Главная » 2018 » Декабрь » 5 » Франц Кафка. Замок 024
00:43
Франц Кафка. Замок 024

***    Магический реализм-сюрреализм Роба Гонсалвеса (34).JPG

***   

25.


     Проснувшись, К. сначала подумал, что он почти и не спал; в комнате было
по-прежнему  тепло,  но  пусто,  у  стен  сгустилась  темнота,  единственная
лампочка потухла, и  за окном тоже стояла ночь. Он потянулся, подушка упала,
а его ложе и бочки затрещали;  в  зал сразу вошла Пепи, и тут он узнал,  что
уже вечер  и  проспал  он  более  двенадцати  часов.  Несколько  раз  о  нем
справлялась хозяйка, да и Герстекер, который  утром, во время разговора К. с
хозяйкой,  сидел тут, в темноте, за пивом  и не осмелился  помешать К., тоже
заходил  сюда -- посмотреть,  что с  К., и,  наконец, как  будто заходила  и
Фрида,  минутку постояла  над  К.,  но  вряд ли она приходила  из-за  К., а,
скорее, из-за  того,  что  ей надо  было  тут  кое-что подготовить -- она же
должна была вечером снова заступить на свою прежнюю службу. "Видно, она тебя
больше не любит?" -- спросила Пепи, подавая ему кофе с печеньем. Но спросила
она  об этом не зло, как прежде, а, скорее, грустно, словно с тех пор узнала
злобность   мира,   перед   которой  собственная  злоба  пасует,  становится
бессмысленной; как с товарищем по несчастью говорила она с  К., и, когда  он
попробовал кофе и ей показалось, что ему недостаточно сладко, она побежала и
принесла  полную  сахарницу.  Правда,  грустное настроение  не  помешало  ей
приукраситься больше прежнего: бантиков и  ленточек, вплетенных в косы, было
предостаточно,  на лбу  и на висках волосы были  тщательно завиты, а  на шее
висела цепочка, спускавшаяся в низкий вырез блузки. Но  когда К., довольный,
что наконец  удалось выспаться  и выпить хорошего  кофе,  тайком потянул  за
бантик,  пробуя его развязать, Пепи  устало сказала: "Не надо"  -- и присела
рядом с ним на бочку.  И К. даже не пришлось расспрашивать ее, что у  нее за
беда, она  сама стала  ему рассказывать, уставившись на кофейник, как  будто
даже во время рассказа  ей надо было отвлечься и она не может, даже говоря о
своих бедах,  всецело отдаться  мысли о  них, так  как на это  сил у  нее не
хватит. Прежде всего К. узнал, что в несчастьях Пепи виноват он, хотя она за
это  на него  не  в  обиде. И она решительно помотала головой, как бы отводя
всякие возражения К. Сначала он увел Фриду из буфета, и Пепи смогла получить
повышение. Невозможно было придумать  что-нибудь другое,  из-за  чего  Фрида
бросила бы свое место, она же сидела в буфете, как паучиха в паутине, во все
стороны от нее тянулись  нити, про которые только ей и было известно; убрать
ее  отсюда против  воли  было  бы  невозможно,  и  только  любовь к  низшему
существу, то  есть  то, что  никак  не  соответствовало ее положению,  могла
согнать ее с места. А Пепи? Разве она когда-нибудь собиралась заполучить это
место  для  себя?  Она  была  горничной, занимала незначительное  место,  не
сулившее  ничего  особенного,  но,  как  всякая  девушка,  мечтала  о лучшем
будущем, мечтать никому не запретишь, но всерьез она о  повышении не думала,
она была довольна достигнутым. И вдруг Фрида внезапно исчезла, так внезапно,
что у  хозяина  под рукой не оказалось подходящей  замены, он стал искать, и
его взгляд остановился на Пепи; правда,  она сама в  соответствующую  минуту
постаралась попасться ему  на глаза. В то  время она любила К.,  как никогда
еще никого не любила; до  того она месяцами  сидела  внизу,  в своей  темной
каморке, и была готова просидеть  там много лет, а в случае  невезенья и всю
жизнь, никем  не замеченная,  и  вот вдруг появился К.,  герой, освободитель
девушек, и  открыл  перед ней дорогу наверх. Конечно  же, он о ней ничего не
знал и сделал это не ради нее, но ее благодарность от этого  не уменьшилась,
в  ночь перед ее повышением  -- а повышение было еще  неопределенным, но уже
вполне вероятным -- она  часами мысленно  разговаривала с ним,  шепча ему на
ухо слова благодарности. В ее глазах поступок К.  возвысился еще больше тем,
что он взял  на  себя такой тяжкий груз, то есть Фриду, какая-то  непонятная
самоотверженность  была  в  том, что  он ради возвышения  Пени  взял  себе в
любовницы  Фриду -- некрасивую,  старообразную, худую  девушку  с  короткими
жиденькими волосами, да  к тому же двуличную: всегда у нее какие-то секреты;
наверно, это зависит от ее  наружности; если любому с первого взгляда видно,
как она дурна и лицом и фигурой, значит, надо придумать тайну, которую никто
проверить не  может, --  например, что она якобы в связи с  Кламмом. У  Пени
тогда даже  появлялись такие  мысли: неужели возможно, что К. и в самом деле
любит Фриду, уж  не обманывается ли  он или, может  быть, только  обманывает
Фриду, и это, возможно, приведет только к возвышению Пени, и тогда К. увидит
свою ошибку или не захочет дольше ее скрывать и  обратит внимание  уже не на
Фриду, а только на Пепи, и  это  вовсе не безумное воображение Пени,  потому
что как девушка с девушкой она вполне может потягаться с Фридой, этого никто
отрицать  не  станет,  и  ведь, в  сущности,  К.  был ослеплен  прежде всего
служебным  положением Фриды,  которому  она  умела  придать  блеск. И Пени в
мечтах уже  видела,  что,  когда она займет  место  Фриды,  К. придет к  ней
просителем,  и тут у нее будет выбор: либо ответить на мольбы К. и  потерять
место,  либо оттолкнуть его и  подняться  еще выше.  И она  про  себя решила
отказаться от всех благ и снизойти до К., научить его настоящей любви, какой
ему никогда не узнать от  Фриды, любви, не зависящей  ни  от  каких почетных
должностей на свете. Но потом все вышло  по-другому.  А кто  виноват? Прежде
всего, конечно, сам К., ну а потом и Фридино  бесстыдство, но главное -- сам
К. Ну что ему надо, что он за странный человек?  К чему он  стремится, какие
это важные дела его  так  занимают,  что  он забывает  самое  близкое, самое
лучшее, самое прекрасное? Вот Пепи и стала жертвой, и все вышло глупо, и все
пропало,  и если бы у  кого-нибудь хватило  смелости подпалить и  сжечь  всю
гостиницу, да так  сжечь, чтобы ни следа  не  осталось, сжечь, как бумажку в
печке,  вот такого человека Пепи  и назвала бы своим избранником. Итак, Пепи
пришла сюда, в  буфет, четыре  дня  тому назад,  перед  обедом.  Работа  тут
нелегкая, работа, можно сказать, человекоубийственная, но то, чего тут можно
добиться,  тоже не пустяк.  Пепи и раньше  жила  не просто  от одного дня до
другого,  и если  даже в  самых дерзких мечтах  она никогда не  осмеливалась
рассчитывать на это место, то наблюдений у нее было предостаточно, она знала
все, что  связано  с этим  местом,  без подготовки  она  за  такую работу не
взялась бы. Без подготовки сюда не пойдешь,  иначе потеряешь службу в первые
же часы. А уж особенно  если станешь  тут  вести себя  как  горничная! Когда
работаешь  горничной,  то  начинаешь  со  временем  чувствовать  себя совсем
заброшенной  и  забытой, работаешь,  как в  шахте,  по крайней  мере  в  том
коридоре,  где помещаются секретари; кроме нескольких  дневных  посетителей,
которые  шмыгают мимо  и глаза боятся поднять, там  за весь день ни  души не
увидишь, разве что других  горничных, а они обозлены не  меньше  тебя. Утром
вообще нельзя и выглянуть из комнаты, секретари не хотят видеть посторонних,
еду им  носят слуги из кухни, тут горничным делать нечего, во время еды тоже
нельзя туда ходить.  Только  когда  господа  работают,  горничным  разрешено
убирать,  но, конечно, не  в жилых комнатах, а  в тех,  что пока пустуют,  и
убирать надо тихо,  чтобы не помешать работе господ. Но разве уберешь, когда
господа занимают комнаты  по  многу  дней,  да еще там орудуют  слуги,  этот
грязный сброд, и когда наконец горничной  разрешается зайти в помещение, оно
оказывается в  таком виде, что и  всемирный потоп  грязь не отмоет. Конечно,
они господа  важные,  но  приходится изо всех  сил преодолевать  отвращение,
чтобы за  ними убирать. Работы у горничных не слишком  много, но зато работа
тяжелая. И никогда доброго слова  не услышишь, одни попреки, и самый частый,
самый мучительный упрек -- будто во время уборки пропали документы. На самом
деле  ничего  не  пропадает, каждую  бумажку  отдаешь  хозяину,  а  уж  если
документы  пропадают,  то,  конечно,  не  из-за  девушек.  А  потом приходит
комиссия,  девушек  выставляют  из  их  комнаты, и  комиссия  перерывает  их
постели, у девушек ведь никаких своих вещей нет, все их вещички помещаются в
ручной корзинке, но  комиссия часами  все обыскивает. Разумеется, они ничего
не  находят,  да и  как  туда  могут  попасть  документы?  К  чему  девушкам
документы?  А кончается тем,  что комиссия с  досады ругается и угрожает,  а
хозяин все передает девушкам. И никогда покоя  нет,  ни  днем, ни ночью,  до
полуночи шум  и с раннего утра шум. Если бы  только  можно было  не жить при
гостинице, но  жить приходится, потому что и в промежутках приходится носить
по вызову из кухни всякую всячину, это тоже обязанность  горничных, особенно
по ночам. Вдруг неожиданно стучат кулаком в  комнату горничной,  выкрикивают
заказ, и  бежишь на кухню, трясешь сонного поваренка,  выставляешь поднос  с
заказанным у своих дверей, откуда его забирают слуги, -- как все это  уныло.
Но и это не самое худшее. Самое худшее, если заказов нет, но глубокой ночью,
когда всем  время  спать,  да и  большинство  действительно спит,  к комнате
горничных кто-то начинает подкрадываться. Тут девушки встают с постели -- их
кровати расположены  друг  над  другом, ведь  места  в комнате мало,  да,  в
сущности, это  и  не  комнаты, а большой шкаф с тремя  полками, -- и девушки
прислушиваются у дверей, становятся на колени, в испуге жмутся друг к другу.
И все время слышно, как кто-то крадется к дверям. Пусть бы он уже вошел, все
обрадовались бы, но никто не  входит, ничего  не случается.  Приходится себя
уговаривать, что  им не грозит никакая  опасность;  может, кто-нибудь просто
ходит взад и вперед  у  дверей, обдумывает, не заказать ли ему что-нибудь, а
потом не решается.  Может  быть  и так, а  может  быть  и  совсем  иначе.  В
сущности, ведь совсем не знаешь этих господ, их почти и не видишь. Во всяком
случае, девушки в своей комнате совсем пропадают  от страха, а когда снаружи
все затихает,  они  ложатся  на пол  у  стенки,  оттого  что нет  сил  снова
забраться в  постели. И  такая жизнь  опять ожидает Пепи, сегодня же вечером
она  должна вернуться на свое место в комнате горничных. А из-за чего? Из-за
К.  и Фриды.  Снова вернуться  к той жизни, от которой она  едва избавилась,
правда,  избавилась с помощью К.,  но  все же она и  сама приложила огромные
усилия. Ведь  на той службе  девушки совершенно  запускают себя,  даже самые
аккуратные. Да и для  кого им там  наряжаться?  Никто  их не видит, в лучшем
случае челядь на кухне, а кому этого достаточно, те пусть и наряжаются. А то
всегда торчишь в своей комнате или в комнатах господ, куда даже просто зайти
в  чистом  плате  было бы  глупым  легкомыслием и расточительностью. И вечно
живешь при искусственном свете, в духоте -- топят там беспрерывно -- и вечно
устаешь.  Единственный  свободный  вечер  в  неделю  лучше  всего   провести
где-нибудь  в кладовке,  при  кухне,  и  хорошенько  выспаться,  без  всяких
страхов. Зачем  же тогда наряжаться? Да  тут  и одеваешься  кое-как. И вдруг
Пепи назначили в буфет, и, если только хочешь  тут  закрепиться,  надо стать
совсем другой, тут ты всегда на глазах у балованных и наблюдательных господ,
поэтому тебе надо выглядеть как можно  привлекательнее и милее.  А  тут  все
иначе, и Пепи может  сказать  про себя, что она  ничего не упустила. Ей было
все равно, как сложатся дела дальше; то,  что  у нее хватит способностей для
такого  места, она  знала,  она  была  в  этом уверена,  никто  у  нее  этой
уверенности  не отнимет даже сегодня, в день полного провала. Трудно  было в
первый  же  день  оказаться  на  должном  уровне,  ведь  она  только  бедная
горничная,  нет  у  нее  ни  платьев, ни  украшений, а у  господ не  хватает
терпения  ждать,  пока  ты  переменишься,  они   хотят   сразу,  без  всяких
подготовок,  получить такую  буфетчицу,  как полагается,  иначе  они от  нее
отвернутся. Можно подумать, что у них запросы вовсе уж не такие большие, раз
их могла удовлетворить Фрида. Но  это  неверно. Пепи часто  задумывалась над
этим,  да и с  Фридой часто сталкивалась,  даже  какое-то время спала  с ней
рядом. Раскусить Фриду нелегко, и кто не очень внимателен -- а какие из этих
господ достаточно внимательны? -- того она сразу собьет с толку. Никто лучше
самой Фриды  не  знает, до чего у  нее жалкий вид,  если,  например, увидишь
впервые, как она распускает волосы, так от жалости только всплеснешь руками,
такую  девушку,   по  правде  говоря,  нельзя  допускать  даже  к  должности
горничной; да она и сама это чувствует, сколько раз она плакала, прижималась
к Пепи, прикладывала косу Пени к своим волосам. Но стоит ей только встать на
рабочее  место,  и  все сомнения как рукой снимает, она чувствует себя самой
красивой из  всех и притом умеет любого человека в  этом  убедить. Людей она
хорошо понимает, в этом ее главное искусство. И врет она без  удержу,  сразу
обманывает,  чтобы  люди  не успевали  ее как  следует  разглядеть. Конечно,
надолго ее не хватает,  есть  же у людей  глаза,  и  в  конце концов они всю
правду увидят. Но  как  только она  заметит  такую опасность, у нее  в ту же
минуту  наготове новое  средство  борьбы, в последнее время, например, -- ее
связь с Кламмом. Связь с  Кламмом!  Если сомневаешься, можешь сам проверить:
пойди  к Кламму и спроси его. До чего же хитра, до  чего же хитра!  Но может
быть, ты почему-либо не посмеешь с таким вопросом идти к Кламму, может быть,
тебя и по гораздо более важным вопросам к нему не пустят, может быть, вообще
Кламм для тебя вовсе не доступен -- именно для  тебя и таких, как ты, потому
что Фрида, например, влетает к  нему когда  хочет, -- так вот, даже если это
так, все равно можно это дело  проверить,  надо только выждать! Не станет же
Кламм долго терпеть такие ложные слухи, наверно, он из кожи вон лезет, чтобы
узнать, что о нем  говорят и в  буфете и в номерах, для него это чрезвычайно
важно, и стоит ему услышать  все эти выдумки,  как он тут же их опровергнет.
Однако  он ничего не опровергает, вот  и выходит: опровергать нечего, все --
истинная правда. Конечно, все видят только, что  Фрида носит  пиво в комнату
Кламма  и выходит  оттуда с деньгами, а то, чего не видят, рассказывает сама
Фрида, и приходится ей верить.  Но  она  ничего  такого не  рассказывает, не
станет  же  она  выбалтывать  всякие  тайны,  нет,   эти  тайны  сами  собой
выбалтываются вокруг нее, а раз они уже выболтаны, она и не стесняется о них
упоминать, правда очень сдержанно, ничего не утверждая, она только ссылается
на то, что  и  без нее  всем известно. Но говорит она не  про все,  например
насчет того, что  с  тех  пор, как она появилась в  буфете,  Кламм стал пить
меньше пива, чем раньше, она и вовсе не  говорит, ведь тому могут быть самые
разные  причины,  просто  время  подошло  такое,  что  пиво  кажется  Кламму
невкусным или он даже забывает о пиве из-за Фриды. Во всяком случае, как это
ни удивительно, Фрида  и вправду возлюбленная Кламма. А если она хороша  для
Кламма, так  как же другим ею не любоваться; и не успели все опомниться, как
Фрида попала в красавицы, все стали  считать ее словно специально  созданной
для должности буфетчицы;  больше того,  она  стала чересчур хороша, чересчур
важна для такого места, как наш буфет, ей теперь этого мало. И действительно
людям уже казалось  странным, что она все еще  сидит тут, в буфете; конечно,
быть буфетчицей  -- дело немалое,  при  этом  знакомство  с Кламмом  кажется
вполне  правдоподобным, но  уж если буфетчица  стала  любовницей Кламма,  то
почему  он позволяет ей, да еще так долго, оставаться при  буфете? Почему не
подымает ее выше? Людям можно сто  раз долбить, что тут никаких противоречий
нет, что у Кламма есть определенные причины поступать  так и что неожиданно,
быть может в самом ближайшем будущем, Фрида получит повышение, но ни на кого
эти слова впечатления не производят; у людей есть привычные представления, и
никакими уловками  их не  разрушить. Ведь уже никто не сомневался, что Фрида
-- любовница Кламма, даже тому, кто все понимал,  и  то сомневаться надоело.
Черт с тобой,  будь  любовницей Кламма, думают люди, но уж раз  это  так, то
пусть мы будем свидетелями твоего  повышения. Однако  они ничего не увидели,
Фрида  по-прежнему  сидела  в буфете  и  втайне  очень радовалась,  что  все
оставалось по-прежнему. Но люди стали терять к ней уважение, и, конечно, она
не  могла  этого  не заметить,  она же все  замечает  еще  до того,  как оно
случается. Ведь девушке  по-настоящему  приветливой не нужно  прибегать ни к
каким ухищрениям, если только она прижилась в буфете; пока она  хорошенькая,
она  и   останется  буфетчицей,  если  только  не   произойдет  какой-нибудь
несчастный случай.  Но  такой  девушке,  как  Фрида,  все  время  приходится
беспокоиться за свое место,  конечно, она  не  подает виду, скорее она будет
жаловаться  и  клясть эту должность.  Но  втайне она  все  время  следит  за
настроением вокруг. И вот Фрида увидела, как люди стали  к ней  равнодушнее,
уже   при  ее  появлении  они   и  глаз   не  подымали,  даже  слуги  ею  не
интересовались, они, понятное дело, больше льнули к Ольге и  к девицам вроде
нее; даже по  поведению хозяина было видно, что Фрида все  меньше  и  меньше
становилась  необходимой,  выдумывать  новые  истории  про  Кламма  уже было
трудно, все имеет свои  границы, и тут наша дорогая Фрида решилась на  новую
выходку.  Кто  же  мог  сразу ее  раскусить?  Пепи  что-то  подозревала,  но
раскусить  до конца, к сожалению, не  могла.  Фрида решила устроить скандал:
она,   любовница  Кламма,   бросается   в  объятья  первому  встречному,  по
возможности человеку  самому  ничтожному.  Это  произведет на  всех  большое
впечатление, начнутся долгие пересуды, и наконец, наконец-то опять вспомнят,
что значит  быть  любовницей Кламма  и  что  значит  презреть  эту  честь  в
опьянении новой  любовью.  Трудно было только  найти подходящего человека, с
которым можно было  бы затеять  эту  хитрую игру. Он не должен был  быть  из
знакомых Фриды, даже  не  из слуг, потому что такой  человек  лишь удивленно
посмотрел бы на нее и прошел  мимо, а главное,  не сумел бы отнестись к  ней
серьезно, да  и  при  самом  большом  красноречии  ей никого  не Удалось  бы
убедить,  что  он   стал  домогаться  ее,   Фриды,  и  она  не   смогла  ему
сопротивляться и в какой-то безумный миг сдалась, --  надо было найти такого
человека,  чтобы   про  него  можно  было  бы   поверить,  будто  он,  такое
ничтожество,  при всей своей тупости и  неотесанности, все же потянулся не к
кому-то,  а именно к Фриде и что у  него не  было  желания сильнее, чем -- о
господи боже! -- жениться на Фриде. Но даже  если бы попался самый последний
человек, по возможности куда ниже любого холопа,  то он все-таки должен  был
оказаться таким, чтобы из-за  него тебя не засмеяли, таким, чтобы и какая-то
другая,  понимающая девушка  могла бы найти в нем что-то привлекательное. Но
где же отыскать такого? Другая девушка, несомненно, искала бы его понапрасну
всю  жизнь. Но, на  счастье  Фриды, к  ней в буфет попал землемер, и  попал,
может быть, именно в тот вечер, когда ей впервые пришел на  ум  этот план. В
сущности, о чем думал К.? Какие особенные мысли  были у него  в голове? Чего
выдающегося  он хотел  добиться? Хорошего места, наград?  Вот чего он хотел,
да? Ну, тогда он с самого начала должен был  взяться за дело по-другому.  Но
ведь он ничто, жалко смотреть на его положение. Да, он  землемер, это, может
быть, что-нибудь  да значит, выходит,  что он чему-то  учился,  но, если эти
знания никак  применить  нельзя,  значит, он все же ничто. Однако  он ставит
требования без всякого стеснения, и хоть ставит он эти требования  не прямо,
но  сразу видно, что у него есть какие-то требования, а это всех раздражает.
Да  знает  ли  он,  что  даже  горничная  унижает   себя,  если  она  с  ним
разговаривает дольше, чем надо? И со всеми своими особенными требованиями он
попадает  в самую  грубую ловушку. Неужели  ему не стыдно? Чем это Фрида его
подкупила? Теперь он уже может сознаться. Неужели она могла ему понравиться,
это тощее,  изжелта-бледное существо?  Ах, вот оно что, он на нее  даже и не
взглянул, она только сказала ему, что она возлюбленная Кламма; его, конечно,
это  поразило, и тут  он окончательно  влип! Ей-то пришлось отсюда убраться,
таким в гостинице места  нет. Пепи  видела ее в то  утро,  перед уходом, вся
прислуга сбежалась, всем было любопытно взглянуть на нее. И такая у нее была
еще  власть, что  ее жалели; все,  даже враги,  ее. жалели, вот до  чего  ее
расчет оказался правильным, никто понять не мог,  зачем она себя губит из-за
такого  человека, всем казалось,  что это удар  судьбы; маленькие судомойки,
которым  каждая буфетчица кажется высшим  существом,  были просто безутешны.
Даже  Пепи была тронута, даже она не могла себя пересилить, хотя ее внимание
было  направлено на другое.  Ей  бросилось  в  глаза,  что  Фрида  совсем не
выглядела  такой  уж  грустной.  Ведь,  в  сущности,  ее  постигло  огромное
несчастье, впрочем, она и  делала вид, будто очень несчастна, но этого мало.
Разве такая комедия  могла обмануть Пепи? Так что же ее поддерживало? Неужто
счастье новой  любви? Нет,  это исключалось. Но в чем же причина? Что давало
ей силу быть по-прежнему сдержанно-любезной, даже с Пепи, которая уже  тогда
намечалась ей в заместительницы? Впрочем, Пепи было  некогда в это вникнуть,
слишком  она была занята  подготовкой к  новой  должности.  Уже  часа  через
два-три  надо было приступать  к  работе,  а у  нее еще не было  ни красивой
прически, ни нарядного платья, ни тонкого белья, ни приличной  обуви. И  все
это  надо было  достать за несколько часов,  а если за это время не привести
себя в  порядок,  так лучше вообще  отказаться  от  такого  места, все равно
потеряешь  его  в  первые  же  полчаса.  Однако  же ей  как-то  удалось  все
выполнить. Причесываться как следует она хорошо умела, однажды даже  хозяйка
попросила сделать ей прическу, у Пепи на это рука легкая, правда, и волосы у
нее самой густые, послушные,  можно  их  уложить как угодно. И с  платьем ей
помогли. Обе ее верные подружки постарались. Правда, для них это тоже честь,
когда буфетчицей становится  именно  девушка из  их компании, да  к  тому же
Пепи, войдя в силу,  могла  бы оказать  им  значительную помощь. У  одной из
девушек давно лежал отрез дорогой  материи, ее  сокровище,  часто она давала
подругам  любоваться им и, наверно,  мечтала, какое  роскошное платье сошьет
себе, но  теперь --  и  это было  прекрасным поступком с ее стороны  --  она
пожертвовала отрез для Пепи. Обе девушки с готовностью помогали ей шить и не
могли бы шить усерднее, даже если бы шили на  самих себя. И работали весело,
с удовольствием Сидя на своих  койках,  друг над дружкой,  они шили  и пели,
передавая друг другу  то вниз, то  вверх готовые  части и отделку Стоит Пепи
теперь об этом вспомнить,  как у  нее еще тяжелее становится на душе, оттого
что все было напрасно  и ей теперь придется с пустыми руками возвращаться  к
своим подругам.  Какое несчастье и какое легкомыслие тому виной, особенно со
стороны К  ! Как они тогда радовались платью, оно казалось им залогом удачи,
а когда под конец находилось еще местечко для  какого-нибудь бантика,  у них
исчезали последние сомнения в  успехе. И разве оно не прекрасно, это платье!
Правда,  сейчас оно уже измято и немножко в  пятнах, другого  платья  у Пепи
нет,  пришлось носить  одно и то же день и ночь, но все еще видно, какое оно
красивое, даже проклятая варнавовская девка  не  сшила бы лучше. И  у платья
есть  еще особое преимущество: его можно затягивать  и распускать и  снизу и
сверху,  так что  хоть платье одно и то же, но выглядит по-разному,  это она
сама  придумала.  Впрочем,  на  нее  и  шить  легко,  но  Пепи  хвастать  не
собирается;  молодой здоровой девушке все к лицу. Труднее было с бельем и  с
обувью, тут-то и начались неудачи. Подруги и в этом ей помогли как могли, но
могли-то они сделать  очень мало. Удалось собрать и перештопать только самое
грубое бельишко, и  вместо сапожек  на каблуках пришлось обойтись  домашними
туфлями,  которые  лучше совсем  не  показывать. Все старались утешить Пепи.
ведь  Фрида  тоже  не слишком  хорошо  одевалась,  часто  она  ходила  такой
растрепой, что гости предпочитали, чтобы вместо нее им прислуживали парни из
погребка. Все это верно, но Фриде многое разрешалось,  она уже была на виду,
в чести,  а если  настоящая дама и  покажется  в грязноватом  и неаккуратном
виде,  это еще  соблазнительней, но  разве  такому  новичку, как  Пепи,  это
сойдет? Да кроме  того, Фрида и не умела  хорошо одеваться,  вкуса у нее и в
помине нет;  если у тебя кожа  с желтизной, ее, конечно, не сбросишь,  но уж
нельзя надевать, как Фрида, кремовую кофточку с огромным вырезом, так что  у
людей в глазах становится желто. Но пусть бы даже и этого не было, все равно
она  слишком  скупа,  чтобы  хорошо  одеваться, все, что  зарабатывала,  она
копила, никто не знал зачем. На этой работе ей деньги не нужны, она себе все
добывала  враньем и  плутнями,  но  Пепи и не может, и не  хочет брать с нее
пример, потому ей  и  надо было нарядиться, чтобы показать себя  в  выгодном
свете,  особенно с самого  начала. Если бы только  она  могла пустить в  ход
более  сильные  средства, то, несмотря  на  все  Фридины  хитрости,  на  всю
глупость К.,  она  осталась  бы  победительницей.  Да  и  началось все очень
хорошо. Все необходимые навыки, все нужное умение она уже приобрела заранее.
За  буфетной стойкой она  сразу  почувствовала  себя как  дома. Никто  и  не
заметил, что  Фрида  больше  не  работает.  Только на второй день  некоторые
посетители стали справляться: куда девалась Фрида? Но Пепи ошибок не делала,
хозяин был доволен, в  первый  день  он еще беспокоился, все  время сидел  в
буфете,  потом уже  стал заходить только изредка  и наконец -- так как касса
была  в порядке и выручка даже стала в среднем больше, чем при Фриде,  -- он
всецело предоставил работу  Пепи. А она ввела кое-какие новшества. Фрида, не
от усердия, а,  скорее, от скупости, от  властолюбия, от страха, что кому-то
надо  уступить какие-то свои права, всегда  обслуживала слуг сама,  особенно
когда никто не видел, но Пепи, напротив, целиком поручила это дело парням из
погреба,  они  ведь  куда пригоднее  для  такой работы. Таким  образом,  она
оставляла  себе   больше   времени   для   господских   комнат,   постояльцы
обслуживались   быстрее,  кроме  того,  она  могла   перекинуться  с  каждым
несколькими  словами, не то что Фрида --  та себя, по-видимому, берегла  для
одного Кламма и любое  слово, любую попытку подойти  к ней  воспринимала как
личное  оскорбление  Кламму. Впрочем, это  было  довольно  умно, потому что,
когда она потом подпускала кого-то к себе поближе, это считалось неслыханной
милостью.  Но  Пепи ненавидит  такие уловки, да ей и не годилось  начинать с
них. Пепи  со всеми была  любезна,  и ей отвечали  любезностью.  Видно, всех
радовала  перемена,  а  когда эти  господа,  натрудившись,  наконец  улучают
минутку,   чтобы   посидеть  за   кружкой   пива,   они   форменным  образом
перерождаются,  если  только   сказать  им  словечко,  улыбнуться,   повести
плечиком.  И  все  наперебой  до  того часто ерошили кудри Пепи,  что ей раз
десять на дню приходилось подправлять прическу, а не поддаться соблазну этих
локончиков и бантиков никто не  мог, даже такой рассеянный  человек, как сам
К.  Так  проходили  дни, в напряжении, в постоянной работе,  но и с  большим
успехом. Если бы они только  не так  скоро  пролетели, если  бы их было хоть
немного больше! Четыре дня --  это  очень мало,  даже  если напрягаешься  до
изнеможения;  может быть, пятый день принес бы больше, но четыре дня слишком
мало! Правда, Пепи и за четыре дня приобрела многих покровителей и друзей, и
если бы  верить всем взглядам, то, когда  она  проплывала по залу  с пивными
кружками,  ее  просто  омывали  волны  дружелюбия, а  один  писарь  по имени
Бартмейер в  нее втюрился,  подарил ей  вот  эту  цепочку с  медальоном, а в
медальон вставил свою карточку,  хотя это, конечно, дерзость; да мало ли что
случилось, но ведь прошло всего четыре дня, за четыре дня Пепи, постаравшись
как следует, могла  бы заставить всех позабыть  Фриду, пусть даже не совсем,
да ее позабыли  бы и раньше,  если  бы  она перед тем не  устроила настолько
большой скандал, что ее имя не сходило с уст; оттого она опять и стала людям
в  новинку,  они  с  удовольствием  повидали  бы  ее снова,  уже из  чистого
любопытства; то, что  им надоело до отвращения, теперь благодаря появлению в
общем ничего не стоящего человека снова манило их, правда, они не отказались
бы  из-за этого от Пепи, пока она действовала на них своим присутствием,  но
по большей части это были люди пожилые, с устоявшимися привычками,  проходит
не  день, не  два,  пока  они привыкнут  к новой  буфетчице,  даже если  эта
перемена к лучшему, эти господа поневоле привыкают дольше, скажем дней пять,
а четырех дней мало, пока что для них Пепи все еще чья-то заместительница. А
потом  случилось, пожалуй, самое большое несчастье:  за эти четыре дня Кламм
ни разу не  вышел в буфет, хотя  все время находился  в  Деревне. Если бы он
пришел, то это было бы  главным и решительным испытанием для  Пепи, которого
она, впрочем, не боялась,  а,  скорее, ему радовалась.  Она -- хотя о  таких
вещах лучше вслух  не говорить -- не  стала бы любовницей Кламма  и лживо не
присвоила бы  себе такое высокое звание,  но  она  сумела  бы ничуть не хуже
Фриды  мило  подать  кружку  пива,  приветливо  поздороваться  без  Фридиной
назойливости и  приветливо попрощаться, а если Кламм вообще  чего-то ищет во
взгляде девушки, то во взгляде Пепи  он досыта нашел бы все,  чего хотел. Но
почему же он не  пришел?  Случайно ли?  Тогда Пепи так и думала. Два дня она
ждала его с минуты на минуту, даже  ночью  ждала. Вот  сейчас придет  Кламм,
непрестанно думала она и бегала взад и вперед, без всякой причины, от одного
только беспокойного ожидания, от  стремления увидеть его  первой, сразу, как
только он  войдет.  Ее измотало  постоянное разочарование,  может  быть, она
из-за этого и выполняла свои обязанности хуже, чем могла. А когда выдавалась
свободная  минутка,  она  прокрадывалась  в  верхний коридор, куда  прислуге
входить строго воспрещалось, и ждала там, забившись в уголок. Хоть бы сейчас
вышел Кламм, я могла  бы взять этого господина на  руки и снести в буфет  из
его  комнаты. Под таким грузом я бы даже не споткнулась, каким бы тяжелым он
ни оказался. Но  Кламм  не шел. В том коридоре, наверху, до того тихо, что и
представить  себе нельзя, если там не побывал. Так  тихо, что  долго вынести
невозможно, тишина гонит оттуда прочь. Но все начиналось сначала: десять раз
ее гнала тишина,  и десять раз Пепи  снова и снова подымалась туда. Это было
бессмысленно. Захочет Кламм прийти --  он и  придет, а не захочет, так  Пепи
его и не выманит, хоть бы она  задохнулась  от сердцебиения  в своем уголке.     
                Читать   дальше   ...                            ***

***

***         

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

На чужой планете.jpg

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 8 | Добавил: iwanserencky | Теги: книжный мир, Франц Кафка, книги, Из загадок, писатель, текст, творчество, Замок, прочесть НАДО, литература | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: