.
     И мы углубились  по Опарихе. Тайга темнела, кедрач  подступил вплотную,
местами  почти смыкаясь над речкой. Вода делалась  шумной, по  обмыскам и от
весны оставшимся проточинам росла непролазная  смородина, зеленый дедюльник,
пучки-борщевники с  комом багрово-синей килы  на вершине  вот-вот собирались
раскрыться  светлыми зонтами. Возле  притемненного зарослями ключа, в тени и
холодке  цвели последним накалом жарки, везде уже осыпавшиеся, зато  марьины
коренья были в самой поре, кукушкины слезки, венерины башмачки,  грушанка --
сердечная  травка -- цвели  повсюду,  и  по  логам, где  долго  лежал  снег,
приморились ветреницы, хохлатки. На смену им  шла живучая трава  криводенка,
вострился  сгармошенными  листьями  кукольник.  Населяя   зеленью  приречные
низины,  лога,  обмыски,  проникая в тень хвойников,  под которыми доцветала
брусника, седьмичник,  заячья  капуста и вонючий  болотный болиголов, всегда
припаздывающее  здесь  лето трудно  пробиралось  по Опарихе  в  гущу  лесов,
оглушенных зимними морозами и снегом.
     Идти   сделалось   легче.  Чернолесье,  тальники,  шипица,   боярышник,
таволожник и всякая  шарага оробели, остановились перед плотной стеной тайги
и лишь буераками,  пустошами, оставшимися от  пожарищ, звериными  набродами,
крадучись пробирались в тихую прель дремучих лесов.
     Опариха  все чаще и круче загибалась в короткие, но бойкие излучины, за
каждой из которых перекат, за перекатом плесо или омуток.
     Мы  перебредали с  мыса на мыс, и кто был  в коротких сапогах, черпанул
уже дух захватывающей, знойно-студеной воды, до того прозрачной, что местами
казалось  по  щиколотку,  но   можно   ухнуть  до   пояса.   Коля  предлагал
остановиться, сварить уху,  потому что солнце поднялось высоко,  было парко,
совсем изморно сделалось дышать в  глухой одежке -- защите  от  комаров. Они
так покормились под  шумок,  что  все лицо у  меня горело, за ушами вспухло,
болела шея, руки от запястий до пальцев были в крови.
     Уперлись в завал.
     --  Дальше,  --  сказал  Коля,  --  ни  один местный  ханыга  летом  не
забирался, -- и покричал Акима.
     Отклика не последовало.
     -- Вот марал! Вот бродяга! Парня замучает, Тарзана ухайдакает.
     В  могучем  завале,  таком старом,  вздыбленном,  слоеном, что  местами
взошел  на нем  многородный ольховник, гнулся черемушник, клешнясто хватался
за бревна,  по-рачьи  карабкался  вверх узколистый  краснотал и  ник  к воде
смородинник.  Речку испластало  в клочья, из-под  завала  там и сям вылетали
взъерошенные, скомканные потоки  и  поскорее сбегались  вместе. Такие места,
хотя  по  ним  и  опасно  лазить  --  деревья  и  выворотни  сопрели,  можно
обвалиться, изувечиться, -- никакой "цивилизованный" рыбак не обойдет.
     Я забрался в  жуткие  дебри завала,  сказав  ребятам, чтоб они стороной
обходили это гиблое место, где воду слышно,  да не видно и все скоргочет под
ногами от короедов, жуков и тли.
     Меж выворотней,  корневищ, хлама,  сучкастых  стволов  дерев, олизанных
водою бревен, нагромождения камней, гальки, плитняка темнели вымоины. Вижу в
одной  из  них  стайку  мелочи.  Хариус  выпрыгивает  белым  рыльцем  вверх,
прощупывает мусор и короедами точенную древесную  труху. Иной рыбехе удается
поддеть губой личинку короеда либо комара, и она задает стрекача под бревна,
вся  стайка  следом.  Один  рукав  круто скатывается под  бревно, исчезает в
руинах завала, и  не скоро он, очумелый от темноты  и тесноты, выпутается из
лесного  месива.  Осторожно спускаю леску с руки,  и,  едва  червяк коснулся
воды,  из-под  бревна метнулась тень, по  руке  ударило, я  осторожно  начал
поднимать пружинисто бьющуюся на крючке рыбину.
     Пока вернулся Аким с компанией,  едва  волочившей ноги, так  он ушомкал
ее, бегая  по  Опарихе, я  вытащил из завала  несколько  хариусов,  собрался
похвастаться ими, но пана открыл свою сумку,  и я увидел там таких красавцев
ленков,  что  совсем померкли  мои  успехи, однако по количеству  голов  сын
обловил Акима, и он великодушно хвалил нас:
     -- Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Пана, се за рыбаки понаехали! Сзади,  понимас, идут и
понужают, и понужают! Тихий узас!
     Я заверил друзей-хануриков,  что со своей нахальной снастью они ничего,
кроме коряжины иль старого сапога, в местах обетованных не выудят.
     -- А мы  туды и не поедем, раз такое дело! -- в голос заявили сельдюки.
Колю я тоже звал сельдюком, потому как вся сознательная жизнь его прошла  на
Севере и рыбы, в том числе и туруханской селедки, переловил он уйму, а тому,
сколько могут  съесть рыбы  эти  мужички-сельдючки  величиной  с подростков,
вскоре стали мы очевидцами.
     Аким умело,  быстро очистил пойманную рыбу. Я подумал, подсолить хочет,
чтобы  не  испортилась.  Но, прокипятив воду  с картошкой,  пана  всю добычу
завалил в ведро, палкой рыбу поприжал, чтоб не обгорели хвосты.
     -- Куда же столько?
     -- Нисе, съедим! Проходилися, проголодалися.
     Это была  уха! Ухи, по правде сказать, в ведре почти не оказалось,  был
навар, и какой! Сын у меня мастак ловить рыбу, но ест неохотно. А я уж отвык
от рыбного изобилия, управил с пяток  некрупных, нежных хариусов и отвалился
от ведра.
     -- Хэ! Едок! -- фыркнул Аким. -- Ты на сем тако брюхо держишь?
     Вывалив рыбу  на плащ, круто посолив ее, сельдюки вприкуску с береговым
луком  неторопливо подчистили  весь  улов  до  косточки,  даже головы  рыбьи
высосали. Я осмотрел их с недоверием наново: куда же они рыбу-то поместили?!
Жахнув по пятку кружек чаю и подмигнув друг дружке, сельдюки подвели итог:
     -- Ну, слава Богу, маленько закусили. Бог напитал, никто не видал.
     -- Вот это вы дали!
     -- На  рыбе  выросли, -- сказал Коля,  собирая ложки, --  до того  папа
доводил, что, веришь -- нет, жевали рыбу без хлеба, без соли, как траву...
     -- Как не поверить! Я ведь нашему папе сродни...
     Аким,  почуяв,  что  нас начинают  охватывать  невеселые  воспоминания,
поднял  себя с земли, зевнул широко, обломал  конец удилища,  смотал на него
леску, взял  вещмешок, сбросал  в него  лишний багаж  и,  заявив, что  такую
рыбалку он в гробу видел и что лодку без присмотра на ночь нельзя оставлять,
подался вниз по речке, к Енисею.
     Мы еще поговорили у затухающего  костерика  и  уже  неторопливо побрели
вверх  по  Опарихе. Чем  дальше мы шли, тем  сильнее клевала рыба.  Запал  и
горячка кончились. Коля взял у меня  портфель, отдал рюкзак, куда я поставил
ведро, чтоб  хариусы и ленки не мялись.  У рыбы,  обитающей в  неге холодной
чистой воды, через час-другой "вылезало" брюхо. Тарзан до того наелся  рыбой
и  так подбил мокрые лапы  на камешнике, что шел, пьяно шатаясь, и время  от
времени пьяно же завывал на  весь  лес,  зачем, дескать, я с вами  связался?
Зачем не остался лодку  сторожить? Был бы сейчас с Акимкой у стана, он бы со
мной баловался, и никуда не  надо топать. Кукла-работница лапок не намочила,
шла верхом, мощным  лесом и только  хвостом повиливала, явившись кому-нибудь
из нас. Где-то кого-то она раскапывала,  нос у нее был  в земле и сукровице,
глаза сыто затуманились.
     Когда-то здесь, на Опарихе, Коля  стрелял глухарину, и молодая,  только
что начинавшая  охотничать, собака  дуром кинулась  на  глухаря. Тот  грозно
растопорщился, зашипел и так долбанул  клювом в лоб молодую сучонку, что она
опешила и  шасть хозяину меж ног.  Глухарь  же до того  разъярился,  до того
ослеп  от  гневной  силы, что пошел боем  дальше, распустив  хвост и крылья.
"Кукла! Да  он же  сожрет нас! -- закричал  Коля. --  Асю его!" Кукла хоть и
боялась  глухаря, хозяина  ослушаться  не  посмела,  обошла  птицу  с  тыла,
теребнула за хвост. С тех пор  идет собачонка на любого зверя, медведь ей не
страшен, но вот глухаря побаивается, не облаивает, если возможно, минует его
стороной.
     Опариха становилась все быстрей и сумрачней. Реденько выступал мысок со
вбитым зеленым чубом  листвы или в  зарослях осоки. Кедры, сосняки, ельники,
пихтовники  вплотную  подступали к речке.  Космы ягелей  и вымытых  кореньев
свисали с подмытых яров, лесная прель кружилась над  речкой, в носу холодило
полого плывущим духом зацветающих мхов,  в горле горчило от  молодых, но уже
пыльно  сорящих  папоротников,  реденькие лесные цветы набухали  там  и  сям
шишечками,  дудочник  шел  в  трубку. В иное лето цветы  и дудки здесь так и
засыхают не расцветя.                 
      Читать  дальше ...     

***     

***

***    Старшой... Зимовка, Виктор Астафьев

  ***  Из книги (В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги 

***  ... Из книги 02(В.Астафьев."Царь-рыба")Страницы книги  

***    Иллюстрации художника В. ГАЛЬДЯЕВА к повествованию в рассказах Виктора Астафьева "Царь-рыба" 

***    Бойе 01

***   Бойе 02

***    Бойе 03 

***    Капля 01 

***    Капля 02 

***   Не хватает сердца 01

***     Не хватает сердца 02 

***   Не хватает сердца 03

***    Не хватает сердца 04 

***   Дамка 01

***    Дамка 02

***   У Золотой карги 01

***    У Золотой карги 02 

***   Рыбак Грохотало 01

***    Рыбак Грохотало 02

***   Царь-рыба 01 

***         Царь-рыба 02

***   Летит чёрное перо

***      Уха на Боганиде 01

***    Уха на Боганиде 02

***     Уха на Боганиде 03 

***            Уха на Боганиде 04 

***    Уха на Боганиде 05 

***        Поминки 01

***     Поминки 02

***     Туруханская лилия 01

***   Туруханская лилия 02

***         Сон о белых горах 01

***    Сон о белых горах 02

***      Сон о белых горах 03

***   Сон о белых горах 04 

***   Сон о белых горах 05 

***      Сон о белых горах 06

***    Сон о белых горах 07 

***      Сон о белых горах 08 

***    Сон о белых горах 09 

***    Нет мне ответа 

***     Комментарии

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 223 | Добавил: sergeianatoli1956 | Теги: Капля 01, текст, Страницы книги, художник В. ГАЛЬДЯЕВ, чтение, Виктор Астафьев, повествование в рассказах, книга, Капля, Царь-рыба | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: