Главная » 2022 » Июнь » 21 » По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 014
10:10
По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 014

---


ОТДЕЛ ВОСЬМОЙ:

     НАРОДЫ И ОТЕЧЕСТВА
     240
     Я   слушал,  снова  в   первый   раз  -  увертюру  Рихарда  Вагнера   к
Мейстерзингерам: это  роскошное, перегруженное, тяжелое и позднее искусство,
которое гордится тем,  что предполагает  еще живыми  два столетия музыки для
своего понимания, - хвала  и честь немцам, что такая гордость  не ошиблась в
расчете!  Какие только  соки и силы, какие времена года и климаты не смешаны
здесь!  Эта  музыка прельщает  нас то  чем-то  старинным, то  чем-то чуждым,
терпким и  сверх  меры  юным, в  ней  столько  же  произвольного, сколько  и
помпезно-традиционного, она нередко плутлива, а еще чаще дюжа и груба, - она
дышит огнем и мужеством, и вместе с тем в ней чувствуется дряблая, поблекшая
кожа слишком  поздно созревающих плодов. Она струится широко  и  полно,  - и
вдруг  наступает  мгновение необъяснимого  замедления, как бы некий  пробел,
отделяющий причину от действия;  какой-то  гнет,  заставляющий  нас грезить,
почти кошмар, - но вот уже снова растет и  ширится старый поток наслаждений,
разнообразнейшего  наслаждения, старого  и нового счастья,  с  очень сильной
примесью собственного счастья  художника,  которого  он не хочет скрывать, с
примесью  его  удивленного счастливого сознания мастерства, проявляющегося в
употребленных им здесь  новых средствах,  новоприобретенных, неиспробованных
художественных средствах, - вот что он, по-видимому, хочет разгласить нам. В
общем, в  этой музыке нет красоты, нет  юга,  в ней не чувствуется ни  южной
прозрачной ясности небес, ни грации,  ни танца, почти никакой воли к логике;
есть даже  некоторая неуклюжесть, которая еще подчеркивается, точно художник
хотел  сказать  нам:  "это входило в  мои  намерения";  какое-то  громоздкое
одеяние, что-то своенравно варварское и  торжественное, какая-то рябь ученых
и почтенных драгоценностей и кружев; нечто немецкое в лучшем и худшем смысле
слова, нечто на немецкий  лад  разнообразное, бесформенное  и неисчерпаемое;
известная немецкая мощь  и полнота души,  которая  не  боится прятаться  под
raffinements  упадка, -  которая,  быть может, только там и  чувствует  себя
прекрасно;  чистый,   истый  признак  немецкой  души,  одновременно  юной  и
устарелой,  перезрелой и  переполненной еще будущностью.  Музыка  этого рода
лучше всего  выражает то,  что  я думаю о немцах:  они люди позавчерашнего и
послезавтрашнего дня, - у них еще нет сегодняшнего дня.
     241
     И  у нас, "добрых  европейцев",  бывают часы,  когда мы  позволяем себе
лихую  патриотщину и снова бултыхаемся в  волны  старой любви  и узости  - я
только   что   привел  тому   пример,   -   часы   национального   волнения,
патриотического  нуда  и всякого иного допотопного  преизбытка  чувств.  Умы
более  неповоротливые,  нежели  мы,  могут  справиться  с  тем,  что  у  нас
ограничивается  часами  и разыгрывается в несколько  часов,  только в  более
продолжительные  промежутки   времени,   одни   в   полгода,  другие  в  пол
человеческой жизни, смотря по быстроте и силе, с которой они переваривают  и
совершают свой  "обмен  веществ".  Да, я  мог  бы представить  себе  тупые и
инертные  расы, которым  даже и  в  нашей расторопной Европе понадобилось бы
полвека,  чтобы  превозмочь  такие  атавистические  припадки  патриотщины  и
привязанности к  клочку земли и снова вернуться к разуму, я хочу сказать,  к
"доброму европеизму". И  вот,  покуда  я  распространяюсь  на  тему  об этой
возможности,  мне  приводится   случайно  подслушать  разговор  двух  старых
"патриотов":  оба  они, очевидно, были туговаты  на  ухо,  а потому говорили
очень громко. "Кто думает и знает о философии столько же,  сколько мужик или
член студенческой  корпорации, - сказал один из них,  - тот еще невинен.  Но
что теперь  в  этом!  Теперь  век  масс:  они ползают  на брюхе  перед  всем
массовым. И то же самое  in policitis. Государственный муж, который построит
им новую вавилонскую  башню,  создаст какое-нибудь  чудовищно могущественное
государство, называется у них "великим"  - какая польза в том, что мы, более
осторожные и сдержанные, пока еще не отступаемся  от  старой веры в то,  что
только  великая  мысль   сообщает  величие  делам  и   вещам.  Положим,  что
какой-нибудь государственный человек доведет свой народ до такого положения,
что  ему  придется  с  этих  пор вести "великую  политику", к  чему он плохо
приноровлен и подготовлен от природы: так что он будет вынужден пожертвовать
в угоду новой сомнительной посредственности  своими  старыми и  несомненными
добродетелями, - положим, что  какой-нибудь государственный человек  обречет
свой народ на "рассуждения о политике" вообще,  между тем как этот  народ до
сих пор мог делать нечто лучшее, мог думать о чем-нибудь лучшем и сохранил в
глубине своей души предусмотрительное  отвращение  к беспокойству, пустоте и
шумной  бранчливости народов, действительно любящих рассуждать о политике, -
положим,  что такой государственный  человек  разожжет  заснувшие  страсти и
вожделения  своего народа,  представит  ему его  прежнюю  робость  и желание
оставаться в стороне неким  позорным пятном, вменит ему в вину его  любовь к
иноземному и  тайное стремление к бесконечному, обесценит в его глазах самые
сердечные его  склонности, вывернет  наизнанку  его совесть,  сузит его  ум,
сделает  его  вкус "национальным"  -  как!  разве  государственный  человек,
который  проделал бы  все это, деяния  которого  его  народ принужден был бы
искупать в течение всего своего будущего, если у него есть будущее, -  разве
такой государственный человек велик!" - "Без сомнения! - ответил ему с жаром
другой старый патриот. - Иначе он не мог бы этого сделать! Может  быть, было
безумно желать чего-либо подобного? Но может быть,  все великое было вначале
только безумием!" - "Злоупотребление словами! - воскликнул его собеседник. -
Он  силен!  силен!  силен  и  безумен!  Но  не  велик!"  -  Старики  заметно
разгорячились, выкрикивая таким образом в лицо друг другу свои истины; я же,
чувствуя себя  счастливым, что стою по  ту  сторону всего этого, размышлял о
том, скоро ли  над сильным будет еще  более сильный  господин, и  о том, что
умственное  опошление  одного  народа   уравнивается  тем,  что  ум  другого
становится глубже. -
     242
     Пусть  называют то, в чем нынче ищут  отличительную  черту  европейцев,
"цивилизацией", или  "гуманизацией",  или  "прогрессом"; пусть называют  это
просто,  без похвалы и  порицания,  политической формулой  - демократическое
движение  Европы: за всеми моральными  и политическими  рампами,  на которые
указывают  эти  формулы,  совершается  чудовищный  физиологический  процесс,
развивающийся все более  и более, - процесс взаимоуподобления европейцев, их
возрастающее  освобождение  от   условий,  среди  которых   возникают  расы,
связанные климатом и  сословиями, их увеличивающаяся независимость от всякой
определенной  среды,  которая  в   течение  целых  столетий  с   одинаковыми
требованиями стремится запечатлеться в душе и плоти  человека, - стало быть,
совершается медленное возникновение по существу своему сверх-национального и
кочевого   вида   человека,    отличительной    чертой    которого,   говоря
физиологически,  является  maximum  искусства и  силы  приспособления.  Этот
процесс  становящегося  европейца,  который  может  быть  замедлен  в  темпе
сильными рецидивами, но, возможно, как раз благодаря этому выигрывает в силе
и глубине и  растет -  сюда относится все  еще  свирепствующая  ныне  буря и
натиск  "национального  чувства",  а  также  и возникающий  на наших  глазах
анархизм: этот  процесс, по всей  вероятности, ведет к таким результатам, на
которые меньше  всего  рассчитывают  его  наивные поборники  и  панегиристы,
апостолы "современных идей". Те же самые новые условия, под влиянием которых
в общем  совершается уравнение людей  и приведение их к посредственности, т.
е. возникновение полезного,  трудолюбивого, на  многое  пригодного и ловкого
стадного животного  "человек", в высшей степени  благоприятствуют  появлению
исключительных людей,  обладающих опаснейшими и обаятельнейшими  качествами.
Между тем как упомянутая сила  приспособления, постоянно пробуя всё новые  и
новые  условия и начиная  с каждым поколением, почти  с каждым  десятилетием
новую работу, делает совершенно невозможной  мощность  типа; между  тем  как
такие  будущие  европейцы,  по  всей  вероятности,  будут производить  общее
впечатление  разношерстной  толпы болтливых, бедных  волею  и пригодных  для
самых разнообразных целей работников, нуждающихся  в господине и повелителе,
как  в хлебе  насущном;  между тем  как, стало  быть, демократизация  Европы
клонится к нарождению типа, подготовленного к рабству в  самом тонком смысле
слова:  сильный  человек  в  отдельных   и   исключительных  случаях  должен
становиться сильнее и богаче, чем он, может быть, был когда-либо до сих пор,
- благодаря отсутствию  влияния предрассудков на  его  воспитание, благодаря
огромному разнообразию упражнений,  искусств  и притворств.  Я хочу сказать,
что  демократизация  Европы  есть  вместе  с  тем  невольное  мероприятие  к
распложению тиранов  - если понимать  это  слово во всевозможных смыслах,  а
также и в умственном.
     243
     Я  с удовольствием слышу, что наше  Солнце  быстро движется к созвездию
Геркулеса,  -  и  надеюсь,  что  человек  на  Земле  будет  в этом отношении
подражать Солнцу. И впереди окажемся мы, добрые европейцы!
     244
     Было  время,  когда вошло в  привычку называть  немцев  "глубокими",  -
теперь же,  когда  наиболее удачный тип  нового немецкого духа жаждет совсем
иных почестей  и, быть  может, замечает, что  во  всем  обладающем  глубиной
недостает "удали", почти своевременным и  патриотичным является сомнение, не
обманывали ли себя  некогда этой похвалою, - словом, не есть ли  в  сущности
немецкая глубина  нечто иное и худшее -  и нечто такое, от чего, слава Богу,
намерены  с  успехом отделаться. Итак,  сделаем  попытку  переучиться насчет
немецкой  глубины:  для этого нужно только  произвести небольшую  вивисекцию
немецкой души. - Немецкая душа  прежде всего многообразна, источники, давшие
ей начало, различны,  она больше  составлена и сложена, нежели действительно
построена, - это коренится в ее происхождении.  Немец, который осмелился  бы
сказать:  "ах! две  души живут в  груди  моей",  жестоко погрешил  бы против
истины,  вернее,   остался  бы  на  много  душ  позади  истины.  Как  народ,
происшедший от чудовищного смешения  и  скрещивания рас,  быть может даже  с
преобладанием до-арийского элемента,  как "народ середины" во всех  смыслах,
немцы  являются  по  натуре  более  непостижимыми,   более  широкими,  более
противоречивыми,  менее   известными,  труднее  поддающимися  оценке,  более
поражающими, даже более  ужасными,  нежели другие народы в своих собственных
глазах, - они ускользают от определения и уже одним этим приводят в отчаяние
французов.  Характеристичен  для  немцев  тот  факт, что  их  вечно занимает
вопрос: "что  такое  немецкое?"  Коцебу наверное знал довольно хорошо  своих
немцев:  "мы узнаны", -  ликовали  они ему навстречу, но и  Занд  думал, что
знает  их. Жан Поль  знал, что делал, когда с  такой  яростью  ополчился  на
лживую, но патриотическую лесть и преувеличения Фихте, - но  очень вероятно,
что  Гёте  думал  о  немцах иначе, чем  Жан Поль,  хотя  и  соглашался с ним
относительно Фихте. Что же собственно думал Гёте о немцах?  - Но он  никогда
не высказывался  ясно о многом  окружающем его и всю  жизнь  умел  сохранять
тонкое молчание: вероятно, у него были на это веские причины. Достоверно то,
что не "войны  за  свободу" заставили его  веселее смотреть на  жизнь  и  не
французская  революция, - событием, благодаря  которому он передумал  своего
Фауста  и даже всю проблему "человек", было появление Наполеона. Есть  слова
Гёте, которыми  он, точно  иностранец, с  нетерпеливой суровостью произносит
приговор  тому, чем гордятся немцы; знаменитое немецкое Gemut  он определяет
как "снисходительность  к чужим и своим слабостям". Разве он не прав в этом?
-  Для немцев  характерно то, что  по отношению  к  ним  редко бывают вполне
неправыми. В немецкой душе есть ходы и  переходы, в ней есть пещеры, тайники
и подземелья; в ее беспорядке много прелести таинственного; немец знает толк
в окольных путях к  хаосу. И  так как всякая  тварь любит свое подобие, то и
немец  любит  облака  и  все, что  неясно, что  образуется,  все сумеречное,
влажное и скрытое завесой: все неведомое, несформовавшееся, передвигающееся,
растущее  кажется ему  "глубоким".  И сам  немец не есть, он  становится, он
"развивается".  Поэтому  "развитие"  является  истинно немецкой  находкой  и
вкладом  в огромное царство философских формул:  оно  представляет собою  то
доминирующее понятие, которое  в союзе  с немецким  пивом и немецкой музыкой
стремится  онемечить  всю  Европу.  Иностранцев  изумляют  и  привлекают  те
загадки, которые задает им противоречивая в  своей основе  природа  немецкой
души  (загадки,  которые Гегель  привел  в  систему, а Рихард Вагнер в конце
концов  даже   положил  на   музыку).  "Добродушный   и  коварный"  -  такое
сопоставление,  бессмысленное  по  отношению  ко всякому другому  народу,  к
сожалению,  слишком  часто  оправдывается  в  Германии  -   поживите  только
некоторое  время  между  швабами!  Тяжеловесность   немецкого  ученого,  его
бестолковость  в  обществе ужасающим  образом уживаются в  нем  с внутренней
эквилибристикой и легкомысленной отвагой, которой уже  научились бояться все
боги. Кто  хочет продемонстрировать  "немецкую  душу" ad  oculos, пусть  тот
только приглядится к немецкому вкусу, к немецким искусствам и нравам:  какое
мужицкое равнодушие  к  "вкусу"! Как часто самое  благородное и самое пошлое
стоят здесь  рядом! Как  беспорядочно и богато  все  это душевное хозяйство!
Немец возится со  своей душой: он возится со всем,  что переживает. Он плохо
переваривает  события своей жизни, он никогда  не может  "покончить" с  этим
делом;   очень  часто   немецкая  глубина  есть  только  тяжелое,  медленное
"переваривание".  И  так  как  все  привычно-больные, все  диспептики  имеют
склонность к удобству, то  и немец любит "откровенность" и "прямодушие": как
удобно   быть   откровенным  и   прямодушным!   -  Эта   доверчивость,   эта
предупредительность, эта игра в открытую немецкой честности является в  наше
время опаснейшей и удачнейшей маскировкой, на которую способен немец,  - это
его подлинное мефистофелевское искусство, с ним он еще может "далеко пойти"!
Немец живет на авось,  к тому же  смотрит на все своими  честными, голубыми,
ничего не выражающими немецкими глазами - и иностранцы тотчас  же  смешивают
его  с  его  халатом!  Я  хотел сказать: пусть "немецкая глубина"  будет чем
угодно - между собой мы, может, и позволим себе посмеяться над  ней? - но мы
поступим  хорошо,  если и впредь будем относиться с почтением  к ее внешнему
виду,  к  ее  доброму имени  и не  променяем  слишком  дешево  нашей  старой
репутации   глубокомысленного  народа  на   прусскую  "удаль"  и  берлинское
остроумие  и  пыль.  Умен  тот  народ, который выставляет себя  и  позволяет
выставлять себя глубоким, неловким, добродушным, честным и глупым: это могло
бы даже быть - глубоко! В конце концов: надо же оказать честь своему  имени,
-   ведь   недаром   зовешься   das   "tiusche"   Volk,   das   Tausche-Volk
(народ-обманщик)...
     245
     "Доброе старое время" прошло,  оно отзвучало в мелодиях Моцарта, -  как
счастливы мы,  что нам еще доступно его рококо, что  его "хорошее общество",
его нежная мечтательность, его детская страсть к китайскому и вычурному, его
сердечная  учтивость,  его  влечение  к  изящному, влюбленному,  танцующему,
трогательному, его вера в Юг может все еще апеллировать к какому-то  остатку
в нас!  Ах, когда-нибудь и  это станет  прошлым; но кто может  сомневаться в
том, что еще раньше этого перестанут понимать Бетховена и наслаждаться им! -
ведь  он был  только  отзвуком перехода  и  перелома  стиля, а  не,  подобно
Моцарту,  отзвуком  великого,  многовекового  европейского  вкуса.  Бетховен
представляет  собой  промежуточное  явление  между  старой,  дряхлой  душой,
которая постоянно разбивается, и будущей сверхъюной душой, которая постоянно
нарождается; его музыку озаряет этот сумеречный свет вечной утраты и вечной,
необузданной надежды,  - тот самый свет, в лучах  которого  купалась Европа,
когда она грезила вместе с Руссо,  плясала вокруг древа  свободы революции и
наконец чуть не  боготворила Наполеона.  Но как быстро меркнет теперь именно
это чувство, как  трудно дается в наши дни  даже понимание этого чувства,  -
как чуждо звучит  для нашего уха язык этих  Руссо, Шиллера,  Шелли, Байрона,
которые все вместе выразили словами ту  же самую судьбу Европы, что вызвучил
в музыке Бетховен! - То, что появилось  в немецкой музыке после, относится к
области  романтизма,  т.   е.   в   историческом  отношении,  к   еще  более
непродолжительному,  еще   более  мимолетному,   еще  более   поверхностному
движению, чем тот великий антракт, тот переход Европы от Руссо к Наполеону и
к водворению демократии. Вебер - но что  такое  для  нас  теперь  Фрейшютц и
Оберон! Или Ганс  Гейлинг и  Вампир  Маршнера!  Или даже Тангейзер  Вагнера!
Отзвучавшая,  если к тому же еще и не забытая  музыка.  Кроме  того, вся эта
музыка  романтизма  была недостаточно благородна, недостаточно музыка, чтобы
быть признанной всюду, а  не только  в  театре  и перед толпой; она с самого
начала  была музыкой второго ранга, которой истинные  музыканты уделяли мало
внимания. Иначе  обстояло дело  с Феликсом Мендельсоном, этим халкионическим
маэстро, который благодаря своей ничем не омраченной, чистой, полной счастья
душе  скоро стяжал лавры и  так же  скоро  был  забыт:  это  был  прекрасный
инцидент  в  немецкой  музыке.  Что  же  касается  Роберта  Шумана,  который
относился  к  делу серьезно и  к  которому  с самого начала также  отнеслись
серьезно, -  он был последний основатель школы - разве не кажется нам теперь
счастьем, облегчением, освобождением то, что с  этой шумановской  романтикой
наконец  покончено?  Шуман,  удирающий  в "саксонскую Швейцарию" своей души,
созданный  по образцу  не то  Вертера, не то Жан Поля,  но  уж  наверняка не
Бетховена!  наверняка не Байрона! -  музыка его Манфреда представляет  собой
какой-то невероятный  промах  и  недоразумение, -  Шуман,  со своим  вкусом,
который был  в  сущности  мелочным  вкусом (именно, опасной, а  среди немцев
вдвойне  опасной  склонностью  к тихому лиризму и опьянению чувства), Шуман,
постоянно идущий стороной, пугливо медлящий и отступающий назад, благородный
неженка, утопающий в  чисто анонимном счастье и  горе, представляющий  собою
нечто вроде девицы  и noli me tangere с самого начала:  этот  Шуман  был уже
только немецким событием в музыке, а не европейским, как Бетховен, как в еще
большей степени  Моцарт, - в  лице его немецкой  музыке  грозила  величайшая
опасность  перестать  быть  голосом  души  Европы  и  принизиться  до  голой
отечественности. -
     246
     -  Какое  мучение представляют  собою  написанные  по-немецки книги для
того, у кого есть третье ухо! С какой неохотой стоит он возле этого медленно
вращающегося  болота  звуков  без  звучности,   ритмов  без  танца,  которое
называется у немцев  "книгой"! А сам немец, читающий  книги! Как лениво, как
неохотно, как плохо он читает! Многие ли немцы  знают и считают своим долгом
знать,  что  в  каждом хорошо составленном предложении  кроется искусство, -
искусство, которое нужно разгадать, если хочешь понять предложение!  Скажем,
стоит  только неверно  взять  его темп,  и  само предложение  будет  неверно
понято.  Что нельзя  допускать  сомнения  относительно  ритмически  решающих
слогов,  что  нужно  чувствовать преднамеренность  и  прелесть  в  нарушении
слишком строгой  симметрии,  что  нужно  улавливать  чутким  терпеливым ухом
каждое   staccato,    каждое   rubato,   что   надо    угадывать   смысл   в
последовательности гласных и дифтонгов, которые могут получать такую  нежную
и богатую окраску и  так изменять ее  в зависимости от их чередования, - кто
из  читающих  книги  немцев  согласится  добровольно  признать  такого  рода
обязанности и требования  и прислушиваться к  такому  количеству искусства и
намеренности в языке? В конце  концов у них "нет на это уха":  таким образом
сильнейшие  контрасты  стиля  остаются незамеченными,  и тончайшие ухищрения
художника расточаются, словно перед глухими. - Таковы  были мои мысли, когда
я  заметил, как грубо  и как  бессознательно смешивали  друг с  другом  двух
мастеров  прозы: одного, у которого слова  падают  медленно  и холодно,  как
капли со  сводов сырой пещеры, - он и рассчитывает  на  их  глухие  звуки  и
отзвуки, - и другого, который владеет речью, как гибкой шпагой, и всем телом
чувствует  опасное счастье  дрожащего, слишком острого клинка, который хочет
кусать, шипеть в воздухе и резать. -
     247
     Как мало внимания уделяет немецкий стиль благозвучию и слуху, это видно
из  того факта, что именно наши выдающиеся музыканты  пишут  плохо. Немец не
читает вслух,  он  читает не  для уха, а  только глазами: он прячет при этом
свои уши  в ящик.  Античный человек, если он читал  - это случалось довольно
редко, -  то  читал себе вслух, и притом  громким голосом;  если  кто-нибудь
читал тихо, то этому удивлялись и втайне спрашивали себя о причинах. Громким
голосом  -  это  значит со  всеми повышениями,  изгибами,  переходами тона и
изменениями  темпа,  которыми  наслаждалась античная  публика.  Тогда законы
письменного стиля были те же,  что  и законы  стиля ораторского;  законы  же
последнего  зависели  частично  от  изумительного  развития,  от  утонченных
потребностей  уха и  гортани,  частично  от силы,  крепости  и мощи античных
легких.  В глазах  древних  период есть прежде всего физиологическое  целое,
поскольку   его   нужно   произносить  одним  духом.  Такие  периоды,  какие
встречаются у Демосфена и  Цицерона, с двумя повышениями и двумя понижениями
- и  все  это не  переводя  духа, -  доставляли наслаждение  древним  людям,
которые  по  собственной выучке  умели ценить  в  этом  талант, умели ценить
редкое искусство и трудность произнесения таких периодов, - мы собственно не
имеем права на длинные периоды, мы, современные люди, мы, страдающие одышкой
во всех  смыслах! Ведь  все эти  древние были  сами дилетантами в ораторском
искусстве, следовательно,  знатоками,  следовательно, критиками, - этим  они
заставляли  своих ораторов доходить до крайних  пределов совершенства; вроде
того,  как в  прошлом столетии, когда все  итальянцы и итальянки умели петь,
виртуозность вокального искусства (а вместе с тем и  искусство мелодики  - )
достигала у  них  кульминации. В Германии  же (до самого  недавнего времени,
когда нечто  вроде трибунного  красноречия стало  довольно  робко и неуклюже
распускать свои молодые крылья) был собственно только один  род публичного и
мало-мальски художественного ораторства: он раздавался  с церковной кафедры.
Только проповедник  и  знал в Германии,  какое значение  имеет  каждый слог,
каждое  слово,  насколько  фраза   бьет,   прыгает,   низвергается,   течет,
изливается, только в его слухе и  обитала совесть,  довольно часто  нечистая
совесть: ибо есть  слишком достаточно  причин, в силу  которых  именно немец
редко, почти всегда  слишком  поздно  научается  искусству  хорошо говорить.
Шедевром  немецкой прозы является  поэтому, как и следовало ожидать,  шедевр
величайшего  немецкого проповедника: Библия была до  сих пор лучшей немецкой
книгой.  По  сравнению с Библией  Лютера  почти  все  остальное есть  только
"литература" -  нечто,  выросшее не в  Германии,  а  потому не  вросшее и не
врастающее в немецкие сердца, как вросла в них Библия.
     248
     Есть  два  вида  гения:  один,  который  главным  образом производит  и
стремится производить, и другой,  который охотно даёт оплодотворять  себя  и
рождает. Точно так же между гениальными народами есть такие, на долю которых
выпала  женская проблема беременности  и  таинственная  задача формирования,
вынашивания,  завершения,  -  таким  народом  были,  например, греки, равным
образом французы, - но есть  и другие, назначение  которых - оплодотворять и
становиться причиной нового строя жизни - подобно евреям, римлянам и - да не
покажется нескромным наш  вопрос -  уж  не немцам  ли? - народы,  мучимые  и
возбуждаемые какой-то неведомой лихорадкой  и неодолимо влекомые  из  границ
собственной природы, влюбленные и похотливые по  отношению к чуждым расам (к
таким, которые  "дают оплодотворять" себя - )  и при этом властолюбивые, как
всё, что  сознаёт себя  исполненным  производительных сил, а  следовательно,
существующим  "Божьею милостью".  Эти  два вида гения  ищут друг  друга, как
мужчина  и женщина; но  они  также не  понимают друг друга, - как мужчина  и
женщина.
     249
     У каждого народа есть свое  собственное тартюфство, которое он называет
своими добродетелями. - Лучшее, что есть в нас, остается неизвестным, -  его
нельзя знать.
     250
     Чем обязана Европа евреям? - Многим,  хорошим и дурным,  и прежде всего
тем, что является  вместе и очень хорошим, и очень дурным: высоким стилем  в
морали,   грозностью   и   величием   бесконечных  требований,   бесконечных
наставлений,  всей  романтикой  и  возвышенностью моральных  вопросов,  -  а
следовательно,  всем, что есть самого привлекательного, самого  обманчивого,
самого  отборного в этом переливе цветов, в этих приманках  жизни, отблеском
которых горит нынче небо нашей европейской культуры,  её вечернее небо, - и,
быть  может, угасает. Мы, артисты среди зрителей и философов, благодарны  за
это - евреям. -

   Читать   дальше   ...   

***

***

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 001

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 002

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 003 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 004 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 005 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 006 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 007

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 008 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 009 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 010

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 011

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 012

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 013 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 014

 По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 015 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 016 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 017 

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 018

По ту сторону добра и зла. Фридрих Ницше. 019 

***

***

Источник :  http://lib.ru/NICSHE/dobro_i_zlo.txt

***

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

 

По ту сторону добра и зла Фридрих Ницше 
Подробнее на livelib.ru:
https://www.livelib.ru/quote/220097-po-tu-storonu-dobra-i-zla-fridrih-nitsshe  

***

«По ту сторону добра и зла»

Основная статьяПо ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего

Логотип Википедии

В Википедии есть статья

По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего

В переводе Н. Полилова.

--- 

  •  

Общепринятые книги — всегда зловонные книги: запах маленьких людей пристаёт к ним. Там, где толпа ест и пьёт, даже где она поклоняется, — там обыкновенно воняет. Не нужно ходить в церкви, если хочешь дышать чистым воздухом.

 

Allerwelts-Bücher sind immer übelriechende Bücher: der Kleine-Leute-Geruch klebt daran. Wo das Volk isst und trinkt, selbst wo es verehrt, da pflegt es zu stinken. Man soll nicht in Kirchen gehn, wenn man reine Luft athmen will.

--- 

  •  

Не самые дурные те вещи, которых мы больше всего стыдимся: не одно только коварство скрывается под маской — в хитрости бывает так много доброты.

--- 

  •  

Всякий глубокий ум нуждается в маске, — более того, вокруг всякого глубокого ума постепенно вырастает маска, благодаря всегда фальшивому, именно, плоскому толкованию каждого его слова, каждого шага, каждого подаваемого им признака жизни.

--- 

  •  

Христианская вера есть с самого начала жертвоприношение: принесение в жертву всей свободы, всей гордости, всей самоуверенности духа и в то же время отдание самого себя в рабство, самопоношение, самокалечение.

--- 

  •  

 Французы были только обезьянами и актёрами этих идей, вместе с тем, их лучшими солдатами и, к сожалению, одновременно их первой и самой значительной жертвой... [5]:373

--- 

  •  

 Цинизм есть единственная форма, в которой пошлые души соприкасаются с тем, что называется искренностью; и высшему человеку следует навострить уши при каждом более крупном и утончённом проявлении цинизма и поздравлять себя каждый раз, когда прямо перед ним заговорит бесстыдный скоморох или научный сатир. Бывают даже случаи, когда при этом к отвращению примешивается очарование: именно, когда с таким козлом и обезьяной по прихоти природы соединяется гений, как у аббата Галиани, самого глубокого, самого проницательного и, может быть, самого грязного из людей своего века; он был гораздо глубже Вольтера, а также в значительной мере молчаливее его. [5]:262

--- 

  •  

 Человек «современных идей», эта гордая обезьяна, страшно недоволен собой – это неоспоримо. Он страдает, а его тщеславие хочет, чтобы он только «со-страдал». [5]:343

--- 

  •  

Как же относятся обе названные величайшие религии к этому излишку неудачных случаев? Они стараются поддержать, упрочить жизнь всего, что только может держаться, они даже принципиально принимают сторону всего неудачного, как религии для страждущих, они признают правыми всех тех, которые страдают от жизни, как от болезни, и хотели бы достигнуть того, чтобы всякое иное понимание жизни считалось фальшивым и было невозможным. <>… …религии являются главными причинами, удержавшими тип «человек» на более низшей ступени; они сохранили слишком многое из того, что должно было погибнуть.

--- 

  •  

Блаженны забывчивые, ибо они «покончат» и со своими глупостями.

--- 

Вариант перевода: Благословенны забывающие, ибо не помнят они собственных ошибок.

--- 

  •  

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

 

Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.

***

Фридрих Ницше:

Фри́дрих Ви́льгельм Ни́цше (нем. Friedrich Wilhelm Nietzsche; 1844—1900) — немецкий философ, представитель иррационализма.  

Портрет Фридриха Ницше

*** Источник :  https://ru.wikiquote.org/wiki/%D0%A4%D1%80%D0%B8%D0%B4%D1%80%D0%B8%D1%85_%D0%9D%D0%B8%D1%86%D1%88%D0%B5

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика

---

***

***

---

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

***

---

О книге -

На празднике

Поэт

Художник

Солдатская песнь

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 78 | Добавил: iwanserencky | Теги: текст, По ту сторону добра и зла, литература, классика, из интернета, мысль, Фридрих Ницше, проза, философия, слово | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: