Главная » 2018 » Апрель » 19 » Таис Афинская 019
13:12
Таис Афинская 019

***

***

***  

 

Снова дикий блеск мелькнул и угас во взгляде жрицы.

– Туда я и хочу повести тебя на закате. Но прежде ты принесешь клятву на алтаре Кибелы-Реи, клятву молчания. Древние тайны Великой Матери сохраняются нами. Обряды незапамятных времен, перенесенные сюда тысячелетия назад из Ликаонии и Фригии, дают силу служителям Ашторет.

В святилище, совершенно безлюдном в этот час, гетера поклялась хранить тайну. Хозяйка храма налила ей напитка. Таис отступила с опаской.

– Не бойся, это не вчерашнее! Тебе понадобится мужество, когда увидишь тайну. Помни, что Великая Мать – владычица зверей… Последние слова, сказанные напряженным шёпотом, вселили в гетеру неопределенный страх. Она выпила чашу залпом.

– Отлично! Теперь прими дар.- И жрица протянула Таис два лекитиона – флакончика из молочно-белого стекла, плотно закрытые пробками из драгоценного густорозового индийского турмалина. На одном из лекитионов был вырезан серп луны, на другом – восьмиконечная звезда.

– Как можно! Я не могу принять такие дорогие вещи! – воскликнула Таис.

– Ветерок (пустое)! – ответила главная жрица.- Храм Великой Матери богат и может делать и не такие дары наиболее прекрасным женщинам, ибо они сами – драгоценности, созданные Реей для её собственных целей. Но ты не спросила – что во флаконах? В этом,- она показала лекитион со звездою,- средство, растворенное в питье, данном тебе вчера. Если ты захочешь когда-нибудь и с кем-нибудь испытать всю мощь Ашторет-Кибелы в облике Анаитис – шесть капель в чашку воды, и пейте пополам, Этот – с Луной – освободит тебя от действия первого. Если выпить только его, он сделает тебя холодной, как далекая Луна. Не больше трёх капель, а то можешь похолодеть навсегда…- Жрица рассмеялась резко и недобро, подвела гетеру к нише в боковой стене и вынула оттуда блестящий чёрный круг, как показалось сначала Таис – из стекла. Она увидела в нем своё отражение так же четко и ясно, как в обычном зеркале из покрытой серебром бронзы.

– Это зеркало не стеклянное, а каменное и сделано в те времена, когда люди знали лишь камень. Руды металлов служили им только для вечных красок, ибо и тогда уже писали картины на стенах. В это зеркало смотрелись женщины много тысяч лет назад, когда не существовало ни Египта, ни Крита… Возьми и его в дар!

– Ты даришь мне вторую бесценную вещь, зачем? – спросила Таис.

– Вместе с лекитионами, хранящими яд. Красота и смерть всегда вместе, с тех пор как живет человек.

– Смерть для кого?

– Или для того, у кого красота, или тому, кто берет ее, или обоим вместе.

– Разве нельзя иначе?

– Нельзя. Таково устроение Матери Богов, и не нам обсуждать его,- сурово, почти угрожающе сказала владычица храма.

– Благодарю тебя! Твой дар поистине превыше всех драгоценностей!

– И не боишься?

– Чего?

– Тайн Великой Матери, нет? Тогда идем!

С северной стороны святилища в полу темнело огромное отверстие, в центре занятое толстой колонной. По её окружности спускалась спиралью каменная лестница. Скудно освещенный проход вел в храм никогда не виданной Таис обстановки. По обе стороны прохода широкие кирпичные скамьи были густо усажены настоящими рогами исполинских быков – туров, изогнутыми круто, со сближающимися вверху вертикальными концами. Квадратное низкое помещение святилища в простенках между грубыми полуколоннами из красной терракоты украшали великолепно исполненные головы быков из камня или глины с настоящими рогами. Рога бычьих голов на западной стене торчали вверх по-турьему, на северной – были загнуты вниз, а по восточной – широко расходились горизонтально-волнистыми остриями, как у диких быков Месопотамии. Странное, зловещее, даже пугающее впечатление производило это святилище незапамятных времен. Огромные рога торчали повсюду: на невысоких, квадратного сечения столбиках и длинных скамьях, затрудняя передвижение по храму. Контурные фрески красной охры обрисовывали бычьи фигуры на ближайших к входу стенах. Между головами быков были прикреплены слепки женских грудей кроваво-красного цвета, в соски которых зачем-то вставили клювы чёрных грифов или оскаленные черепа куниц. За первым помещением находилось второе, меньшее, с остроконечной нишей в северной стене. Три рогатые бычьи головы, вертикально расположенные одна над другой, увенчались фигурой богини, парящей над ними, широко раскинув руки и ноги. По обе стороны ниши чернели два прохода.

Рога чем-то тревожили Таис, и вдруг яркое воспоминание осветило её память. Те же символы, только каменные, увеличенные до титанических размеров, отмечали священные места на Крите. Афинянка видела на одной из хорошо сохранившихся фресок изображение святилища, очень похожего на то, в котором она находилась сейчас. Там тоже рога разных размеров отгораживали какие-то отделы комнаты жертвоприношений, изображенной на фреске. Но здесь натуральные рога диких быков казались особенно зловещими и в силе впечатления не уступали исполинским каменным рогам, вздымавшимся из-под земли на Крите. Для Таис стало совершенно ясной глубокая связь древнейшей религии Великой Матери в Азии и веры её предков на Крите.

Скульптуры быков в святилище казались особенно страшными. Они не были похожи на тупомордых критских великанов с их высокими, устремленными вверх рогами.

Быки древнейшего святилища изображались с опущенными низко длинными головами, с громадными рогами, направленными вперёд. Они или сходились надо лбом, с жутко загнутыми кверху остриями, или же были широко разведены и загнуты наподобие кривых ножей. Без сомнения, это была иная порода, и афинянка подумала, что с этими грозными существами, как бы целиком устремленными в бой, вряд ли успешной стала бы священная критская игра с быками.

Главная жрица остановилась, прислушиваясь. Глубокие, низкие, ритмические звучания гипат – крайних струн самого низкого тона в китарах, доносились издалека, переплетаясь с женскими голосами, стонами и криками. Сердце Таис тревожно забилось в предчувствии чего-то ужасного. Жрица подняла с рогатой тумбы факел, зажгла его о тлевшие на жертвеннике угли и вступила в левый проход. Ещё один длинный, темный, как подземелье, коридор, и Таис очутилась в просторном здании, на уровне храмового сада.

Никогда никому не рассказала Таис об увиденном здесь, хотя каждое мгновение навсегда осталось в памяти. В Египте её потрясли фрески в подземелье Мертвых, изображавшие Тиау или Тропу Ночного Солнца – ад египтян, их фантазией помещенный на обратной, невидимой стороне Луны. Но то были лишь изображения, а здесь, в храме, соперничавшем древностью с каменным зеркалом, необычайные обряды Великой Матери, тоже давностью в десять тысячелетий, происходили наяву, исполнялись живыми людьми.

Укрепленная напитком Реи, Таис выдержала зрелище до конца. Все четыре ступени невероятного действа прошли перед её глазами, постепенно проясняя их сокровенный смысл. Корни Земли – Геи и всего на "ней обитающего спускаются в бездну хаотических вихрей, беснующихся под Тартаром, в ужасном мраке Эреба. Подобно этому корни души тоже поднимаются из тьмы первобытных чувств, вихрями крутящихся в лоне Кибелы. Эти чувства, мрак и страхи нужно пережить, чтобы освободиться от их тайной власти, выпуская на волю перед глазами женщин одновременно жертв и участниц великого слияния с корнями всей природы в её облике Ананки – неотвратимой необходимости. Но, понимая смысл древних обрядов, Таис не могла принять их. Слишком далеко расходились стремления Урании с темной властью Кибелы-Анаитис.

Поздно ночью, провожаемая чёрной жрицей, она явилась в свой временный дом потрясенная, усталая и подавленная. За-Ашт не спала, поджидая госпожу. Глаза рабыни припухли от слез, пораненные ногтями ладони тоже не ускользнули от внимания Таис. Она была не в силах расспрашивать, а повалилась ничком на ложе, отказавшись даже от омовения. И письмо Птолемея осталось непрочитанным до утра.

Таис не удалось уснуть. Финикиянка тоже ворочалась, вздыхала, пока гетера не позвала её к себе.

– Сядь и расскажи, что случилось. Тебя обидел Лифон?

– За-Ашт молча кивнула, закусив губу, и темная глубь её глаз загорелась злобой.

– Я позову его, когда настанет день, и попрошу лохагоса наказать тессалийца.

– Нет, нет, госпожа! Он не сделал ничего, и я не хочу больше видеться с ним.

– Неужели? Странный юноша! Ты красива, и я не раз видела, как он смотрел на тебя… ты давала ему ещё вина и кормила чем-нибудь?

– Он выпил чашу залпом, будто плохую воду пустыни. К еде не притронулся и молчал, глядя на дверь, в которую ушла эта ламия, дочь тьмы! Так продолжалось без конца, пока, потеряв терпение, я не выгнала его. И он ушел, не поблагодарив и не попрощавшись, как упившийся просяного пива…

– Вот чего не ожидала! – воскликнула Таис.- Неужели ламия так сразила его Эросом? Почему? Он смотрел, как ты пляшешь балариту, как гибок твой стан и стройны ноги!

– Ты добра ко мне, госпожа! – ответила финикиянка, сдерживая набегавшие слезы.- Но ты женщина и не поймешь силу чёрной ламии. Я её рассмотрела как следует. У неё всё противоположно мне.

– Как так?

– Все, что у меня узко,- у ней широко: бёдра, икры, глаза, а что широко: плечи, талия, то у ней узко.- Финикиянка огорченно махнула рукой.- Она сложена как ты, госпожа, только тяжелее, мощнее тебя! И это сводит с ума мужчин, особенно таких, как этот мальчишка…

– Так он отверг тебя и думает о ней? Ничего, скоро мы поедем дальше и ламия сотрется из памяти Ликофона… да, я забыла – ты хочешь остаться? По-прежнему хочешь?

– Теперь ещё больше, госпожа! У нас, финикиян, есть учение Сенхуниафона. Оно говорит, что желание уже творит. И я хочу заново сотворить себя!

– И у нас желание, Потос, есть творчество. Неистовое желание порождает или нужную форму или кончается анойей – безумием. Исполнится время – увидим. Дай мне письмо!

Птолемей посылал привет, просил помнить и ни в коем случае не ехать дальше, пока не явится посланный за ней отряд во главе с его другом. Если придут плохие вести, Таис не следовало оставаться в храме, а со своей охраной из выздоравливающих воинов мчаться к морю, в бухту Исса, всего в пятнадцати парасангах через горы на запад. Там стоят три корабля, начальник которых примет Таис и будет ждать ещё полмесяца. Если Птолемей с Александром не появятся к этому сроку, надлежит плыть в Элладу.

Таис подумала, что Птолемей в глубине души благороднее, чем сам хочет казаться среди грубых македонских полководцев. Она поцеловала письмо с нежностью.

Птолемей писал о походе через жаркую степь – море высокой травы, уже поблекшей от летней сухости. Они ехали и ехали день за днем, всё дальше уходя за бесконечно растилающийся на восток горизонт. Смутное опасение тревожило всех, и даже Александра. Птолемей видел, как подолгу горел ночами светильник в его шатре. Полководец совещался с разведчиками, читал описания – периэгеск. Постепенно Александр отклонял путь армии левее, дальше к северу. Проводники убедили его в скором наступлении ещё большей жары. Выгорит трава и пересохнут мелкие речки и ручьи, пока в достатке снабжавшие войско водой. Тридцать пять тысяч человек теперь шли за Александром, но здесь, в необъятных равнинах Азии, полководец впервые почувствовал, что для этих просторов его армия невелика. Жаркие ветры дули навстречу дыханием гибельных пустынь, простиравшихся за степью. Как демоны носились вихри пыли, а на горизонте горячий воздух как бы приподнимал землю над мутными голубыми озерами призрачной воды.

Когда повернули на север, трава стала выше и гуще, а желто-мутные речки приняли серый цвет. Случилось полное затмение луны (как она пропустила его? – подумала Таис). Знающие люди возвестили, что армия пришла в страну, где царствует Владычица Зверей. Всех, небесных, земных и подземных, та, которую зовут Ашторет, Кибелой, или Реей, а эллины считают ещё Артемис, или Гекатой. Если она появится верхом на льве, то всем не миновать гибели.

Александр обратился к воинам с речью, убеждая не бояться. Он знает предначертанное наперед и ведет их к концу войны и несметным сокровищам…

Таис читала между строк Птолемея – прирожденного писателя – новое, незнакомое прежде македонцам чувство. Это чувство скорее всего было страхом.

Впервые серьёзно задумалась гетера, насколько безумно смелым было предприятие Александра. Каким божественным мужеством надо обладать, чтобы удалиться от моря в глубь неизвестной страны навстречу полчищам Царя Царей. Представив себе дерзость задуманного, афинянка поняла, что в случае поражения македонская армия будет стерта с лица земли и ничто не поможет ей. Перестанут существовать и божественный полководец, и Птолемей, и Леонтиск… Может быть, только Неарх спасет свой флот и вернется к родным берегам. С какой злобой и нетерпением ждут этого бесчисленные враги, крупные и мелкие, пылающие справедливой местью и трусливым торжеством гиены… Да, ждать пощады всем её друзьям не придется, и мудр Птолемей, оставивший про запас вторую возможность спасения Александра и себя. Первая заключена во флоте Неарха, ожидающем в низовьях Евфрата, если встреча с Дарием произойдет не на севере, а на юге. Птолемей писал о слухах, что Дарий собрал все свои силы, всадников без числа, от знаменитой персидской гвардии Бессмертных до бактрийцев и согдов.

Удивительное дело, несмотря на тревогу, проскальзывающую в письме Птолемея, оно наполнило Таис уверенностью в скорой победе. Тем с большим нетерпением она будет ждать новых вестей…

На следующий день вместо Ликофона лохалос прислал рябого македонца с ещё не зажившими рубцами на плече и шее.

– Вместо гестиота,- осклабился воин, очевидно довольный поездкой со знаменитой красавицей Афин, города баснословной элегантности и учености.

– А Ликофон?

– Ушел в городок купить лекарство, что ли. Он вроде заболел…

Таис хлопнула в ладоши, вызывая За-Ашт, послала воина за его лошадью. Финикиянка уселась на Салмаах, как не раз делала на пути от границы Египта, и печальное её лицо осветилось мальчишеским задором. Обе стали состязаться в быстроте коней, то и дело оставляя далеко позади охранника, сдерживаемые только его сердитыми окриками. Выехав на окраину пустынной степи, обе женщины остановились очарованные. Степь цвела необычно яркими цветами, невиданными в Элладе.

На высоких голых стеблях качались под ветром шарики дивного небесно-голубого цвета, с яблоко величиной. Они росли разбросанно со столь же редко растущими солнечно-желтыми, совсем золотыми, шаровидными соцветиями высоких растений, с узкими и редкими листьями. Золотой с голубым узор расстилался вдаль по пыльно-зеленому фону в прозрачном утреннем воздухе.

– Небылица, а не цветы! – воскликнул македонец, пораженный сказочной пестротой. Жаль было мять их красоту копытами лошадей. Они повернули направо, дабы объехать стороной, и снова остановились перед порослью ещё более диковинных цветов. До ног всадников доставала трава с жесткими вершинками, усеянными крупными пурпурными цветами в форме пятиконечных звёзд с сильно расширенными кнаружи и прямо срезанными по концам лепестками. Таис не выдержала. Соскочив с иноходца, она нарвала охапку пурпурных цветов, а финикиянка собрала золотые и голубые шары. Стебли последних оказались очень похожи на обычный лук, с резким луковым запахом. Разделив собранные цветы на два больших букета, Таис помчалась во весь опор назад и поднялась на северный перевал, к маленькому храму неласковой, насмешливой, чужеземной Иштар.

Стараясь не смотреть в узкие зелено-золотистые глаза, она поспешно разложила цветы на жертвеннике, постояла с минуту и прокралась в святилище, к горельефу грозной Лилит. Там она отстегнула заколку и вонзила её в палец левой руки, помазала брызнувшей кровью алтарь и, зализывая ранку, ушла не оглядываясь.

На пути домой веселость покинула гетеру, и она загрустила, как в прошлый день тессалиец. Иль таково уж было волшебство богини персов?

Скоро Таис нашла причину своей задумчивости. Почему-то после посещения Иштар родилось опасение за красивого воина. Что если юноша решился просить любви чёрной жрицы, не зная ничего о медносердечных законах Кибелы? Но должны же они предупреждать неофита, что ему грозит? Иначе это не только жестоко, но и гадко! Таис решила без зова пойти к главной жрице и расспросить ее. Однако увидеться с ней оказалось непросто.

После вечерней еды гетера открыла внутреннюю дверь своего дома в длинный коридор, восходивший к святилищу. Она дошла лишь до запертой бронзовой решетки и постучалась, вызывая прикованную привратницу. Падшая жрица выглянула из своей ниши, приложила палец к губам и отрицательно замотала головой. Таис улыбнулась ей и послушно повернула назад, запомнив голодный блеск глаз осужденной, её впалые щеки и живот. Она послала финикиянку с едой. За-Ашт пришла не скоро. Лишь после долгих уговоров, поняв, что её не подкупают и не предадут, привратница взяла еду. С тех пор финикиянка или сама Таис кормили её по два раза в день, узнав время, в какое не было риска попасться служителям храма.

Прошло несколько дней. В храме как будто забыли о гостье, и Таис приписала это разочарованию главной жрицы. Ей не удалось покорить гетеру и привлечь к служению Кибелы-Ашторет, не удалось и заинтересовать её тайнами Матери Богов. Тьма, жестокость и мучения вызывали непреклонное сопротивление в душе Таис. Она по-прежнему отправлялась на проездки, то с рябым воином, которого товарищи почему-то прозвали Онофорбосом – пастухом ослов, то с самим начальником – лохагосом. Несмотря на искушение, Таис только раз решилась искупаться в чудесном озерке Прибывающей Луны, не из-за боязни быть схваченной – от этого её спасла бы быстрота Боанергоса, а чтобы не наносить оскорбления служительницам Реи. За-Ашт всегда просилась сопровождать хозяйку и с каждым днем становилась всё молчаливее. Таис уже решила отпустить рабыню.

Дни шли, а вестей с востока не приходило. Где-то там, в необъятно просторных степях и лабиринтах холмов, затерялось войско Александра. Таис успокаивала себя соображениями, что попросту не случилось оказии для письма. И всё же даже слухов, всегда каким-то образом достигавших воинов, не доходило из-за Евфрата. Таис даже перестала выезжать, не ходила в храм и почти ничего не ела. Ночью она часто лежала без сна, засыпая лишь на рассвете. Столь сильное беспокойство было несвойственно полной здоровья афинянке. Она приписывала его зловещей атмосфере святилища Кибелы. Если бы не предупреждение Птолемея, Таис давно бы покинула это «убежище», тем более что храм Реи вовсе не был убежищем ни для кого. Стоило только ознакомиться поближе с её свирепыми служительницами, чтобы понять, какая судьба ожидает «знатную гостью» при поражении и гибели войска Александра. Горсточка конвоя будет перебита могучими стражами внезапно, во время сна, а сама Таис отправлена в нижний храм зарабатывать деньги Матери Богов. При сопротивлении – что ж, здесь много мест, где требуется прикованный сторож. И это ещё лучший исход, В худшем же… Таис с содроганием вспомнила таинства Анаитис, и дрожь пробежала по её спине. Как бы отвечая её мыслям, раздался слабый частый стук в дверь из храмового коридора. Таис вскочила, прислушалась. Позвав За-Ашт, Таис осторожно спросила, приблизив лицо к притолке.

– Кто?

– Госпожа… открой… во имя…- Голос прервался. Таис и рабыня узнали Ликофона. Гетера метнулась за лампионом, а финикиянка распахнула дверь. За порогом, не в силах поднять головы, залитый кровью, лежал молодой воин. Сильная гетера втащила Ликофона в комнату, а За-Ашт заперла дверь и по приказанию Таис помчалась во весь дух за македонцами.

Ликофон открыл глаза, слабо улыбнулся гетере, и эта улыбка умирающего резанула её нестерпимым воспоминанием о смерти Менедема.

Из левого плеча воина торчал знакомый Таис кинжал жрицы Ночи, безжалостной и твердой рукой вогнанный по самую рукоятку. Кинжал пробил заодно с одеждой и широкое золотое ожерелье, застряв между звеньями. Таис, как всякая эллинская женщина, кое-что смыслила в ранах. Ликофон не мог жить с такой раной, тем более проползти по длинному проходу, хотя и под спуск. Что-то было не так! Несмотря на кровь, продолжавшую медленно струиться из-под кинжала, Таис не решилась вынуть оружие до прихода лохагоса, который, как опытный воин, был и хирургом и коновалом своего отряда.

Воины не заставили себя ждать. Следом за финикиянкой, повалившейся на пол от изнеможения, ворвалась целая декада (десятка) с обнаженными мечами и копьями. Воины подняли тессалийца, положили на ложе, и лохагос, сумрачно покачав головой при виде раны, принялся ощупывать плечо Ликофона. Раненый застонал, не открывая глаз, а ветеран вдруг осклабился радостной усмешкой.

– Что, не смертельно? – задыхаясь от волнении, спросила Таис.

– Красивый воин всегда любимец Афродиты! Видишь, кинжал ударил сюда и если бы пошел прямо, то пронзил бы сердце. Но Ликофон нарядился, надел тяжёлое ожерелье. Кинжал, раздвинув одно из колец, отклонился к спине и прошел между рёбрами и лопаткой. Если бы не разрезанная жила, то с такой раной можно сражаться – правой рукой. Но мальчик потерял слишком много крови. Готовь побольше вина с теплой водой – поить его! Дай скорее чистого полотна.

Не теряя времени, лохагос велел двум воинам держать Ликофона за плечи, обтер рукоять кинжала от крови, удобно взялся и, уперевшись левой рукой в плечо, мощным рывком вынул оружие. Пронзительный вопль вырвался у юноши, он приподнялся, вытаращив глаза, и снова рухнул без памяти на промокшую кровью постель. Лохагос свел края раны пальцами, смоченными в уксусе, обмыл вокруг кровь и натуго забинтовал полосками разорванной льняной столы, привязав руку к туловищу. Тессалиец лежал немо и безучастно, шевеля сухими почерневшими губами. По знаку сотника За-Ашт принялась поить Ликофона, который глотал воду с вином без конца. Начальник воинов выпрямился, отер с лица пот и принял чашу вина, поднесенную Таис. Кувшин пошел по кругу.

– Кто это его? – задал один из воинов вопрос, интересовавший всех. Таис постаралась объяснить обычаи храма, встречу Ликофона с чёрной жрицей и очевидную недостаточность сил юноши. Возможно, тессалиец не сообразил, что только недавно оправился от ранения.

– Что ж, виноваты обе стороны – и никто. Условие есть условие! – сказал лохагос.- Взялся – исполняй, не можешь – не берись! А он жив остался, осел молодой. Для меня это радость, Ликофон хороший воин, только слабоват насчет женщин. А я-то думал, что мальчишка около неё кружится,- ткнул он пальцем в За-Ашт.

– Нет, нет, нет! – финикиянка выскочила вперёд, сверкая глазами.

– Оставь, кошка! Влюбилась, так молчи! – оборвал её начальник воинов.

За-Ашт хотела ответить, как вдруг раздался резкий стук чем-то твердым в дверь из храма.

– Идет погоня! – почему-то весело ухмыльнулся лохагос.- Открой дверь, Пилемен!

Воин, стоявший ближе к двери, повиновался. Ворвалась целая группа чёрных жриц с факелами под предводительством увенчанной золотой диадемой старшей. Рядом с ней в слезах шла та чёрная жрица, что приходила за Таис и покорила Ликофона.

– Видишь, Кера, сколько крови? Я не жалела, я ударила верно – и что спасло его, не знаю.

– Ты ударила верно,- ответил вместо старшей начальник македонцев,- а спасло его золотое ожерелье, надетое молодым ослом для тебя!

– Вижу! – согласилась старшая.- С тебя снята вина, Адрастея. Мы не можем добить его,- она качнула диадемой в сторону македонцев, взявшихся за мечи.- Пусть рассудит великая жрица. Но за своё второе преступление Эрис должна быть убита. Или, если хочет, пошлем её исполнять обряды в святилище Анахиты!

Тут только Таис вспомнила о привратнице в коридоре и сообразила, что, не сжалься она над воином, Ликофон истек бы кровью у запертой решетки и никогда не добрался бы до её двери!

Позади, во мгле коридора, одна из жриц держала за волосы осужденную. Её освободили от цепи, связав руки назад.

Старшая пошла назад в коридор, равнодушно окинув взглядом македонцев и злорадно усмехнувшись ужасному виду окровавленного, пепельно-бледного юноши.

– Остановись, Кера! – воскликнула Таис, запомнив грозное имя этой совсем ещё молодой женщины.- Отдай мне ее! – она показала на связанную привратницу.

– Нет! Она провинилась дважды и должна исчезнуть из жизни!

– Я дам за неё выкуп! Назначь цену!

– Нельзя ценить жизнь и смерть,- отказала старшая жрица и вдруг остановилась, раздумывая.- Можешь отдать жизнь за жизнь,- продолжала она.

– Не понимаю тебя!

– Жаль. Это просто. Я отдам тебе Эрис, а ты свою – свою финикиянку.

– Невозможно! Ты её убьешь!

– За что? Она ни в чем не повинна. Я сужу так – если мы теряем жрицу, упавшую непозволительно низко, то приобретаем другую, годную для начала.

– Но, убив, вы всё равно потеряете, если и не получите взамен,- возразила Таис.

– Для Великой Матери смерть или жизнь без различия!

Таис нерешительно оглянулась на свою рабыню. Та стояла бледная, как меленая стена, подавшись вперёд и прислушиваясь к разговору.

– Смотри, За-Ашт, ты хотела служить в храме. Сейчас предоставляется случай, и я отпускаю тебя. Я не меняю и не отдаю тебя. Следуй только своему желанию!

Финикиянка упала на колени перед гетерой, поцеловав ей руку.

– Благодарю тебя, госпожа! – За-Ашт выпрямилась, гордая и стройная, добавив: – Я иду.

– Возьми свои вещи и одежду,- напомнила Таис.

– Не нужно! – сказала старшая и подтолкнула финикиянку к Адрастее. За-Ашт слегка отшатнулась, но чёрная жрица обняла её за талию и повела во тьму коридора. Жрицы расступились, и та, что держала связанную за волосы, пнула её ногой в спину. Привратница влетела в комнату и растянулась лицом вниз на окровавленном ковре. Дверь захлопнулась, наступила тишина. Озадаченные воины стояли, пока один из них не поднял упавшую, разрезал ремни на запястьях и пригладил упавшие на лоб волосы.

– Сядь, Эрис! – ласково сказала Таис.- Дайте ей вина!

– Какие странные имена! – воскликнул лохагос.- Беда, мщение, раздор.

– Я слышала, как двух других назвали Налия и Ата: демон и безумие,- сказала Таис.- Очевидно, страшные эллинские имена даются всем чёрным жрицам. Так, Эрис?

Привратница молча наклонила голову.

– Делайте носилки, мы понесем Ликофона,- прервал лохагос наступившее молчание.

– Надо оставить здесь! – возразила Таис.

– Нет! Главная их начальница может изменить решение. Тессалийца надо убрать отсюда подальше. Но как оставить тебя одну, госпожа Таис?

– У меня есть новая служанка.

– Она зарежет тебя, как Ликофона, и удерет.

– Удирать ей некуда. Она спасла уже две жизни, рискуя своей.

– Вот оно что! Молодец девчонка! И всё же я оставлю двух стражей на веранде,- сказал начальник.

Воины удалились. Таис заперла храмовую дверь на оба засова и принялась убирать испачканную кровью комнату. Эрис вышла из своего оцепенения, помогала скоблить и мыть. Не придавая никакого значения своей полной наготе, она сбегала несколько раз к цистерне за водой и успела вымыться, яростно отскребывая грязь после своего житья в грязной нише у решетки. Рассвело. Утомленная событиями гетера закрыла входную дверь и задернула тяжёлую занавесь оконной решетки, затем показала Эрис на второе ложе в своей комнате, так как постель финикиянки была испорчена кровью.

Таис улеглась и вытянулась во весь рост, изредка взглядывая на Эрис, неподвижно сидевшую на краю ложа, сосредоточенно и ожидающе глядя вдаль широко раскрытыми глазами. Теперь гетера рассмотрела своё новое «приобретение». «Кажется, она меласхрома – чернокожая,- мелькнуло в уме афинянки, – нет, она просто мелена, очень темно-бронзовая с примесью африканской крови». Грозная чёрная жрица без сетки, браслетов, пояса и ножа оказалась совсем юной женщиной с громадными синими глазами, в которых всё же отражалось темное упорство, как у других жриц. Её волосы вились мелкими кудрями, круглые щеки казались нежными, как у ребенка. Только очень полные полураскрытые губы и – очевидный для Таис – отпечаток большой чувственности на всем её юном и уже женски мощном теле говорили о том, то эта юная девушка действительно могла быть чёрной служительницей Ночи и Великой Матери.

Глядя на синеглазую темнокожую Эрис, гетера вспомнила эфиопок с синими глазами, высоко ценимых в Египте и происходивших из очень далекой страны за верховьями Нила. Освобожденная привратница могла быть дочерью такой негритянки и человека светлой кожи.

Афинянка встала, подошла к Эрис и погладила её по плечам. Чёрная жрица вздрогнула и вдруг приникла к Таис с такой силой, что гетера чуть не упала и обхватила рукой стан Эрис.

– Ты будто из камня! – удивленно воскликнула Таис.- Вы все, что ли, такие?

– Все! Тело из камня и медное сердце! – вдруг сказала девушка на ломаном койне.

– О, ты заговорила! Но у тебя сердце женщины, не ламии! – сказала Таис и, поддаваясь одному из обычных для неё порывов, поцеловала Эрис. Та задрожала, чуть заметно всхлипнув. Гетера, поглаживая чёрную «ламию» и шепча успокоительные слова, велела ей ложиться спать. Девушка показала на дверь, прикладывая палец к губам. Из ломаных слов койне Таис поняла, что ей надо пробраться к решетке за какой-то очень важной вещью, оставленной там, пока не прикуют другую привратницу. Гетера и чёрная жрица бесшумно приоткрыли дверь, и Эрис, прислушавшись, скользнула в непроглядную темноту. Она вернулась, тщательно заперла засовы. В её руке блестел золотой рукоятью священный кинжал жриц Ночи. Эрис опустилась на колени и положила кинжал к ногам Таис, потом прикоснулась им к своим глазам, губам и сердцу. Только после этого ловкими, тысячу раз проделывавшими это пальцами она заплела ножны в свои волосы на затылке. Через несколько мгновений Эрис спала, вольно разметавшись поверх покрывала и приоткрыв рот. Таис полюбовалась ею и сама погрузилась в крепкий сон.

Начальник охраны Таис оказался прав. Ликофон не погиб. Кинжал жрицы не был отравлен, как опасался лохагос, и глубокая рана быстро заживала. Только после потери крови воин был слабее котенка. Верховная жрица не посылала за Таис и не требовала недобитого воина. Весь городок и храм Великой Богини как будто насторожился в ожидании вестей об Александре. Гетера велела своему конвою готовиться к выступлению.

– Куда? – спросил настороженно лохагос.

– К Александру,- лаконически ответила Таис, и воин облегченно вздохнул.

– А Ликофон?

– Оставим в городке, заплатим за уход.

– Отлично, госпожа.

Но не прошло и трёх дней, как всё изменилось. Поздно вечером, когда Таис уже собиралась спать и Эрис расчесывала её тугие вьющиеся волосы, со стороны городка послышались крики, замелькали факелы. Таис выскочила на веранду в коротеньком хитониске, не обращая внимания на северный ветер, дувший уже несколько дней. Бешеный топот копыт разнесся по сосновой роще, отразился от наружных стен храма Великой Матери. Лавина всадников на массивных парфянских лошадях, высоко держа факелы над головами, примчалась к дому Таис. Среди них были и македонцы её отряда, отличавшиеся от запыленных, сожженных солнцем приезжих своей чистотой и тем, что вскочили на лошадей спросонок, неодетыми.

Сверкавший золотом всадник на белоснежной кобыле подъехал к самым ступенькам веранды.

– Леонтиск, о Леонтиск! – Гетера бросилась к нему. Начальник тессалийской конницы ловко подхватил Таис и поднял к себе на лошадь, отбросив задымивший факел.

– Я за тобой, афинянка! Да здравствует Александр!

– Победа! Значит, победа, Леонтиск! Я знала! – Невольные слезы вдруг покатились по щекам Таис. Она обняла тессалийца за шею и осыпала поцелуями. Леонтиск поцеловал её сам и, подняв могучими руками, посадил себе на плечо. Вознесенная над всеми, Таис весело смеялась, а воины восторженно завопили, ударяя в щиты и размахивая факелами.

Огромный воин, с гривой рыжих, развевавшихся на ветру волос, на высоком сером жеребце увидел на веранде недоумевающую Эрис, подъехал к ограде и зычно пригласил к себе. Эрис посмотрела на хозяйку, та кивнула, и девушка смелым прыжком оказалась в объятиях всадника. Подражая Леонтиску, гигант посадил Эрис на плечо. Бывшая жрица поднялась выше Таис под новый взрыв восторга.

Тессалийцы поскакали вокруг святилища, горланя, махая факелами под бряцание оружия, грохот копыт и щитов. На крышу святилища выбежали все служительницы храма во главе с верховной жрицей. Радостная, торжествующая Таис успела заметить волнение, какое вызвало среди жриц появление Эрис на плече у воина. Владычица храма сделала какие-то резкие движения руками, и вдруг веранда опустела. Гетера лишь усмехнулась, понимая разочарование властительницы, перед глазами которой её жертву, осужденную на унижение и рабство, несли перед храмом будто богиню! Шествие вернулось к дому Таис, и обеих женщин, не спуская на землю, бережно передали на руках в дом. Сюда же вошел Леонтиск, всадники были отпущены. Только двое приближенных остались ждать, медленно проваживая вспененную кобылу.

– Так победа, милый?

– Полная и окончательная! Дарий разбит наголову, огромное войско его рассеяно. Мы убили десятки тысяч, пока не изнемогли, и валились на трупы, не выпуская из рук мечей и копий. Вся Персия лежит перед нами, открытая. Царем Царей теперь – Александр, сын бессмертных богов!

– Я только недавно поняла, что завоевать Азию под силу лишь избраннику судьбы, титаноподобному герою, как Ахиллес.

– А я это увидел! – тихо сказал тессалиец, тяжело опускаясь в кресло.

– Ты очень устал! Отдохнешь здесь? Эрис даст вина и орехов в меду со сливками – самая подкрепляющая еда!

– Поем и поеду. Мне поставили палатку на опушке рощи, там, где все мои люди.

– Сколько их?

– Шестьдесят всадников, сто пятьдесят лошадей.

– Неужели ты приехал только за мной?

– Только. После громадной битвы, где снова отличились мои конники, я лежал два дня будто во сне. Александр решил, что я нуждаюсь в отдыхе, и послал сюда, за тобой.

– А сам?

– А сам идет со всем войском прямо на Вавилон.

– И мы поедем туда?

– Разумеется. Только дадим отдохнуть лошадям – я ведь скакал весь путь, так хотелось увидеть тебя.

– Далеко?

– Сотня парасангов!

Таис без слов поблагодарила воина долгим поцелуем, спросив: Александру далеко идти до Вавилона?

– Немного больше…

– Вот Эрис! Ешь и пей. Я выпью с тобой за победу!

– Тебе стало служить подземное царство? – спросил Леонтиск, прихлебывая вино и рассматривая новую рабыню.

– Эта история интересна, но длинна. Надеюсь, в пути будет время рассказать её и послушать самой о великой битве.

– Будет! – заверил тессалиец, наскоро прожевал горсть варенных в меду орехов и поднялся. Таис проводила его до ступенек веранды.

Леонтиск появился снова после отдыха в таком роскошном вооружении, какое не описывал и сам Гомер. Сверкающий золотом загорелый всадник в белых шелках на чудесной белой лошади казался полубогом. И хотя глубокая морщина пересекала лоб между бровей, а углы рта окружала двойная борозда, прищуренные глаза, светлые и бесстрашные, весело смеялись.

– Какая красивая у тебя лошадь! Будто титанида-оборотень Левкиппа! И как зовут ее? – восклицала восхищенная гетера.

– Мелодия.

– Песня! Кто назвал так красиво?

– Я. Помнишь, есть река Мелос, которая поет, протекая по звенящим камням. Моя Мелодия бежит – будто льется и журчит река…

– Ты поэт, Леонтиск!

– Просто любитель лошадей! А это тебе. – Тессалиец развернул и подал Таис наряд персидской царевны. Гетера отвергла его, сказав, что не хочет рядиться в чужеземный наряд, и надела лишь диадему из редкостных камней, искрившихся на солнце тысячами огоньков. На шее она оставила голубое ожерелье храма Реи, а щиколотки, как для танца, украсила звенящими перисцелидами из электрона с бирюзой.

Она попросила подать ей Салмаах вместо Боанергоса и ахнула, когда увидела свою кобылу в золотой сбруе, с форбеей, украшенной крупными турмалинами такой же дивной розовой окраски, как на подаренных ей флаконах Кибелы. На потнике лежала шкура редкостного рыжего с чёрными полосами зверя – тигра.

Кинеподы – ножные щетки лошади украшали сверкающие на солнце серебряные браслеты с бубенчиками. Салмаах как будто чувствовала красоту своего наряда и гордо выступала, перезванивая копытами, так же как и подходящая к ней Таис, чьи ножные браслеты звенели при каждом шаге.

Воины и собравшаяся у храма толпа жителей городка разразилась приветственными криками, когда афинянка ловко вскочила на лошадь, подняла её на дыбы и повернула. Таис и тессалиец должны были ехать в храм, чтобы поднести Великой Матери щедрые дары, не столько за приют Таис, сколько за успешный поход через её владения.

Кортеж из тридцати воинов сопровождал Леонтиска и Таис, ехавших бок о бок по широкой дороге, к главному входу в святилище Кибелы. Тессалийцы пели, и Таис попросила их ударять в щиты в такт боевой песне. Под эти ритмические удары гетера заставила Салмаах плясать, величественно гарцуя, как под царицей. Восхищению конников и бежавшей по сторонам толпы не было предела. Как в день большого праздника, стражи распахнули ворота в обеих стенах. Воинственная кавалькада вступила в первый двор. Здесь Таис и Леонтиск спешились и, встреченные жрецами-копьеносцами, пошли к калитке в низкой ограде, отделявшей мощеный двор от аллеи кипарисов, в конце которой находился горбатый мостик и лестница, перекинутая над бассейном сада прямо на нижнюю террасу. По ту сторону калитки к ним приблизилась нагая привратница. Она собрала в горсть свои густые волосы, окунула их в серебряную чашу с ароматной водой и брызнула на входящих. Внезапно она вскрикнула и закрыла лицо руками. Таис узнала свою финикиянку.

– О Леонтиск! Задержи их на минуту! – кивнула она на суровых жрецов, подошла к За-Ашт и с усилием отвела её ладони от пунцового лица.

– Они тебя уже наказали? За что? Тебе плохо? Говори скорей!

Из бессвязно-торопливых слов Таис поняла, что финикиянку заставили делать что-то невыносимое, она отказалась, её послали в храм Анаитис и после вторичного бунта приставили сюда – привратницей и первой утехой усталых паломников.

– Что было в храме Анаитис? Первая ступень таинств?

– Да. Они хотели заставить меня участвовать во второй.- За-Ашт снова спрятала лицо, вздрогнув от нетерпеливого стука копий, резко опущенных жрецами на землю.

– Бедная ты! Плохая из тебя жрица! Надо выручать тебя!

– О госпожа! – В голосе финикиянки теперь было гораздо больше мольбы, чем в её просьбах отпустить в храм.

Таис, не рискуя больше задерживать важных жрецов, пошла дальше. Верховная жрица вместе со жрецом встретила их не в храме, а на нижней веранде – новый знак почтения. Леонтиск поклонился ей и, подражая Таис, принял на лоб мазок душистого масла. Затем он развязал большую кожаную сумку, которую бережно нес сам всю дорогу, и подозвал копьеносца, тащившего вторую. На широкий выступ цоколя храма высыпалась груда золотых и серебряных цепей, браслетов, крупных драгоценных камней, искусно выкованных бесценных диадем. Из второго мешка с глухим тяжким стуком высыпались золотые слитки.

– Это только часть. Сейчас принесут ещё четыре таланта – жрецы не привыкли носить такие тяжести.

Верховная жрица глубоко вздохнула, и глаза её заблестели от жадности – воистину дар Александра был царским.

– Мы заботились здесь о нашей прекрасной гостье,- ласково сказала она,- надеюсь, что она довольна?

– Довольна и благодарна, хвала Великой Матери,- отозвалась гетера.

– Могу ли я ещё что-нибудь сделать для тебя?

– Можешь, властительница храма! Отдай мне назад мою рабыню, финикиянку За-Ашт.

– Ведь ты обменяла ее…

– Да, так. Но сейчас видела её на цепи у ворот. Она не прижилась в храме.

– Поэтому несет наказание. Потерпите, приживется или… – Верховная жрица не договорила.

Таис посмотрела на Леонтиска, и он без слов понял ее.

– Пожалуй, я верну последнюю пару тех, что несут золото,- как бы в раздумье сказал он гетере.

– Не возвращай! – подняла руку верховная жрица после недолгого раздумья.- Негодная финикиянка не стоит и сотой части. Можешь получить свою строптивую рабыню назад!

– Благодарю тебя! – снова поклонилась Таис и, скрыв улыбку, попрощалась с могущественной властительницей знаменитого храма.

За-Ашт, забыв обо всем, с криком: «Ты здесь, моя красавица!» – бросилась к Салмаах, оросив её шею слезами. Один из воинов дал ей нарядную хламиду и посадил на спину лошади. Тем же порядком тессалийцы выехали со двора, и Таис навсегда покинула обитель Кибелы, Великой Матери и Владычицы Зверей.                                                  Читать   дальше   ...      

***   Таис Афинская 001   035 

    Про Таис...       

    ... О других произведениях литературы 

***

 

Просмотров: 226 | Добавил: iwanserencky | Теги: фото из интернета, Иван Ефремов, афинская гетера, Таис Афинская, древняя Греция, литература, писатель, Персеполис, Роман, Про Таис... | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: