Главная » 2018 » Апрель » 21 » Таис Афинская 024
00:15
Таис Афинская 024

***

***

***

Таис Афинская 
Глава XII НАСЛЕДНИКИ КРИТА
Горный ветер, прохладный даже в сверкающий полдень лета, подхватил лежавший перед Таис лист пергамента. Она придавила письмо рукояткой золотого кинжала.

Мысленный образ подруги отдалился, исчез в знойной равнине, распростершейся на восток от семи стен Экбатаны.

Гесиона после двух лет молчания прислала длинное письмо! Верной подруге Неарха пришлось испытать немало, чтобы быть рядом с возлюбленным. Можно позавидовать критянину, нашедшему в фиванке такую любовь и терпенье. Грандиозные замыслы Александра потребовали большого флота. Корабли строились в устье Евфрата и на Тигре. Там распоряжался новый помощник Неарха – подвижный, как жидкое серебро, полукритянин-полуфиникиец Онесикрит.

Кедры, чёрные сосны, дубы и вязы с гор, из вершин Евфрата и Тигра, сплавлялись до верфей Неарха. Гесиона со свойственным фиванке эпическим стилем описывала свои скитания между Вавилоном и маленькими городками кораблестроителей, оазисами пальм, одинокими храмами и бедными селениями рыбаков, затерявшихся среди моря тростниковых зарослей.

Мухи, бич Вавилона и Суз, чёрными роями кишевшие на рынках, в жилищах и даже в храмах, оказались пустяком перед бедствием мириад кусающихся кровопийц, тучами реявших над тихими водами. Ветер, к счастью, не столь уж редкий, приносил избавление. Всё остальное время люди проводили в дыму, и Гесиона уверяла подругу, что прокоптилась насквозь и стала нетленной, как мумия Египта.

Таис огляделась. В чистом воздухе Экбатаны мухи не доставляли беспокойства. Гесиона была бы счастливее в этом городе, напоминавшем ей родные, разрушенные Фивы.

На мраморных плитах высокой террасы звонко зашлепали босые детские ноги. Леонтиск – трехлетний сын Таис – сломя голову ринулся к матери, и она едва успела подхватить его на руки. Сын Птолемея походил больше на мать, чем на отца. Военачальник убедил Таис вступить с ним в официальный брак, как только македонцы вернулись после погони за Дарием. Хромая и ворча, появился в конце террасы искалеченный тессалиец, оставшийся в Экбатане у Таис смотрителем дома и лошадей, после того как тессалийские конники вместе с другими эллинскими воинами были отпущены Александром на родину. Теперь Ройкос приглядывал и за мальчиком, которому требовалась мужская рука и умение воина. Не вернулся на родину и начальник конников Леонтиск, отправившийся на восток вместе с Александром. Таис не любила вспоминать об этом – рана ещё болела.

Мальчик выпрашивал позволения покататься на Боанергосе. Ройкос уверял, что лучше обождать, пока не будет окончательно объезжен маленький конь из-за гор Иберии, присланный Птолемеем. Таис примирила обоих обещанием самой прокатить сына на вечерней поездке, которую она свято соблюдала, чтобы оставаться в форме на случай внезапного отъезда.

Подшлепнутый для поощрения, Леонтиск поскакал по широким ступеням вниз в сад, к павильону из грубого серого камня, облюбованному Эрис для уединения. Никто не смел нарушать её покой в те часы, когда бывшая чёрная жрица сидела и грезила неизвестно о чем с открытыми глазами. Сыну Таис позволялось прибегать к павильону и окликать Эрис, вызывая на борьбу и состязание в беге. В дикой возне нередко принимала участие и сама хозяйка и мать, в упоении носившаяся по просторной площадке перед домом. Финикиянка За-Ашт всё таки уехала в Тессалию со своим Ликофоном. В доме появилась Окиале – печальная, добрая и застенчивая девушка из Северной Сирии, чье трудное имя Таис заменила на прозвище амазонки, случайно попавшееся на краснофигурном лютрофоре. Для Окиале не существовало никого выше Леонтиска. Она баловала мальчишку свыше всякой меры, не слушаясь даже Эрис, которую страшно боялась. Впрочем, единственный ребенок в окружении бездетных женщин не мог не быть баловнем, тем более такой живой, сообразительный и хорошенький, как сын Таис. Главную опасность представляла повариха, всегда готовая перекормить мальчишку в укромном уголке, подальше от суровых Ройкоса и Эрис. Только теперь Таис поняла смысл обычая, распространенного по всей Элладе: обязательно отдавать сыновей на воспитание многодетным родственникам. Или же мальчики объединялись в группы под руководством умелых воспитателей. Во всяком случае – вон из материнского дома, особенно если дом богатый, с многочисленными рабынями и слугами. Спартанцы считали, что воинами могут сделаться лишь дети, выросшие отдельно от родных, в специальных военных общежитиях. Более просвещенные афиняне, беотийцы, тессалийцы применяли воинское воспитание, сочетая его с необходимой образованностью. Наблюдая за подрастающим сыном, наделенным энергией и живостью обоих его родителей, Таис с нетерпением ждала возвращения Птолемея, чтобы отец устроил воспитание мальчика в окружении сверстников и умелых учителей. Почему-то ни разу не приходила мысль, что Птолемей в безвестных далях востока, у края земли и на Крыше Мира, может погибнуть, как погиб Леонтиск у Александрии Эсхаты – Самой Дальней, там, за Согдианой и Рекою Песков – Яксартом, после ожесточенной битвы со скифами. Его тело укрыто надежной плитой в городе-крепости Александрии Эсхате. прозванной македонскими воинами «Нимфе Таиатон» – Невестой Смерти. Много жертв унесли стрелы слишком быстрых для тяжёлой македонской конницы всадников с длинными мечами и круто изогнутыми луками. Сам Александр долго хромал от стрелы, перебившей ему малую берцовую кость. Он охлаждал свой гнев бешеной отвагой, бросаясь на врагов впереди всех. И получил такой удар по черепу камнем из пращи, что двенадцать дней плохо видел и до конца похода не мог мыслить так божественно ясно и быстро, как прежде. Последние сражения со скифами надорвали его силы. От Александрии Эсхаты царь возвращался на носилках, уже после заключения мира с этими удивительными племенами из степей, простиравшихся далеко в холодную страну мрака за Море Птиц, Танаис и Эвксинский Понт. Кто мог бы подумать, что через несколько столетий на месте Александрии Эсхаты вырастет прекрасный город и его назовут на языках будущих народов Тирози Чахон – Невестой Мира!

Не однажды вспоминала Таис рассказ Леонтиска о массагете, казненном Александром после битвы при Гавгамале. Молодой вождь оказался пророком. Способы сражения, о которых он говорил Александру, были применены скифами и в конце концов остановили непобедимую армию в её движении на восток. Александр повернул на юг, вверх по течению Реки Песков, к гигантским ледяным хребтам Крыши Мира и Паранамиза, которые мерцали на горизонте ещё в начале похода, почти три года назад. Безмерно отважный, скромный и мечтательный, как всякий тессалиец, Леонтиск ушел из её жизни… Он умер от раны на третий день после сражения, улыбаясь, как положено эллину. Призвав Гефестиона, он передал Таис последний привет и всё имущество, оставленное в Экбатане – немалое количество золота и драгоценностей. Через год по поручению Таис разыскали родственников начальника конницы в селенье близ Фтии, которым афинянка отправила все, за исключением памятных вещей.

Птолемей – храбрый и осторожный, очень дальновидный, не стремящийся к показному блеску, знающий себе цену, но отнюдь не хвастливый, постепенно выдвинулся перед остальными шестью полководцами Александра, как наиболее надежный и всесторонне осмотрительный. Он вел дневник похода и в подробных письмах Таис проявил талант писателя. Его жене казалось, что ничего не может случиться с этим умным воином, которого судьба вела к высокому взлету. Только близость сверхчеловеческого Александра оставляла его в тени…

Таис вернулась к прерванному чтению письма Гесионы.

Фиванка звала её в Вавилон, в свой дом, приобретенный Неархом накануне его отъезда. Александр призвал его на помощь другому моряку – Онесикриту, заместителю Неарха в определении путей и чтению карт. Неарх отправился в Бактриану с отрядом корабельщиков для участия в походе за Индию, к тем самым пределам мира на краю океана, до которых не удалось дойти через степи. За колоссальными горами Парапамиза и Гиндукуша протекала река Инд, где-то на западе сливавшаяся с Нилом. Дальше на юг, всего в нескольких тысячах стадий, находились пределы суши.

Неарх надолго простился с Гесионой. «И представь себе… – Таис мысленно услышала заливистый смех Гесионы,-…последнее известие от Неарха! Отважный мой моряк назначен командовать агрианской конницей, кроме своих соплеменников, критских лучников, которых осталось совсем немного…»

«Мне тоже, видимо, надо оставить надежду на скорое возвращение Птолемея и самой позаботиться о воспитателях сына»,- подумала Таис и быстро пробежала конец письма. Гесиона писала о строящемся в Вавилоне большом театре. Для ускорения доставки материалов Александр приказал разломать и снести башню Этеменанки, содеяв варварство, для истинного эллина немыслимое, даже если башня была сильно повреждена временем.

Статуя Александра, созданная Лисиппом, поставлена во дворе одного из храмов. Нашлись жрецы нового культа, совершают перед ней богослужение… Пряча письмо под кинжал, Таис долгое время сидела в раздумье, слушая ветер в жесткой листве огромных деревьев, затенявших террасу. Резко выпрямилась, ударила в серебряный диск, на восточный манер призывая рабыню, и велела принести принадлежности для письма.

«Первый год сто тринадцатой олимпиады. Гесиона,- радуйся. Думается, надлежит тебе приехать в Экбатану и здесь ожидать возвращения армии из индийского похода. Я живу в этом городе уже три года. Однажды зимой несколько минут падал снег! Так вспомнились родные Афины, где бывают суровые зимы и снег раз в год ложится почти на целый день! Сходство с твоими Фивами ты заметила ещё в первый приезд! И воздух здесь, на возвышенности, немного схож с лучезарным, тонким и животворным воздухом нашей Эллады, дуновением Олимпа и крыльев священных птиц. Повсюду в Азии, за исключением трёх благословенных городов Ионии: Хиоса, Клазомен и Эфеса, солнце тяжёлое, слепящее, угнетает ум и чувства, а пыль застилает горизонт. Даже в Египте свет слишком силен, а воздух не искрится, переливаясь волшебными лучами, в которых так четки все предметы, так облекаются очарованием женщины и статуи, что каждый эллин становится художником. Пора тебе отдохнуть от влажной зимы и мух Вавилона. Я боюсь за Александра, Птолемея, Гефестиона и всех наших людей, проведших эти три года в боях и походах за пределами Персии, от Гирканского Моря Птиц, в степях и горах, где зима несет снежные ветры и холода, никогда не испытанные в Элладе. Сопротивление бактрийцев, согдиан и особенно скифов превысило воображение Александра и возможности его армии. Пробиваясь дальше на восток, армия испытанных ветеранов постепенно растает, а жители покоренных стран, составившие почти половину войска, куда менее надежны.

Возвеличенный неслыханными в истории победами, Александр, божественный фараон Египта, которому уже поклонялись как богу в древнейших городах Месопотамии – Матери Народов, стал ревниво относиться ко всякому противоречию. Прежде, уверенный в своей мудрости и силе, он спокойно выслушивал споривших с ним товарищей. Теперь это кажется ему унижающим достоинство великого царя и завоевателя. К несчастью, азиаты оказались искусными льстецами, готовыми на любые унижения. Мой учитель в Египте как-то сказал, что самая страшная отрава даже для очень мудрого и сильного человека – это постоянное восхваление его и его деяний. Александр выпил полную чашу этой отравы и стал способен на прежде несовместимое с его действительно великой личностью. Ты знаешь уже об убийстве доблестного, хотя и глупо тщеславного Филотаса, начальника гетайров и личной охраны Александра Агемы. Прикончив Филотаса, Александр немедленно послал убийц сюда, в Экбатану, где начальствовал старый испытанный его воин Пармений, и того убили, прежде чем он услышал о казни сына. Обвинения в заговоре против Александра, мне кажется, придуманы услужливыми советниками, дабы оправдать убийства. За этими проявлениями несправедливости последовали другие. Вряд ли ты слышала об избиении бранхид? Когда наше войско с большим трудом и опасностями переправилось через многоводный и быстрый Оксос, называемый ещё Рекой Моря, навстречу появилась огромная толпа оборванных, диких и грязных людей. Они размахивали зелеными ветвями – бранхиями (отсюда их прозвище), плясали и вопили от радости на искаженном до неузнаваемости койне. Так выглядели потомки, внуки и правнуки эллинских пленников, вывезенных Ксерксом в самую глубь Персии для работ на восточных её границах. Александр, отъехав в сторону, хмурясь, рассматривал одичалых оборванцев и, внезапно рассвирепев, приказал перебить всех до единого. Жалкая толпа не успела разбежаться.

В начале похода через богатые зверями леса и степи, на окраине Моря Птиц, Александр охотился на львов, тигров и медведей, поощряя своих друзей к единоборству с могучими зверями на коротких копьях. Один Птолемей не принимал участия в диких забавах, спокойно снося насмешки самого Александра. Однако когда Кратер был жестоко искусан медведем, Александр прекратил охоту…»

Таис устала писать. Позвав Ройкоса, она велела приготовить лошадей: Боанергоса для себя и верную Салмаах, нисколько ещё не состарившуюся,- для Эрис. Чёрная жрица не мыслила прогулки своей госпожи иначе как под своей охраной.

– Все равно нам придется когда-нибудь разлучиться,- выговаривала ей Таис,- не можем же мы умереть вместе в одно и то же мгновение.

– Можем! – спокойно отвечала Эрис.- Я пойду за тобой,- она многозначительно притронулась к узлу волос на затылке.

– А если ты умрешь первая? – спросила афинянка.

– Я подожду тебя на берегу Реки Смерти. Рука об руку мы пойдем в царство Аида. Я уже просила Великую Мать оставить меня дожидаться на полях асфоделей.

Таис внимательно рассматривала эту странную не то рабыню, не то богиню, сошедшую к смертным для её охраны. Чистое и твердое её лицо не выражало свирепую кровожадность, смертельную угрозу для врагов, как некогда казалось Таис. Вера во что-то такое, чего не знала вольнодумная афинянка, победу над страхом и болью, как некогда у девственных жриц Артемис в Эфесе, породивших легенды об амазонках. Но те впадали в священное неистовство менад, сражаясь с яростью диких кошек. А для Эрис характерно выражение, которое скульпторы Афин должны были придать статуе подруги тираноубийц, героини Леэны, а не изображать символическую львицу с отрезанным языком. Суровое поведение Эрис, очевидно, лишь отражение её сосредоточенности и серьёзности – в прямом взгляде её кристально-чистых синих глаз, слегка сведенных вместе бровей, в ясном, чуть-чуть металлическом звуке её голоса. И только темнота её кожи, волос и губ напоминала о том, что это – дочь Ночи, владеющая темным знанием Геи-Кибелы.

Эллины особенно почитали тех своих атлетов-победителей на олимпийских играх, которые одолевали соперников качеством, отсутствующим у простых смертных,- спокойствием, даром и свойством богов.

Поэт говорил, что «все свои годы они хранили медовое спокойствие, самое первое из их высоких дел. Ничего нет выше этого благородства, украшающего каждый прожитый день»…

Спокойствие олимпийского победителя отличало и Эрис, придавая особенный оттенок каждому её жесту и слову. И сейчас Таис с удовольствием смотрела на её прямую посадку на пляшущей, по обыкновению капризной Салмаах. Бережно, как хрупкую милетскую вазу, передала рабыня-сирийка брыкающегося и повизгивающего от восторга Леонтиска. Таис небрежно взбросила его на потник перед собой. Мальчик же сразу вцепился в чёрную гриву обожаемого иноходца. Обе женщины поехали по замощенным улицам, выбирая короткие и крутые спуски и не обращая внимания на восторженные взгляды прохожих. Таис и Эрис давно привыкли к ним. Действительно, эта пара, как в своё время Таис с Эгесихорой, не могла не привлекать внимания. А у юношей попросту захватывало дух, и они долго провожали глазами прекрасных всадниц.

После буйной скачки по полю ристалищ, пустынному и заброшенному после того, как прекратились персидские гонки колесниц, ещё не возобновленные македонцами, Таис вернулась умиротворенная. Смыв пыль и уложив усталого сына, афинянка вернулась к письму в другом настроении.

«Александр,- писала она,- всё более отдалялся от своих воинов и даже военных советников, философов, географов и механиков.

Великий македонец совершил подвиг, превосходящий деяния мифических героев – Геракла, Тесея и Диониса. Эллада всегда была обращена более к востоку, чем к темному и дикому Западу. Она как бы тянулась к древним искусствам и великому знанию, накопленному в исчезнувших царствах, через зацепившуюся за край Азии Ионию, через легендарный Крит. Александр, широко распахнул ворота Востока. Туда, на свободные или опустошенные войной земли, хлынул поток предприимчивых эллинов: ремесленников, торговцев, художников, учителей. Македонцы со своими награбленными в войне деньгами и рабами получали обширные имения и селились в местах куда более плодородных и теплых, чем их гористая родина. Новые города требовали съестного, дерева и камня для построек. Воины жили в достатке и быстро обогащались. Так велики оказались завоеванные страны, что в Элладе стали чувствовать недостаток людей, подобно тому, как это ранее случилось в Спарте, отдавшей своих мужчин в качестве наемников и окончательно сникшей в последнем усилии борьбы против Александра. Подобно Македонии, отдавшей боеспособное население в войско Александра пополнять его убыль. Вся Эллада постепенно обезлюдеет, устремляясь в Азию, рассеиваясь среди масс её населения и по необъятным просторам степей и гор. Если так пойдет, то в какую Элладу мы вернемся?…»

Таис задумалась, пощекотала подбородок тростинкой и решила не философствовать более, а вернуться к более близким чувствам.

«…Александр и все македонцы ожесточились в тяжёлой войне,- продолжала афинянка письмо,- взаимные отношения подчиненных и властителя сделались натянутыми, как никогда прежде. Униженная покорность новых соратников сделала полководца ещё чувствительнее. Забылась прежняя мечта о гомонойе – равенстве людей в разуме. Божественность великого македонца стала доказываться способами, более приличествующими вождю дикого племени, нежели владыке мира. Александр с помощью персидских советников вздумал ввести обычай простираться перед ним на земле, но натолкнулся на резкое сопротивление старых сотоварищей. Когда ветераны – полководцы и воины личного окружения Александра – гетайры увидели своего вождя восседающим на троне из золота, в длинном персидском одеянии, с высокой тиарой на голове, они сначала рассмеялись, спрашивая Александра, какой маскарад или игру он затеял. Каллистен, афинский философ, присланный Аристотелем, полный энтузиазма, вначале поверил в божественность Александра и начал писать «Анабазис» – историю, прославляющую его походы. Теперь он первый заявил, что обожествление никогда не имело место при жизни любого героя, даже сына бога. Геракл с его величайшими подвигами, Дионис, совершивший первый поход в Индию, были возведены в божественное достоинство лишь после смерти. В своей земной жизни Дионис был фиванцем, а Геракл – аргивянином. Поклонение живому человеку, хотя бы и сыну бога, противоречит духу эллинизма и является не более как варварством.

«- Александр не бог,- публично заявил философ,- не сын Зевса от земной женщины. Он самый храбрый среди храбрых, самый умнейший из всех талантливых полководцев. Только деяния его, божественные по значению, могут создать ему славу героя и возвеличить до полубога».

Александр затаил злобу на Каллистена. Философа поддерживали македонские ветераны, но он не имел влиятельных друзей. В конце концов вместе с юношами из ближайших прислужников царя его осудили за намерение убить Александра и ещё за какие-то преступления. Юношей побили камнями собственноручно военачальники Александра, а Каллистена заковали в цепи, посадили в клетку и, по последним слухам, повесили в Бактриане. Однако иростирание перед собой Александр отменил. Ещё до того, отступив от Реки Песков в Мараканду, Александр много пил, стремясь облегчить страдания – головные боли после ранения камнем. В припадке ярости он убил Чёрного Клейта, верного, туповатого гиганта, дважды спасавшего его жизнь, брата Ланисы, няни Александра в Пелле. После тяжких приступов меланхолии и раскаяния Александр отправился штурмовать заоблачную крепость Бактрианы. Там он женился на дочери бактрианского вельможи Роксане, схваченной как военная добыча.

Птолемей писал, что брак не смягчил порывов жестокости, повторявшихся всё чаще. Даже им, ближайшим друзьям, надлежало соблюдать большую осторожность в отношениях с царем.

Еще в начале странствования по восточным степям Александр заменил свой шлем с львиной головой на другой, украшенный крыльями большой птицы. Местные жрецы уверяли, будто в царя вселился Симург – дух высоких холмов, спускающийся на землю в образе грифа, чтобы помочь людям в их бедах.

Не знаю, чем помогал Александр жителям восточных степей…»

Таис оборвала начатую фразу, тихо засмеялась и дописала: «Видишь, я попала под влияние Птолемея. Мудрый воин любит предсказывать беды и перечислять прошлые несчастья, хотя это нисколько не мешает его храбрости и веселому нраву. Слишком веселому в том, что касается женщин! Тут он поистине равен Александру в неутомимости исканий. Впрочем, ты это знаешь. Давно, ещё в Египте, ты предсказала ему, что женщин у него будет много, а богиня одна. Теперь эта «богиня» – его жена, и что же дальше?

Довольно, я устала писать, а ты утомишься читать. Приезжай сюда, в Экбатану, и мы с тобой наговоримся вдоволь, покатаемся на лошадях, потанцуем. Я познакомлю тебя с друзьями. Здесь собралось много поэтов, философов, художников, музыкантов и артистов. Здесь и Лисипп со своей мастерской, и эвбеец Стемлос, славный статуями коней, знаменитая певица Аминомена… много прекрасных людей. Сюда же, в ожидании Александра, прибывают путешественники из очень далеких стран Индии, Иберии. Приезжай, тебе будет веселее, чем одной в Вавилоне! Не будем слишком страдать за наших мужей. Помимо боевых и походных тягот у них есть своя доля счастья. Птолемей писал о необъятных равнинах, поросших ароматным сильфием, о захватывающем дух зрелище исполинских снежных гор, ряд за рядом, вершина за вершиной заграждающих путь на юг и восток. О горных озерах волшебной голубизны, таких же глубоких, как небо. О невообразимом просторе степей, где плоские холмы, увенчанные странными изваяниями плосколицых и широкобёдрых женщин, вздымаются бесконечной чередой, как волны моря между Критом и Египтом. И наверное, выше всего для них чувство каждодневных перемен, ожидание неслыханных чудес по мере приближения к пределам суши…

Птолемей писал, что чем ближе они продвигаются к Индии, тем больше становится деревьев, одинаковых с нашими в Элладе. Ели и сосны в горах за Парапамизом совсем такие же, как в горах Македонии, иногда кажется – приходишь снова на родину. Этому нет объяснения…»

Таис закончила письмо, запечатала и, чтобы оно ушло поскорее, велела отнести в дом начальника города и казначея Гарпала, заменившего убитого Пармения. Четыре тысячи пятьсот стадий – немалое расстояние отделяло Экбатану от Вавилона, но ангарейном – государственной почтой – письмо шло всего шесть дней.

Утомившись писанием (Птолемей поставил Таис условие не пользоваться искусными писцами, раскрывателями всех секретов), афинянка спустилась к бассейну у лестницы, куда Птолемей провел воду горного источника, холодную даже в жаркую пору. С веселым воплем она кинулась в раковиноподобное углубление, через которое, журча, переливалась чуть зеленоватая вода. На крик прибежала Эрис, никогда не упускавшая случая поплескаться и потом растереть меднокожую госпожу толстым и жестким покрывалом.

Едва она успела осушить крупные капли, как явился посланный Лисиппа. Великий ваятель звал Таис, почему-то вместе с Эрис, посетить его дом завтра в утренние часы.

Таис протянула письмо чёрной жрице со словами:

– Приглашают и тебя! Кто-то хочет делать с тебя статую. Давно пора, я удивляюсь ваятелям, хоть раз увидевшим тебя… хотя сам Лисипп и его ученики любят изображать мужей, военные сцены, лошадей и мало интересуются красотою жен!

Эрис отвела руку афинянки с письмом.

– Ты забыла, я не умею читать на твоем языке, госпожа. И разве почтенный Лисипп тоже забыл, что я обязана идти с тобой?

– Ты всегда сопровождаешь меня, верно. Если Лисипп упоминает тебя в приглашении, значит, до тебя есть какое- то дело. Какое? У скульптора прежде всего – ваяние. Превыше всего в жизни мы, эллины, считаем совершенство человека, гармонию его развития, физического и духовного, каллокагатию, как мы говорим. А в искусстве – изображение человека. Оттого неисчислимо количество статуй и картин в наших городах и храмах, каждый год прибавляются новые. Ты хотела бы, чтобы с тебя сделали статую богини или нимфы?

– Нет. Вернее – мне безразлично. Но если ты прикажешь…

– Конечно, прикажу. Имей это в уме, если будет предложено… и не три меня с такой силой! Я ведь не статуя.

– Ты лучше всех изваяний в мире, госпожа.

– Много ли ты видела их? И где?

– Много. Мне пришлось путешествовать девочкой в свите главной жрицы.

– Я ничего не знаю об этом! – удивилась Таис.

Чёрная жрица позволила улыбке на мгновение осветить своё лицо.

Александр велел построить для Лисиппа огромную мастерскую при дворце персидского вельможи, подаренном скульптору для жилья. В комнатах, за толстыми стенами из красного камня, всегда царствовала прохлада, а зимой приходилось топить. В полукруглых нишах горели сухие кедровые поленья с добавлением ароматических веток тимьяна, лаванды, розмарина или ладанника.

Теперь, поздней весной, стало жарко. Лисипп принял гостей на веранде, под высокой крышей, подпертой пальмовыми столбами и обнесенной барьером из розового гранита с близлежащих гор. Веранда служила и мастерской и аудиторией для учеников, съехавшихся из Эллады, Ионии, Кипра и даже Египта, чьи мастера стали перенимать приемы своих прежних учеников – эллинов, около семи веков назад начавших учиться у египтян.

Обычно присутствовали несколько философов, богатые ценители искусства, поэты, черпавшие вдохновение в мудрых беседах, путешественники из дальних стран, до которых дошла весть об открытом доме знаменитого художника.

Лисипп, давний друг афинянки, орфик высокого посвящения, обнял Таис за плечи. Оглядевшись, он поманил замершую у входа Эрис и молча указал на широкую скамью, где сидели двое его учеников. Бывшая чёрная жрица блеснула глазами в их сторону и уселась на краешке, подальше от веселых молодых людей. Те посылали ей восхищенные и многозначительные взгляды, дополненные жестами. Тщетные попытки! С таким же успехом они могли привлечь внимание любой из статуй, в изобилии украшавших мастерскую, дом и сад Лисиппа!

– Пойдем, афинянка, я покажу тебе старого друга и твоего соотечественника, скульптора Клеофрада. Он презирает войну, не делает статуй царей и полководцев, только лишь жен, а потому не столь знаменит, как того заслуживает. К тому же он знает тебя…

Таис собралась возразить, но слова застряли у неё в горле. Эти жесткие голубые (глаукопидные, как у самой Афины) глаза, шрамы на лице, под густой седой бородой и на руке, воскресили в памяти мимолетную встречу у Тесейона на пути к холму Нимф!

– Я пообещал увидеть тебя через несколько лет,- сказал Клеофрад своим низким голосом, – что ж, прошли две олимпиады, и я вижу не девчонку, а женщину в расцвете сил и красоты. Тебе, должно быть, сейчас лет двадцать шесть.- Ваятель бесцеремонно оглядел Таис.- Ты рожала?

– Да,- почему-то послушно ответила афинянка,- один раз…

– Маловато – надо бы два. У женщины такой, как у тебя, силы и здоровья это только улучшит тело.

– Гнезиотес ап’амфойн,- сказал Лисипп на аттическом наречии, указывая на Таис, и она вдруг покраснела от прямого взгляда одного и прямых слов второго художника.

– Да, ты прав! – согласился суровый Клеофрад.- Чистота происхождения по обеим линиям – отца и матери. Ты будешь моей моделью, афинянка! Судьба назначила тебя мне! Видишь, я ждал терпеливо твоей зрелости.- Он вперил в Таис повелительные глаза.

Помолчав, Таис кивнула.

– Ты выбираешь опять то, что не принесет тебе богатства,- задумчиво сказал Лисипп.- Таис слишком, обольстительна для образа богини, слишком мала и гибка для коры, не грозна для воительницы. Она – женщина, а не канон, образ, веками установившийся в эллинском искусстве.

– Мне думается, ты прав и не прав, великий мастер. Когда ты создавал своего Апоксиомена[18], образ атлета, ты смело отошел от Поликлетова канона, и прежде всего от Дорифора. И я понимаю почему. Дорифор – канон могучего спартанца, воина, который создавался у лакедемонян за тысячелетие выбора родителей, убиения слабых и труднейшего воспитания силы и выносливости. Огромная грудная клетка, брюшные мышцы, в особенности косые боковые, неимоверной толщины. Такой человек может бежать в тяжёлой броне много стадий, вести бой с массивным щитом и копьем дольше любого воина любого народа, останется невредим под колесами тяжёлой повозки. Так и было до появления сильных луков и камнеметов. Спартанцы били всех врагов без исключения.

– Ты очень верно понял меня, Клеофрад, хоть ты и ваятель жен. Мой Апоксиомен легче и подвижнее. Однако ныне снова всё переменилось. Воины пересели на коней, а пехота бьется не один на один, как прежде, а сотнями бойцов, скованными в единую машину дисциплиной и умением сражаться совместно. Отошли времена и Дорифор и Апоксиомена!

– Не совсем, о Лисипп,- сказала Таис,- вспомни гипаспистов Александра, завоевавших звание «Серебряных щитов». Им понадобилось и тяжёлое вооружение, и стремительный бег, и сила удара.

– Правильно, афинянка. Но это особая часть войска, вроде боевых слонов, а не главная масса воинов.

– Боевых слонов, какое сравнение! – засмеялась Таис, умолкла и добавила: – Всё же я знала одного спартанца. Он мог служить моделью для Дорифора…

– Конечно, такие мужи ещё есть, – согласился Лисипп.- Они стали редкостью именно потому, что более не нужны. Слишком многое надо для создания их, слишком это долго. Войско теперь требует всё больше людей и поскорее!

– Мы говорим о мужчинах,- пророкотал Клеофрад,- разве для того мы позвали Таис?

– Да! – спохватился Лисипп.- Таис, помоги нам. Мы начали спор о новой статуе и с нашими гостями,- ваятель показал на группу из четырех человек с густейшими бородами и в странных головных повязках, стоявших особняком от завсегдатаев дома,- индийскими ваятелями – разошлись в главных критериях женской красоты. Они отрицают выдающуюся прелесть статуи Агесандра, и вообще модная ныне скульптура жён им кажется стоящей на неверном пути, не так ли? – Он повернулся к индийцам, и один из них, видимо, переводчик, быстро проговорил что-то на красивом певучем языке.

Один из гостей с самой дремучей бородой энергично закивал и сказал через переводчика:

– Наше впечатление: эллинские художники перестали любить жён и теперь больше любят мужей.

– Странное впечатление! – пожал плечами Лисипп, а Клеофрад впервые широко, с оттенком злорадства, улыбнулся.

– Я ничего не знаю! – запротестовала Таис.- Кто такой Агесандр и что за статуя?

– Новый скульптор появился, великий мастер. Его статуя Афродиты для храма на Мелосе,- пояснил Лисипп,- прославилась среди ваятелей, хотя, мне кажется, она больше похожа на Геру.

– Моделью служила явно не эллинка, а скорее всего сирийка. У этих женщин прекрасные груди и плечи, но отсутствует талия, зад плоский и вислый. Ноги всегда негармонично тонкие,- перебил Клеофрад.

– Все это Агесандр умело задрапировал,- сказал Диосфос, ещё один ваятель, знакомый Таис.

– Но не сумел скрыть неуклюжей средней части тела,- возразил Лисипп,- и плохо развитой нижней части живота.

– Не понимаю восторгов,- спокойно сказал Клеофрад,- я не обсуждаю мастерства Агесандра, и нет у меня зависти к его великому умению, а только неприятие выбора модели. Разве у его богини эллинское лицо? Он придал ей канонический профиль, но кости головы покажутся хрупкими и узкими, как то и следует для сирийки или иной женщины из народов восточного берега. Разве никто не заметил, как сближены её глаза и узки челюсти?

– Что ж в этом плохого? – усмехнулся Стемлос.

– Плохо даже для твоих лошадей,- парировал Клеофрад.- Вспомни широкий лоб Букефала. А для нас, эллинов, древних критян и египтян самый излюбленный образ – это Европа, переводи как хочешь это древнее имя: эвриопис – широкоглазая или эвропис – широколицая, а вернее, и то и другое. До сих пор кости Европы носят на празднике Эллотии на Крите в огромном миртовом венке. Следовало бы и нам, художникам, больше смотреть на своих жён и их прародительниц, а не щеголять поисками чужеземных моделей, которые, может быть, и хороши, но наши – прекрасней.

– Здоровья тебе, Клеофрад! – воскликнул Лисипп.- Одно из многих прозвищ моей приятельницы Таис как раз – широкоглазая. Разве ты не заметил, как похожа она лицом на Афину Партенос Фидия? Знаешь, та парадигма – модель для нескольких копий, в короне и с глазами из хризолита?

К удивлению присутствующих, индийцы тоже стали кланяться, складывая руки и восклицая что-то одобрительное.

– Тебе-то хорошо, Эвриопис,- улыбнулся Лисипп афинянке, посмотрел на Эрис и добавил: – Она тоже. Но ведь мы звали тебя послужить моделью для спора. Придется тебе и Эрис постоять обнаженными.

– Зачем Эрис?

– Мы хотим посмотреть в тебе сочетание древней критской и нашей, эллинской, крови. А у Эрис тоже слились древняя нубийская и другая, ливийская, что ли.

– Я не знала,- нахмурилась Таис,- и не накрасила сосков.

– Они у тебя естественно темные,- возразил Лисипп.

– У тебя на всё есть убеждение,- вздохнула афинянка.

– Как и следует учителю, – шепнул ваятель. – Стань сюда,- оп показал на тяжёлый широкий табурет для модели. Таис послушно сбросила одеяние на руки не терявшей спокойствие Эрис. Общий вздох восхищения пронесся по мастерской. Здесь все преклонялись перед женской красотой, ценя её как величайшую драгоценность природы.

– Морфе телитерес гоэтис (О чарующие, обворожительные женские формы)! – воскликнул один из молодых поэтов, хиосец. Клеофрад замер, приложив ладонь щитком к левому виску, и не сводил глаз с меднозагорелой фигуры, стоявшей непринужденно, как будто наедине с зеркалом, а не на подставке перед собравшимися. Спокойная уверенность в собственном совершенстве и в том, что она не может вызвать среди художников ничего, кроме благоговения, окружили молодую женщину ощутимым покровительством бессмертных.

– Нашел ли то, что искал? – спросил Лисипп.

– Да! – почти крикнул Клеофрад.

Индийцы вздрогнули, с удивлением взирая на загоревшегося вдохновением эллина.

– Вот древнейший облик жены,- с торжеством сказал Лисипп,- крепкая, невысокая, широкобёдрая, круглолицая, широкоглазая – разве она не прекрасна? Кто из вас может возразить? – обратился он к ученикам.                                Читать  дальше...

***

***   

***   Таис Афинская 001 

***   Таис Афинская 002 

***    Таис Афинская 003

***   Таис Афинская 004 

***    Таис Афинская 005 

***     Таис Афинская 006

***     Таис Афинская 007 

***       Таис Афинская 008

***   Таис Афинская 009

***    Таис Афинская 010

***    Таис Афинская 011

***      Таис Афинская 012

***      Таис Афинская 013

***     Таис Афинская 014  

***     Таис Афинская 015

***     Таис Афинская 016   

***     Таис Афинская 017

***     Таис Афинская 018 

***    Таис Афинская 019 

***    Таис Афинская 020 

***     Таис Афинская 021

***    Таис Афинская 022 

***     Таис Афинская 023

***    Таис Афинская 024 

***    Таис Афинская 025

***     Таис Афинская 026 

***     Таис Афинская 027

***   Таис Афинская 028

***          Таис Афинская 029 

***   Таис Афинская 030

***    Таис Афинская 031

***     Таис Афинская 032

***          Таис Афинская 033 

***   Таис Афинская 034  

***    Таис Афинская 035 

***    Про Таис...       

***   Ещё о книгах...

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 311 | Добавил: iwanserencky | Теги: Роман, Про Таис..., литература, Персеполис, писатель, Таис Афинская, древняя Греция, фото из интернета, афинская гетера, Иван Ефремов | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: