Главная » 2022 » Сентябрь » 14 » Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. БУРЯ. Книга вторая. Примечания. 064
15:50
Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. БУРЯ. Книга вторая. Примечания. 064

***

===
LXXIX
После войн, бурь и казней душа Богдана при рассказе Ганны отдыхала в оживающих снова перед ним давно забытых тихих радостях. Каждая семейная новость доставляла ему огромное удовольствие. Дети здоровы, растут, как грибки после дождя; Катря, Оленка — красавицы дивчата, а Юрко — козачок. В Суботове уже начались работы, устраивают наново всю усадьбу, дядько сам скажет как.
Молча, с тихою улыбкой, слушал Богдан слова Ганны; но время от времени на лице его появлялось мучительное выражение; видно было, что какая-то тайная мысль, которую он не решается высказать, беспокоит его. Наконец, когда Ганна передала все новости, Богдан откашлялся и, перебирая пояс руками, спросил неверным голосом:
— А больше ты ничего не слыхала, Ганна?
Ганна взглянула на него, и ей стало сразу понятно, о ком хочет узнать дядько. Горькое чувство сжало ее сердце, лицо покрылось слабою краской.
— Нет, дядьку, — произнесла она, опуская глаза, — ничего.
Наступило неловкое молчание. Вдруг полог палатки заколебался, и на пороге появился высокий статный козак.
— Богун! — вскрикнула радостно Ганна, подымаясь с места.
Ганна, сестра моя! — подошел к ней козак и, взявши ее за обе руки, крепко-крепко сжал их в своих загорелых грубых руках. — Ну что, довольна ль ты теперь нами?
— Вы наши орлы, соколы! — вырвался у Ганны восторженный возглас.
— Так, Ганно, — подошел к ним Богдан, ласково смотря на обоих, — и этот сокол, — положил он руку на плечо Богуна, — помог нам выиграть Жовтоводскую битву.
— Что я... — тряхнул энергично головою козак, — одной храбрости мало. Но, — вынул он из-за пазухи толстый пакет, — я принес важные новости.
— Что такое? — насторожился Богдан.

— Мои козаки перехватили лядских послов; король скончался
{357}
.

— О господи, — произнес Богдан и бессильно опустился на табурет. — Что теперь делать? Что делать? — сжал он голову руками и замолчал, опершись локтями о стол.
С глубоким сочувствием молча смотрели Ганна и Богун на искреннее горе Богдана. Наконец Богун заговорил решительным, твердым голосом:
— Жаль короля, гетман, то правда: он один был нашим заступником и доброчинцем и, если бы его воля, дал бы нам равные с шляхтой права; но, несмотря на это, смерть его развязывает нам руки.
— Что ты говоришь? — поднял с изумлением голову Богдан.
— Развязывает нам руки, — повторил Богун, сдвигая свои черные брови. — Когда бы он был жив, мы должны были бы идти против его воли, потому что, как король польский, он не мог бы согласиться на наши требования и должен был бы выступить с войском против нас. Тебе бы было это, гетмане, тяжко, не весело и нам. Но теперь ничто не сдерживает нашей воли. Мы свободны... Там, в Польше, остались одни враги. Вот посмотри, прочти это письмо. Его посылали они к московским воеводам, умоляя их двинуть на нас войска; они выставили нас бунтовщиками, разбойниками, изменниками и просили московского царя соединиться с ними и разбить нас вконец.         
Резким движением вырвал Богдан бумагу из пакета. Чем дальше читал гетман, тем грознее и грознее сжимались его брови.
— Собаки! — крикнул он наконец бешено, сжимая письмо в руке и бросая его с силой под ноги. — Постойте ж, я вам припомню это письмо... Они сами научили меня тому, о чем я до сих пор смутно думал. Послы поедут, поедут, шановное панство, только повезут другой пакет. Ха-ха-ха-ха!.. Напишем и мы суплику. Московский царь — царь православный, он вступится, а если он согласится, то не вы нас, а мы вас вот так, между рук, раздавим, как стекло.
— Вот видите, дядьку, — подошла к Богдану Ганна, — господь посылает удары, и он же указывает нам сам и верную помощь. Царь православный не пойдет против своих одноверцев, он встанет против наших гонителей, он пришлет нам свои дружины, он поможет. Ведь наша вера — его вера, наша земля — родная его земля...
В это время порывисто распахнулся вход и, как безумный, влетел в палатку бледный, задыхающийся Морозенко.
— Гетмане! — крикнул он прерывающимся голосом, — поймали Комаровского!
— Где? Где? — сжал безумно его руку Богдан, забывая все окружающее.
— Здесь, в лагере.
— Веди.
Задыхаясь от волнения, спешил за Морозенком Богдан.
Дорога шла через весь лагерь. Уже вечерело. Кругом все ликовало. Все оживленно хлопотали, одни раскладывали громадные костры, другие собирались зажигать смоляные бочки или импровизированные факелы, воткнутые на высокие шесты. Громкие песни переливались с одного конца лагеря до другого. Но, несмотря на страстное возбуждение, охватившее весь лагерь, все с изумлением оглядывались на гетмана, недоумевая, куда это спешит он с таким искаженным бешеною злобой лицом?

Богдан и Морозенко прошли весь лагерь и остановились наконец у простой серой палатки, принадлежавшей, верно, прежде кому-нибудь из мелких панков.
— Здесь, — произнес отрывисто Морозенко.
Богдан схватился рукой за высоко вздымавшуюся грудь и решительно вошел в намет. В палатке было почти темно. Воткнутый в землю высокий смоляной факел слабо освещал средину палатки красноватым светом, оставляя углы в тени. В одном из них полулежал на охапке соломы дородный, белокурый шляхтич. На руках и на ногах у него надеты были кандалы, но бледное лицо не выражало страха, в нем виднелось скорее какое-то тупое затаенное бешенство. При входе Богдана шляхтич не пошевельнулся. Но вдруг взгляд его упал на вошедшего вслед за Богданом Морозенка. Словно электрическая искра пробежала по всему его телу.
В одно мгновение ока схватился он на ноги и с диким рычанием бросился вперед, но козаки удержали его.
— Оставьте нас, — произнес отрывисто Богдан, с трудом переводя дыхание, — и ждите моего наказа.
Козаки молча поклонились и вышли из шатра.
— Где Елена? — крикнул он, уже не сдерживаясь, каким-то бешеным голосом, сжимая до боли свои дрожащие кулаки.
— Не знаю, — ответил небрежно шляхтич, встречая с холодною усмешкой дикий взгляд Богдановых глаз.
— Не знаешь? Ты не знаешь, дьявол, ирод, — задыхался от бешенства Богдан, — когда сам украл ее?
— Мне поручил это дело Чаплинский.
— Все равно! Вы вместе же с ним устроили это дьявольское дело... Говори, или я заставлю тебя говорить!
— Не знаю...
— А! Так дыбу ж сюда, огня, железа! — заревел Богдан. — Теперь я разделаюсь за все с тобой!.. Ты сжег мое родное гнездо, ты запорол моего несчастного сына... Шкуру сорву с тебя всю, живого изжарю, в кипящей смоле выкупаю, клочками буду рвать тело за каждый его крик, за каждый его стон!
Шляхтич побледнел.
— Я не виновен, я не трогал твоего сына, — произнес он, не спуская глаз с Богдана, — Ясинский расправился с ним и со всем хутором.
— Не виновен ты? Да не ты ли украл ее, изверг?
— Делай, что хочешь, но я не виновен. Я не крал ее против воли; она сама, по своей охоте захотела...
— Лжешь, ирод! — вырвал Богдан из-за пояса пистолет и занес его над головою шляхтича, но в это время между ним и Комаровским выросла фигура Морозенка.
— Стой, батьку, — произнес он твердым голосом, — собака эта не лжет...
Богдан бросил на Морозенка помутившийся, безумный взгляд, но опустил руку.
— Не лжет, батьку, — продолжал Морозенко взволнованным голосом, — ляховка обманывала тебя...
— Откуда ты знаешь?
— В Чигирине я нашел двух слуг Чаплинского, — заговорил торопливо Морозенко, — я допросил; они показали, что сначала пан с паней жили согласно, а потом начались споры, и староста попрекал ежедневно жену в том, что никто не брал ее силой, сама пошла по своей воле... и пани молчала.
Пистолет с грохотом выпал из рук Богдана; шатаясь, как пьяный, вышел он из шатра.
Полог захлопнулся. Пламя факела судорожно заколебалось, и соперники остались одни.
— Ну, теперь ты ответишь передо мной, — произнес хриплым голосом Морозенко, устремляя на Комаровского полный бешеной ненависти взгляд, — ты заклевал мою голубку; теперь же ты узнаешь и козацкую месть! Гей, хлопцы! — крикнул он, засучивая рукава. — Огня сюда, дыбу, железа.
— Пытай! Ха-ха... — исказилось злобной усмешкой лицо Комаровского, — теперь ты на свободе, а я в кандалах... Не испугаюсь я твоей пытки, но Оксаны я не трогал...
— Клянись, собака!
— Перед тобой не стану клясться: ведь ты теперь это и сам знаешь... не трогал... не мог допустить насилия.
— Зачем же ты украл ее?
— Потому, что любил.
— Любил?! Ее... мою дивчыну... мою коханую?..
— Да, любил, — заговорил горячо Комаровский, — больше любил, чем ты, хлоп, можешь любить... Я бы ее не бросил одну и не уехал в степь... Отчего я не тронул ее? Ха-ха! Потому, что я любил ее и ждал, чтобы она меня полюбила.
— Не было бы этого вовеки, собака!
— Нет, было б, хлоп, — побагровел Комаровский, — если бы ты не украл ее у меня!
— Что?! — отступил Морозенко, не понимая слов противника.
— Да, — продолжал Комаровский, — если бы ты не украл ее!
— Ты лжешь или смеешься, сатана? — схватил его со всей силы за плечи Морозенко, и в глазах его запрыгали белые огоньки.
— Так это не ты? Не ты? — вцепился ему в руку Комаровский.
— Не я... Я не видел ее.
— А-а... — простонал Комаровский, хватаясь за голову. — Тогда она погибла!
— Ты знаешь что-то... Говори, на бога! — схватил его за борт кафтана Олекса.
— Стой! — поднял голову Комаровский, впиваясь в козака глазами. — Отвечай: кто выпустил тебя из тюрьмы?
— Не знаю.
— Не друг твой?
— Нет! Я ждал уже смерти, — заговорил отрывистыми словами Олекса, — моих друзей не было никого... уйти не было никакой возможности... тройные кандалы покрывали руки и ноги. Накануне мне прислали, кроме воды и хлеба, пищу; я съел и погрузился в глубокий сон. На утро кандалы мои были разбиты...
— Проклятье! — вскрикнул дико Комаровский. — Теперь все знаю!.. Погибла!
— Кто же?!
— Чаплинский! — Безумный вопль вырвался из груди Олексы, а Комаровский продолжал, задыхаясь и обрывая слова: — Он хищный волк! Он не пожалеет. Он выпустил тебя! Он сказал мне, что в ту же ночь, когда Оксана покинула мою хату, ты бежал из тюрьмы и что вместе с нею вы бросились с шайкой Богдана в дикую степь... Лжец, холоп! Ему нужно было отвлечь мои мысли и выслать меня в степь! И я поверил... А теперь все уж поздно, она погибла, погибла!
— Да где же он? — перебил его Морозенко.
— Не знаю, говорят, бежал в Литву... — вдруг в глазах Комаровского блеснул какой-то огонек, он схватил Морозенка за руку и заговорил горячечным, страстным шепотом: — Слушай! Едем, едем немедленно, у тебя есть козаки... Я знаю местность, мы найдем его, быть может, еще не поздно.
Морозенко задумался на мгновенье.
— Нет! — произнес он решительно после минутного колебанья. — Вдвоем с тобою нам не ходить по свету!
В это время распахнулся полог, и в палатку вошли два козака с дымящимися жаровнями, полными углей и раскаленными добела длинными полосами железа.
— Не нужно! — произнес отрывисто Морозенко, обращаясь к козакам. — Снимите с него только кандалы!
Со звоном упали на землю цепи Комаровского.
— Идите! — указал Морозенко козакам на выход и, обратившись к Комаровскому, произнес твердо: — Ты наступил мне на сердце, но ты пощадил ее! Бери ж саблю! — бросил он ему лежавшую в стороне карабелу. — Защищайся! Пусть нас рассудит бог!..
Появление Морозенка, его сообщение, безумная ярость, охватившая с первых его слов Богдана, настолько ошеломили Богуна и Ганну, что несколько мгновений они не могли дать себе отчета в том, что произошло в один момент на их глазах. Когда же взгляд Ганны упал на удаляющуюся, почти бегущую вслед за Морозенком фигуру Богдана, все стало ей ясно, и стыд за мелкое чувство батька, и горе, и оскорбление — все это нахлынуло на нее какою-то страшною, темною волной. В ушах ее зазвенело, ноги подкосились, свет погас, Ганна бессильно опустилась на лаву и уронила голову на стол. «Его тянет она, Елена! Да неужели же нет для него ничего дороже тех шелковых кос и лживых лядских очей?» Ганна охватила голову руками и словно занемела.
В палатке было тихо; слышалось только тяжелое, прерывистое дыханье Богуна. В душе козака происходила глухая, затаенная борьба. Наконец, подавленный, глубокий вздох вырвался из его груди; Богун сжал с силой свои руки, так что кости в них треснули, и подошел к Ганне.
— Бедная моя дивчына! — произнес он тихо и положил ей руку на плечо.
Ганна вздрогнула и подняла голову.
— Бедная, бедная моя! — повторил еще печальнее козак.
Ганна взглянула на него, и ей стало ясно сразу, что Богуну
теперь понятно все.
— Брате мой! — произнесла она дрогнувшим голосом, подымаясь с места.
— Не надо, Ганна, — остановил ее Богун и молча прижал ее голову к своей груди... Несколько минут они стояли так неподвижно, безмолвно, не произнося ни одного слова.
— Эх, Ганна, — произнес он наконец с горькою усмешкой, — не судилось нам с тобой, бедная, счастья! Что ж делать? Проживем как-нибудь и так!..
В это время послышались вблизи чьи-то неверные шаги и в палатку вошел Богдан; он шел, шатаясь, словно пьяный, ничего не видя перед собой; лицо его было так расстроено, так ужасно, что и Богун, и Ганна молча расступились перед ним.
— Лгала, лгала! Все лгала, все! — вскрикнул дико Богдан, не замечая их присутствия, и тяжело опустился на лаву. — На груди моей замышляла гнусную измену! Меня целовала и кивала из-за спины ляху! Старый осмеянный дурень!.. — сорвал он с головы шапку. — Что ж теперь делать? Чем смыть позор? — слова его вырывались бурно, бессвязно, дико. — Такая гнусная измена! В Литву все силы двину! Весь край ваш до пня обшарю, до последней щепки!.. Растерзаю тебя, как собаку, лошадьми затопчу! — схватился он, как безумный, с места.
— Дядьку! — произнесла тихо Ганна, дотрагиваясь до его руки.
— А!.. — отшатнулся в ужасе Богдан. — Ты здесь? — и, схвативши ее за плечи, он приблизил к ней свое обезумевшее лицо и крикнул хриплым голосом: — Лгала она, Ганно, все лгала!
— Знаю, дядьку!
— Ты знаешь? Откуда?
Так должно было статься. Разве могла она оценить вашу гордость и славу? Разве могла разделить ваши думы? Не стоит она, дядьку, ни вашего гнева, ни мести. В такую минуту, когда вся Украйна смотрит на вас заплаканными глазами, что может значить ее измена? Поверьте, все, что ни делает господь, все идет нам на благо, и ни один волос не падает с нашей головы без воли его!
Молча слушал Ганну Богдан, не подымая глаз.
— Так, так, — произнес он с горькою усмешкой, когда Ганна умолкла, — не стоит? А что, скажи мне, Ганно, — поднял он на нее глаза, — заполнит в этом сердце ту пустоту, которая останется здесь навек?
Богун взглянул на Ганну; лицо ее медленно побледнело.
— Каждая букашка, каждая былинка, каждое божье творенье, — продолжал страстно Богдан, не обращая ни на кого внимания, — тянется к свету, так как же жить человеку, когда свет угаснет перед ним?
— Так, дядьку, человеку, — произнесла твердо Ганна, и в глазах ее вспыхнул вдохновенный огонь, — человеку, но не тому, кого послал господь... Что заменит ее, спрашиваете вы, дядьку? Смотрите ж сюда! — отбросила она сильным движением весь полог палатки, и пред глазами Богдана предстала величественная своеобразная картина. Огромные костры, факелы и смоляные бочки, расставленные во всех местах, подымали к небу столбы огня и сверкающих искр, освещая на далекое расстояние широко раскинувшийся лагерь и группы козаков, разместившихся возле костров.
В палатке стало тихо; пораженные красотой зрелища, и Богдан, и Ганна, и Богун молчали.

 

Гей, не дивуйте, добри люде, що на Вкраїні повстало! —

донеслись к ним могучие звуки величественной песни; звуки росли, ширились и, казалось, заполняли собою весь небосклон.
— Слышишь, слышишь, батьку? — заговорила Ганна прерывающимся от волнения голосом, простирая руку к открывшемуся зрелищу. — Это голос всей Украйны! Это тебе поет она, тебя славит! Кто пробудил ее голос? Кто собрал сюда эти десятки тысяч людей? Кто вывел отчизну из неволи? Богдан, Богдан! Ему обязаны мы жизнью, честью... Каждый из собравшихся здесь отдаст за него свою жизнь! В его руках вся доля нашей отчизны, нет сердца во всей Украйие, которое билось бы для нее горячее! Он поведет нас к свободе и славе, и мы пойдем за ним...
— Пойдем, пойдем! — вскрикнул восторженно Богун, не отрывая от освещенной заревом Ганны своих горящих глаз.
— Так, друзи, вы правы! — протянул им Богдан руки и поднял голову.
Лицо его было спокойно и величественно, только меж бровей лежала горькая, мучительная складка.
— Последний струп сорвался с сердца! Теперь я ваш, дети, душой и сердцем, отныне и вовек!..

LXXX
Целая неделя пролетела незаметно в усиленных хлопотах. Не отступая от Корсуня, Богдан знал решительно все, что делалось кругом. Паника и бессилие всего края были очевидны, но Богдан решил не предпринимать пока больших военных операций, а отправить послов в Варшаву с письмом к королю, словно не зная о его смерти, чтобы разведать истинные намерения панов. Пока же послы привезут решительные вести из Варшавы, решено было заложить обоз под Белою Церковью для того, чтобы находиться в самом центре восстания.
Жаркое июньское солнце близилось к полдню. В лагере все готовилось к отъезду: нагружали возы и фуры, укладывали палатки, пригоняли отправленные в степь табуны коней. Отовсюду слышались торопливые окрики, ржание, грохот... В палатке гетмана, за столом, покрытым разными письмами, разорванными пакетами и бумагами, сидел пан писарь войсковый Иван Выговский. Склонившись над огромным листом пергамента, он старательно выводил на нем длинные, витиеватые строки; но, видимо, содержание работы крайне не нравилось пану писарю.
— А, пане Иване, ты тут? — раздался голос Богдана.

— Кончаю, ясновельможный, грамоту к московскому царю
{358}
, — сорвался Выговский с места и с почтительным поклоном приблизился к Богдану.

— Ну что ж, готово?
— Все кончено, только подпись гетманская.
— А вернулись ли послы от севских воевод?
— Сегодня на рассвете; вот и письмо, — подал он Богдану разорванный пакет.
Богдан тревожно развернул его, но с первых же строк лицо его прояснилось, и чем дальше читал он, тем спокойнее и радостнее становились его черты.

Воевода извещал гетмана
{359}
, что неприятель христианской веры наклеветал, будто московское государство хочет воевать с козаками: «Не имейте от нас никакого опасения, — писал он, — мы с вами одной православной, христианской веры».

— Ну, слава господу! — вздохнул облегченно Богдан, оканчивая письмо, — я так и думал: теперь уже ляхам несдобровать, Иване! — обратился он весело к Выговскому. — Где грамота?
— Вот, ясновельможный!
— Все ли написал?..
— Как сказано... но... — замялся Выговский, — что, если об этих грамотах узнают в сенате?.. Тогда вряд ли нам удастся заключить с Речью мир.
— А на кой бес нам ихний мир?
— Удобный час... для старшины, для гетмана... можно было б выговорить большие льготы.
— А для народа что?
— Ну, церковь... вера...
— И канчуки, и неволя?
— На большее не согласится панство.
— А мы не отступим от своего. Нет, Иване, — опустил он Выговскому руку на плечо, — теперь уже не то, что прежде! А если еще и государь московский пришлет нам свою помощь, то не они нам, а мы им пропишем саблей свои законы.
— Зачем же нам еще союзники, когда уже есть татары, ясновельможный? Войско разбито... теперь мы справимся с ляхами и сами.

— Татары — не христиане, — возвысил голос гетман. — Ведь сколько получили добычи, кажись, можно было б заткнуть самую ненасытную глотку, а вот не дальше как вчера мне донесли, что они бросились разорять наш край; сожгли Махновку, Глинск, Прилуки
{360}
.

— Война... что делать, гетмане? — попробовал еще раз осторожно Выговский поколебать решимость Богдана.
— С врагами, но не с союзниками, — возразил строго Богдан и стал просматривать грамоту.
— Так... так, — повторял он время от времени, кивая одобрительно головой.

«Отдаемся вам с нижайшими услугами, — кончалась грамота, — если ваше царское величество услышишь, что ляхи сызнова на нас хотят наступить, поспешайся с своей стороны на них наступить, а мы их, с божьей помощью, возьмем отсюда, и да управит бог из давних лет глаголемое пророчество, что все в милости будем»
{361}
.


— Аминь! — произнес вслух Богдан и, склонившись над столом, омочил перо в чернила и подписал крупными буквами: «Богдан-Зиновий Хмельницкий, войска Запорожского гетман, власною рукой»
{362}
.

— Ну, нового что? — справился он.

— Кодак сдался
{363}
, — ответил Выговский.

— Не может быть!
— Сам сдался... Нежинцы осадили, и когда подложили мины, старый волк Гродзицкий сам выслал им ключи.
— Ты позовешь ко мне победителей, клянусь, это стоит царской награды! Ха-ха-ха! — зашагал широкими шагами гетман, радостно потирая руки. — Жаль, что старый Конец- польский не дожил до этого дня! А Иеремия? Ух, осатанеет! Они тогда издевались над нами, показывая эту твердыню. Думали, что она пригнетет нас, как камень утопленных на дно... Но не сбылось... Ха-ха-ха! «Что создано руками, то руками и разрушено может быть», — сказал я им тогда, и свершилось: упал Кодак! И не один еще Кодак упадет! — остановился он перед Выговским с возбужденным лицом и высоко вздымающеюся грудью. — Так, пане Иване: «Унижу сильные и возвеличу слабые!» Иди готовь послов, пусть едут с богом, — поднял он обе руки, — да чтобы зашли еще ко мне перед отъездом.
Выговский низко поклонился и, взявши грамоту, вышел из палатки.
Гетман остался один; несколько времени он молча смотрел вслед удаляющемуся писарю, затем тихо прошелся по палатке и тяжело опустился на лаву. Выражение гордости, уверенности, величия мало-помалу сбежало с его лица и заменилось отпечатком глубокой грусти.
Его вывели из задумчивости чьи-то легкие шаги. В палатку вошла Ганна; лицо ее за эту неделю сильно осунулось, но глаза смотрели добро и энергично.
— Ну, что, Ганнусенько, — встал ей навстречу Богдан и взял за обе руки девушку, — одначе ты побледнела, любая, что это значит?
— Хлопот много, дядьку, — ответила уклончиво Ганна, опуская глаза, — лечила раненых... Умирал Комаровский, которого ранил Морозенко... Прибыло много нищих, калек, всех надо ведь оделить...
Богдан усадил Ганну рядом с собой; с минуту он молчал, не спуская с нее глаз, собираясь, видимо, сказать что-то решительное, и затем заговорил взволнованным голосом:
— Слушай, Ганно, голубка моя тихая, я много виноват перед тобою. Но погоди, дай время, все успокоится, — провел он рукою по лбу. — Да, видишь ли, господь послал мне двух ангелов на моем жизненном пути: один толкал меня на все злое, приковывая нечеловеческою, непреоборимою прелестью бесовских чар, и он отошел, отошел, Ганно, а светлый, — притянул он к себе ее голову, — светлый остался со мной!
— Мий таточку, коханый, любый! — захлебнулась Ганна и, опустившись перед ним на колени, припала со слезами к его руке.
Перед палаткой послышался яростный шум. Среди вспыхнувшего вдруг гама раздавались отчаянные проклятия, крики, угрозы; видимо, какое-то возмущающее известие упало, словно ядро, среди лагеря и взбудоражило всех козаков. Богдан поднялся было, чтобы направиться ко входу, но в это время влетел страшный и мрачный, как черная туча, Кривонос.
— Гетмане, — произнес он отрывисто, — я хочу поговорить с тобой.
— Оставь нас, Ганно! — произнес Богдан.
Ганна поспешно вышла.
— Ну, что? Что такое? — подошел он встревоженный к Кривоносу.

— Ярема выступил
{364}
.

— Сам на сам?
— Да, с ним панских войск восемь тысяч да свои три. Идет к Переяславлю... Только что прибежала сюда кучка поселян, спасшихся от его казни... От ужаса их волосы поседели за одну ночь, мозг помутился... К нему стекается со всех сторон перепуганная шляхта. Собака кричит, что сам усмирит нас своею саблей, как бешеных псов! Все жжет, все рубит на своем пути...
— Иуда! Отступник, проклятый богом! — вскрикнул бешено Богдан. — На кол, на кол его! Собакам на растерзание; татарам на потеху... Слушай, Максиме, — заговорил он торопливо, беря Кривоноса за борт жупана, — позови мне Кречовского... пусть собирается немедленно и завтра же выйдет на Ярему в поход.
— Нет, батьку, нет! — схватил его Кривонос за руку и заговорил диким, задыхающимся голосом. — Если у тебя есть бог в сердце, отдай Ярему мне! Ты знаешь все, знаешь те страшные раны, которыми он пробил мое сердце и искалечил меня на всю жизнь. Нет у меня через него ни бога в сердце, ни счастья на земле! Одною мыслью живу я все время: помститься над ним! Всю жизнь, Богдане, я ждал этой минуты, приготовлял восстание, подымал народ, топил свое сердце в горилке, чтоб не дать подняться тому горю, от которого не было бы спасенья и в пепельном огне! И чтоб теперь... теперь... когда все это здесь... в руках... близко... утерять его?! Нет! Нет!
Кривонос замолчал; дыхание шумно вырывалось из его груди, ноздри раздувались, на багровом лице рубец выделялся страшною синею полосой.
— Твоя правда, друже, — произнес после долгой паузы Богдан, — не имею я права отказать тебе... ты заслужил того своею страшною мукой: бери его — он твой!
— Богдане! Батьку! До смерти! — бросился к Богдану Кривонос и заключил его в свои бешеные объятия. Несколько мгновений он не мог придти в себя от охватившего его бешеного восторга.
Друзья обнялись еще раз.
— А теперь, — продолжал Богдан, — останься, я послал созвать всех старшин, прибудет и славное лыцарство татарское, сейчас соберутся, выпьем перед прощаньем по доброму кубку вина. Да вот и они, — заметил он входящих в палатку Богуна, Чарноту, Нечая, Кречовского и других.
— Ясновельможному гетману слава! — приветствовали Богдана старшины.
— Товарыству! — ответил он радостно на поклоны старшин.
— Что ж, все готовы к отъезду?
— Все, батьку! — зашумели разом многие голоса.
— А слыхали ль, панове, — заявил в это время громко, входя в палатку, Выговский, — Корецкий, который вот тут из-под Корсуня вырвался, идет к Иеремии.
— Ха-ха! Не испугают нас! — крикнул своим зычным голосом Нечай. — Пусть собираются муравьи до одной кучи, легче будет чоботом раздавить, а то ищи их по всем углам!
Громкие шутки приветствовали размашистую удаль Нечая; только на Чарноту известие Выговского, казалось, произвело какое-то особое впечатление.
— Ты это верно знаешь? — подошел он к Выговскому.
— Только что сообщили люди. А что?
— Так, ничего, — ответил небрежно Чарнота и подошел к Богдану. — Батьку гетмане, — обратился он к нему не совсем уверенным голосом, — пусти и меня с братом Максимом.

— Ладно, ладно, а теперь вот что: не сбиваться всем в одно место, — заговорил Богдан, — вы, Ганджа и Нечай, пойдете на Подолье, ты, Кривонос, с Чарнотой и Вовгурой отправишься на Ярему, значит, перейдешь на тот берег Днепра. Ты, Половьян, и ты, Морозенко, — обратился он к Олексе, который стоял осторонь суровый, молчаливый, с застывшею мукой на лице, — пойдете на Волынь; мы сами станем в Киевщине...
{365}
Ну, а ты, Богун, останешься со мной?

— Нет, батьку! Отпусти и меня! — взмахнул чуприной козак. — Душно тут! На волю, на широкое погулянье тянет душа!
— Ну, хорошо, друже! — согласился Богдан. — Расправляйте, дети, крылья, только как услышите мой покрик, спешите немедленно в гнездо!
Тем временем, пока входили старшины, пока отдавались последние приказания и инструкции, слуги приготовляли все к пиршеству: покрывали скатертями столы, расставляли блюда, кубки, фляжки. Для Тугай-бея и татар приготовляли отдельный стол, на котором расставлены были кушанья и напитки, разрешенные правоверным Магометом. Все было готово, ждали Тугай-бея, наконец показался и он, окруженный блестящею свитой своих мурз.
Богдан сам вышел навстречу почетному гостю. После обмена первых приветствий и благожеланий, Тугай вошел вместе с Богданом в палатку; старшины шумно приветствовали славного богатыря. Поклонившись всем старшинам, Тугай важно уселся за приготовленным для него столом; мурзы окружили своего господина.
— Попроси сюда панну Ганну, — обратился Богдан к одному из козачков.
Ганна вошла.
— Останься здесь, голубка, будь нам за хозяйку, — взял ее ласково за руку Богдан и посадил рядом с собой.
— О батьку! — подняла Ганна полные счастья глаза, и лицо ее покрылось нежным румянцем.
Вокруг Богдана и Ганны разместились все старшины. Началось пиршество. Меды, мальвазии и венгржина ясновельможных гетманов лились неиссякаемою рекой.
Когда пир уже близился к концу, к Богдану подошел один из козачков и сообщил с озабоченным лицом, что какой-то неизвестный человек настойчиво требует немедленного свидания с гетманом.
— Веди его! — разрешил Богдан.
Козачок вышел и через несколько минут возвратился в сопровождении худого, смуглого человека в одежде зажиточного горожанина.
— Челом бьет старый Киев ясновельможному гетману, избавителю христиан! — произнес громко вошедший и отвесил у порога низкий поклон.
— Пан Крамарь, ты? — вскрикнули в один голос и Богдан, и Богун. — Каким образом? Зачем? Откуда? — изумился радостно Богдан и поднялся навстречу прибывшему. Все насторожились.

— Прислал меня к тебе, гетмане ясновельможный, старый Киев и святое Богоявленское братство! Нет больше в Киеве лядских воевод
{366}
: мы, горожане, выгнали всех ляхов, ксендзов и унитов. Киев свободен, гетмане, и ждет с раскрытыми воротами тебя!

— О господи! — поднял глаза к небу Богдан.
— Киев свободен! Киев свободен! — зашумели кругом радостные, едва верящие этому событию голоса.
— А святое Богоявленское братство шлет войску свою посильную помощь; все, что может дать для сильных братьев бедный, угнетенный городской люд... — Крамарь развязал свой толстый пояс, и на стол посыпались кучи золотых истертых старых и новых монет.
Козаки потупились... все были тронуты.
— Спасибо, спасибо, брате! — произнес взволнованным голосом Богдан, прижимая Крамаря к своей груди. — Панове, друзи! — наполнил он свой высокий кубок и обратился к присутствующим с еще влажными от волнения глазами. — Приходит час распрощаться нам, братья! Дай же, боже, чтобы мы снова встретились в такой же счастливый час! Все к нам слилось. Плывут отовсюду подмоги, города открывают свои ворота, крепости падают, господь благословляет победами каждый наш шаг. Земля наша все нам дает и ждет от нас спасенья, и мы не обманем ее надежд. Ударил час; Поезжайте же во все стороны Украйны, братья: берите крепости, города, замки, освобождайте люд, выводите мучеников на волю! Изгоняйте панов, ксендзов! Не останавливайтесь ни перед чем, теперь уже сломаны все преграды. Буря вынесла нас в открытое море, братья! Нет берега, кругом нас подымаются страшные волны; но им не захлестнуть нашу козацкую чайку: били ее и раньше немалые бури, — привыкла, вынесет и теперь! Не смотрите на то, что ветер рвет наши ветрила: в бурю крепнут козацкие силы и вольнее дышет грудь! Пусть молнии блещут, — они освещают нашу дорогу; пусть гром грохочет, — он разрывает черные скопища хмар. Распускайте же паруса! Играйте с бешеным ветром! Проясняется небо... разрывается мгла!.. Взойдет над нами светлое солнце, и полетим мы на распущенных крыльях к нашему светлому берегу вперед!
— Слава! Слава ясновельможному! — вырвался один бурный возглас из груди у всех.
— Украйне слава! — поднял высоко свой кубок Богдан.                                      

Примечания

Вторая и третья части трилогии М. П. Старицкого о Богдане Хмельницком — романы «Буря» и «У пристани» — стали известны сравнительно недавно. Долгое время об этих произведениях ничего не знал не только массовый читатель, но и литературоведы. Существовало мнение, что автор работал над трилогией, но не завершил ее. Еще в 1960 г. в литературоведении господствовала версия о том, что роман «У пристани» не был окончен автором. Речь шла лишь об отрывочных разделах чернового автографа.
Роман «Буря» впервые был напечатан в газете «Московский листок» в 1896 г. с подзаголовком: «Исторический роман из времен Хмельнищины». Как и первая часть трилогии, этот роман печатался «из-под пера»: написанные главы автор тотчас же отправлял в редакцию.
Редактор-издатель Н. Пастухов в своих письмах к М. Старицкому просил ускорить подачу рукописи. Спешка привела к тому, что авторские недосмотры и ошибки остались неисправленными. Сказалось это, в частности, на композиции романов: к исходу года надо было окончить произведение, а неиспользованного материала оставалось еще много. И если в начале произведения некоторые сцены и эпизоды автор подает широко, то в конце ему приходится бегло пересказывать основные события главной сюжетной линии, оставляя в стороне второстепенные персонажи (Марылька, Оксана, Виктория). Дело в том, что эти сюжетные линии (
Марылька — Чаплинский, Оксана — Морозенко, Чарнота — Виктория) были введены в роман для повышения его читабельности, с учетом практических интересов газеты, владелец которой стремился к большей популярности своего издания среди мещан. Таково было требование редакции, и автор вынужден был считаться с ним. Кроме того, условия газеты принуждали автора механически делить текст произведения на главы.
Отдельной книгой роман «Буря» впервые вышел в 1961 г., а в 1963 г. — повторно в издательстве ЦК ЛКСМУ «Молодь».
Текст печатается по изданию: Михайло Старицкий. Сочинения в 8-и томах. К., «Дніпро», 1965 г.

    Читать  дальше  ...   

***

***

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. ПЕРЕД БУРЕЙ. Книга первая. 001

Хмельницкий 002 

Хмельницкий 003 

Хмельницкий 004 

Хмельницкий 005

 Хмельницкий 006

Хмельницкий 007

Хмельницкий 008

Хмельницкий 009 

Хмельницкий 010 

 Хмельницкий 011

Хмельницкий 012

Хмельницкий 013

Хмельницкий 014

Хмельницкий 015 

Хмельницкий 016

 Хмельницкий 017

Хмельницкий 018 

Хмельницкий 019 

Хмельницкий 020

Хмельницкий 021

Хмельницкий 022 

Хмельницкий 023 

Хмельницкий 024

Хмельницкий 025

Хмельницкий 026 

 Хмельницкий 027 

Хмельницкий 028 

Хмельницкий 029 

Хмельницкий 030

Хмельницкий 031 

Хмельницкий 032 

Хмельницкий 033

Хмельницкий 034 

Хмельницкий 035

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. БУРЯ. Книга вторая. 036 

Хмельницкий 037 

Хмельницкий 038 

Хмельницкий 039

Хмельницкий 040

Хмельницкий 041 

 Хмельницкий 042

Хмельницкий 043 

Хмельницкий 044 

Хмельницкий 045 

Хмельницкий 046

Хмельницкий 047 

Хмельницкий 048

Хмельницкий 049 

Хмельницкий 050

Хмельницкий 051 

Хмельницкий 052 

 Хмельницкий 053

Хмельницкий 054

Хмельницкий 055 

Хмельницкий 056 

Хмельницкий 057 

Хмельницкий 058 

Хмельницкий 059 

Хмельницкий 060 

Хмельницкий 061

Хмельницкий 062

Хмельницкий 063

 Хмельницкий 064 

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. У ПРИСТАНИ. Книга третья. 065

Хмельницкий 066

Хмельницкий 067 

Хмельницкий 068 

Хмельницкий 69

Хмельницкий 70

Хмельницкий 71 

Хмельницкий 72 

Хмельницкий 73

Хмельницкий 74 

Хмельницкий 75

Хмельницкий 76

Хмельницкий 77

Хмельницкий 78 

Хмельницкий 79 

Хмельницкий 80 

Хмельницкий 81

Хмельницкий 82 

Хмельницкий 83 

 Хмельницкий 84

Хмельницкий 85 

Хмельницкий 86 

Хмельницкий 87 

Хмельницкий 88

Хмельницкий 89 

Хмельницкий 90 

Хмельницкий 91 

Хмельницкий 92

Хмельницкий 93 

Хмельницкий 94

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. У ПРИСТАНИ. Книга третья. Примечания. 095 

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. КОММЕНТАРИИ. 096

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. КОММЕНТАРИИ. 097 

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. КОММЕНТАРИИ. 098 

Богдан Хмельницкий. Старицкий Михаил. КОММЕНТАРИИ. 099

---

Аудиокнига. Богдан Хмельницкий. Трилогия М. Старицкого

---

 Слушать аудиокнигу - Богдан Хмельницкий - https://knigavuhe.org/book/bogdan-khmelnickijj/  

Слушать аудиокнигу - Богдан Хмельницкий

---

***

---

Михаил Петрович Старицкий

---

***

Источники : http://www.rulit.me/books/bogdan-hmelnickij-read-441130-2.html   ===  https://libcat.ru/knigi/proza/klassicheskaya-proza/72329-mihajlo-starickij-bogdan-hmelnickij.html   ===     https://litvek.com/se/35995 ===  

---

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика

---

***

 

Где-то есть город
... в горах,
Кто-то построил его,
Наверное, люди.

Где-то в горах

Иван Серенький

***

***

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

***

***

***

***

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 316 | Добавил: iwanserencky | Теги: книги, писатель, проза, Старицкий Михаил, творчество, война, писатель Михаил Старицкий, примечания, Михаил Петрович Старицкий, книга, текст, трилогия, история, слово, Богдан Хмельницкий, литература, Роман, 17 век | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: