Главная » 2018 » Декабрь » 4 » Франц Кафка. Замок 012
17:32
Франц Кафка. Замок 012

***

***   


12. Помощники


     Как  только все ушли, К. сказал помощникам:  "Вон отсюда!" Ошеломленные
этим неожиданным  приказом,  они послушались, но,  когда  К. запер  за  ними
дверь, они стали рваться назад, взвизгивать и стучать в  дверь. "Вы уволены!
-- крикнул  К. -- Больше я вас к себе на службу не возьму". Но они  никак не
унимались и барабанили в двери  руками и ногами.  "Пусти  нас, господин!" --
кричали они, как будто К.  -- обетованный берег, а их захлестывают волны. Но
К. был безжалостен, он  с  нетерпением  ждал,  пока невыносимый шум заставит
учителя  вмешаться.   Так   оно  и  случилось.  "Впустите   своих  проклятых
помощников!" -- закричал учитель. "Я их уволил!" -- крикнул в  ответ К.; ему
хотелось, кроме всего прочего, показать  учителю,  как оно бывает,  когда  у
человека хватает  сил не только  объявить об  увольнении, но  и настоять  на
своем.  Учитель попытался  добром  успокоить  помощников  --  пусть подождут
спокойно, в конце концов К. обязан будет впустить их. Потом он ушел. И может
быть, все  обошлось бы,  если  бы  К. не  стал снова кричать  им, что  он их
окончательно  уволил и пусть они ни минуты не  надеются вернуться  к нему на
службу. Тут  они опять  подняли страшный  шум. И  опять пришел  учитель,  но
теперь он  их  уговаривать  не  стал, а просто выгнал из  дому,  очевидно  с
помощью своей страшной трости.
     Вскоре они появились под окном гимнастического класса, стуча по стеклам
и вопя, хотя ни слова нельзя было разобрать. Но и там они пробыли недолго --
стоять  на  месте они  от  волнения  не  могли, да  и трудно  было прыгать в
глубоком снегу. Поэтому они  побежали к ограде школьного двора,  вскочили на
каменный фундамент,  откуда они могли, пусть издалека,  видеть  всю комнату.
Они  забегали вдоль  ограды, держась  за  прутья, и  остановились,  умоляюще
протягивая руки к К. Долго они так стояли,  не замечая, что все  их старания
бесполезны;  они словно  ослепли и, должно быть, даже  не заметили,  как  К.
опустил занавеску, чтобы их не видеть.
     В затемненной комнате  К. подошел к параллельным брусьям и взглянул  на
Фриду. Увидев  его, она встала,  поправила прическу,  вытерла  глаза и молча
взялась  варить кофе.  Хотя она все слыхала, К. счел нужным сообщить ей, что
он  уволил помощников. Она только кивнула. К. сел за парту и стал следить за
ее  усталыми движениями.  Только  свежесть и  непринужденность  в  обращении
красили это тщедушное тельце, теперь вся его прелесть  исчезла. За несколько
дней,  прожитых с  К.,  с ней  произошла  такая  перемена.  Работа в  буфете
гостиницы была,  конечно, нелегкой, но  подходила ей больше. А  может  быть,
разлука с Кламмом была  истинной  причиной такого  спада? Близость к  Кламму
придавала ей безумное  очарование,  и К., поддавшись этому соблазну, привлек
ее к себе, а теперь она увядала у него на руках.

     "Фрида!" --  позвал К., и она тотчас  же  оставила кофейную мельницу  и
села рядом с ним за парту. "Ты на меня сердишься?" -- спросила она. "Нет, --
сказал  К.  --  Наверно, ты  иначе  не  можешь.  Ты  была довольна  жизнью в
гостинице. Надо было тебя там и оставить". "Да, -- грустно сказала Фрида, --
надо было оставить меня там. Я недостойна  жить с тобой. Будь ты свободен от
меня, ты  бы, наверно, мог  достигнуть всего,  чего ты хочешь. Из-за меня ты
подчинился этому тирану -- учителю, взял такую жалкую должность и стараешься
изо всех  сил добиться свидания с Кламмом. Все  из-за  меня, а чем я тебе за
это  отплатила?" "Нет, -- сказал К. и обнял ее словно в утешение. -- Все это
мелочи, меня они не задевают, и Кламма я хочу видеть вовсе  не из-за тебя. А
сколько ты  для  меня  сделала!  Пока я тебя не  знал, я  тут  блуждал как в
потемках. Никто  меня  не  принимал, а кому  я  навязывался,  тот сразу меня
отваживал. Если же я у кого-то мог найти приют, так то были люди, от которых
я сам бежал, вроде семейства  Варнавы". "Ты  от них бежал? Это правда? Милый
ты мой!" -- живо перебила его Фрида, но, когда К. нерешительно сказал: "Да",
она снова  устало поникла.  Однако  и  у  К.  больше  не  хватило  решимости
объяснять,  в  чем именно связь  с  Фридой  все изменила для него  в  лучшую
сторону. Он медленно высвободил руку и некоторое время просидел молча, и тут
Фрида заговорила  так, как будто  его рука  давала ей тепло, без которого ей
сейчас было бы невмоготу: "Мне такую жизнь и не вынести. Если хочешь со мной
остаться, нам надо  эмигрировать куда-нибудь, в  Южную Францию, в  Испанию".
"Никуда мне уехать нельзя, -- сказал К. -- Я приехал жить сюда. Здесь я жить
и  останусь". И наперекор себе, даже не пытаясь  объяснить это противоречие,
он добавил, словно думая вслух: "Что же еще могло заманить меня в эти унылые
места, как  не  желание остаться тут? --  Помолчав, он сказал:  -- Ведь и ты
хочешь остаться  тут, это же  твоя  родина.  Только  Кламма тебе не хватает,
оттого у тебя и мысли такие  горькие". "По-твоему, мне Кламма не хватает, --
сказала  Фрида. -- Да здесь от Кламма не продохнуть, я оттого и  хочу отсюда
удрать, чтобы от него избавиться. Нет, не Кламм,  а ты мне нужен, из-за тебя
я и хочу  уехать; мне никак тобой не насытиться  здесь, где все рвут меня на
части. Ах,  если бы сбросить  с себя красоту, пусть бы лучше мое  тело стало
непривлекательным,  жалким,  может  быть,  тогда  я могла  бы жить  с  тобой
спокойно". Но К. услыхал только одно. "Разве ты до сих пор как-то связана  с
Кламмом? -- спросил  он сразу. -- Он тебя зовет к себе?" "Ничего  я о Кламме
не знаю, --  сказала Фрида, -- сейчас я говорю  о других, например  о  твоих
помощниках". "О помощниках? -- удивленно  спросил К. -- Да разве они  к тебе
приставали?" "А ты ничего  не заметил?" -- спросила Фрида.  "Нет, --  сказал
К., с трудом припоминая какие-то мелочи. -- Правда, мальчики они назойливые,
сластолюбивые, но чтобы они осмелились приставать к тебе -- нет,  этого я не
заметил". "Не заметил? --  сказала  Фрида. -- Ты не  заметил,  как их нельзя
было выставить  из  нашей  комнаты  на  постоялом дворе "У  моста",  как они
ревниво следили за нашими отношениями,  как один  из них, наконец, улегся на
мое  место на  тюфяке, как  они  сейчас  на  тебя наговаривали,  чтобы  тебя
выгнать,  погубить и остаться со мной наедине? И ты всего этого не заметил?"
К. смотрел на  Фриду, не  говоря ни слова.  Возможно, что  все эти обвинения
против помощников  были  справедливыми,  но все  можно  было  толковать куда
безобиднее,   понимая,   насколько   смешно,   ребячливо,   легкомысленно  и
несдержанно вели себя эти двое. И  не отпадало ли обвинение, если вспомнить,
как  они  оба  все время  стремились ходить по  пятам  за  К.,  а  вовсе  не
оставаться  наедине с  Фридой?  К. что-то упомянул  в этом  духе,  но  Фрида
сказала: "Все это одно притворство! Неужели  ты их не раскусил? Тогда почему
ты их  прогнал? Разве  не из-за  этого?"  И,  подойдя  к  окну,  она немного
раздвинула занавеску, выглянула на улицу  и подозвала  К.  Помощники все еще
стояли у ограды и то и дело,  собравшись с силами, умоляюще протягивали руки
к школе.  Один из них, чтобы крепче  держаться,  зацепился курткой за острие
ограды.

     "Бедняжки, бедняжки!" -- сказала Фрида.
     "Спрашиваешь,   почему  я  их   выгнал?  --  сказал  К.   --   Конечно,
непосредственным поводом была ты сама".  "Я?" --  спросила  Фрида, не  сводя
глаз с  помощников. "Ты  была с ними  слишком  приветлива, --  сказал К., --
прощала все их выходки, смеялась над ними, гладила их по  головке, постоянно
их  жалела,  вот  и сейчас  сказала:  "Бедняжки, бедняжки!"  --  и, наконец,
последний случай,  когда  тебе  не  жаль было  пожертвовать  мной,  лишь  бы
избавить моих помощников от порки". "В этом-то все и дело! -- сказала Фрида.
-- Об этом я и говорю,  оттого я и такая несчастная, это-то меня  и отрывает
от тебя, хотя для меня нет большего  счастья, чем быть с  тобой всегда,  без
конца, без края, когда я только о том и мечтаю,  что раз  тут, на земле, нет
спокойного угла для нашей любви,  ни в Деревне, ни в другом месте, так лучше
нам найти могилу, глубокую и тесную, и мы с тобой обнимем друг друга  крепче
тисков,  я спрячу голову на груди  у тебя,  а ты у меня, и никто никогда нас
больше не увидит. А тут -- ты только посмотри на помощников! Не к тебе, а ко
мне  протягивают руки!"  "И  не  я на них  смотрю, --  сказал К.,  -- а ты!"
"Конечно, я,  -- сказала  Фрида почти  сердито,  -- об  этом я  и твержу все
время.  Иначе  не все  ли равно -- пристают они ко  мне  или  нет, даже если
подосланы  Кламмом".  "Подосланы Кламмом", --  повторил К.,  удивившись этим
словам,  хоть  они  и  показались ему убедительными. "Ну  конечно, подосланы
Кламмом, --  сказала  Фрида, --  ну и  пускай,  и  все-таки  они  дурашливые
мальчики, их еще  надо учить розгой. И  какие они  гадкие, черномазые! А как
противно смотреть на их дурацкое ребячество, ведь лица у них такие взрослые,
можно было бы их даже принять за студентов! Неужели ты думаешь, что я ничего
этого  не  вижу? Да мне за них  стыдно!  В  этом-то все  дело, они  меня  не
отталкивают, просто я за них стыжусь. Мне все время хочется на них смотреть.
Надо бы на них сердиться, а я смеюсь. Когда их хотят выпороть, я их глажу по
головке. А  ночью я лежу  с тобой рядом и  не  могу заснуть, все время через
тебя смотрю, как один крепко спит, завернувшись в одеяло,  а другой стоит на
коленях  перед печкой  и  топит, я  даже  чуть  тебя  не  разбудила,  так  я
перегнулась через тебя. И вовсе не кошки я испугалась -- уж кошек-то я знаю,
да и привыкла на ходу дремать в буфете, где мне  вечно мешали, не кошка меня
испугала,  -- я сама  себя  испугалась.  Вовсе не надо было никакой кошки --
этакой дряни! -- я и так вздрагивала от каждого звука. То я пугаюсь,  что ты
вдруг  проснешься,  и  тогда  всему  конец, то я вскакиваю и зажигаю свечку,
чтобы ты поскорей проснулся  и  защитил  меня".  "Ничего этого я не знал, --
сказал К., -- только подозревал что-то, потому их и выгнал,  а теперь, когда
они ушли, может быть, все и  уладится". "Да, наконец-то они ушли, -- сказала
Фрида, но  лицо у нее выражало не радость, а страдание, -- а мы до сих пор и
не знаем, кто  они такие. Ведь я только в шутку, только про себя говорю, что
они подосланы Кламмом, но, быть может, это и правда. Их глаза, такие глупые,
но сверкающие,  мне очень напоминают  глаза Кламма,  из  их глаз меня иногда
словно пронзает взгляд Кламма. И наверно, неправильно, когда я говорю, что я
их стыжусь.  Хорошо, если бы так.  Правда, я  знаю,  что  в другом месте,  у
других людей  такое поведение мне показалось бы грубым и противным, а  вот у
них -- нет. Я и на их глупости смотрю с уважением и восхищением. Но если они
и вправду подосланы Кламмом, кто нас  может от них избавить? Да и разумно ли
тогда нам от них избавляться? Может, надо позвать их и радоваться, когда они
вернутся?" "Ты хочешь, чтобы я их опять пустил сюда?" -- спросил  К. "Да нет
же, -- сказала Фрида, -- вовсе я этого не  хочу.  И если бы они  снова  сюда
ворвались,  радуясь,  что  видят  меня  тут,  стали  прыгать,  как  дети,  и
протягивать  ко  мне  руки, как  взрослые  мужчины,  -- нет, я  бы  этого не
вынесла! Но  стоит мне  только подумать, что ты сам, отталкивая их,  лишаешь
себя доступа к Кламму, как мне хочется любым способом оградить тебя от таких
последствий. И тут мне хочется,  чтобы  ты  их впустил сюда. Ну, К., зови их
сюда,  и поскорее!  А  на  меня не  обращай  внимания,  что  я  значу!  Буду
защищаться от них, пока могу, а если проиграю -- ну что ж, значит, проиграю,
но  зато с  сознанием, что все делается ради тебя". "Но ты только укрепляешь
мое решение насчет помощников, --  сказал К. -- Никогда  им с моего согласия
сюда не  войти.  А то,  что я их  смог прогнать, только доказывает,  что при
некоторых обстоятельствах с ними вполне можно справиться, и, кроме того, это
значит,  что  их, в сущности, ничто с Кламмом не связывает.  Только вчера  я
получил  от  Кламма  письмо,  из   которого  видно,  что   Кламм  совершенно
неправильно осведомлен о помощниках, из чего опять-таки можно заключить, что
они  ему абсолютно безразличны; если бы не так, то он мог  бы получить о них
более  точные  сведения. А то, что ты в них  видишь Кламма, тоже  ничего  не
доказывает, к сожалению, ты все еще находишься  под влиянием хозяйки, и тебе
всюду мерещится Кламм. И ты  все еще любовница Кламма, а никак не  моя жена.
Иногда я от этого впадаю в уныние,  мне кажется, что я все потерял, и у меня
такое  чувство, будто я только сейчас  приехал в Деревню, но  не с надеждой,
как было на самом деле, а с предчувствием, что  меня ждут одни разочарования
и что я должен испить эту чашу до самого дна. Правда, так  бывает редко,  --
добавил К. и улыбнулся Фриде,  увидев, как она поникла от его слов, -- и,  в
сущности,  только  доказывает  одну хорошую вещь, а именно  как много ты для
меня  значишь.  И  если  ты  сейчас предлагаешь  мне выбирать между тобой  и
помощниками,  то  помощники  уже проиграли.  И  вообще,  что  за выдумки  --
выбирать  между  тобой  и  ними?  Нет, я  теперь хочу  окончательно  от  них
избавиться, и не думать, и  не говорить  о них. И кто  знает, может быть, мы
поддались  этой  минутной  слабости просто  потому, что еще не  завтракали?"
"Возможно",  -- сказала Фрида с усталой улыбкой  и принялась за работу. И К.
тоже снова взялся за метлу.

--------                                                         


13. Ханс


     А через некоторое время в дверь тихо постучали. "Варнава!" -- вскрикнул
К., бросил метлу и  в два прыжка подскочил к двери. Фрида смотрела  на него,
испугавшись  при этом имени, как никогда. У  К. так дрожали руки, что он  не
сразу справился со старой задвижкой. "Сейчас открою", -- бормотал он, вместо
того чтобы узнать, кто стучит. Оторопев, он увидел, как в широко распахнутую
дверь вошел не Варнава, а тот мальчик, который уже прежде пытался заговорить
с К.  Но  К. вовсе  не  хотел вспоминать  об этом. "Что  тебе  тут нужно? --
спросил  он. --  Занятия  идут рядом".  "А  я  оттуда",  --  сказал мальчик,
спокойно  глядя на К.  большими карими глазами и стоя смирно,  руки по швам.
"Что  же тебе надо? Говори скорее!"  -- сказал К., немного наклонясь, потому
что  мальчик говорил  совсем  тихо.  "Чем  я  могу тебе помочь?" --  спросил
мальчик. "Он хочет нам помочь! -- сказал К. Фриде и спросил мальчика: -- Как
же  тебя зовут?"  "Ханс  Брунсвик, -- ответил  мальчик, -- ученик четвертого
класса,  сын Отто Брунсвика,  сапожного  мастера с Мадленгассе".  "Вот  как,
значит, ты Брунсвик", -- сказал К. уже гораздо приветливее.  Выяснилось, что
Ханс так расстроился,  увидев, как учительница до крови расцарапала руку К.,
что уже тогда  решил  за него заступиться.  И  сейчас,  под страхом сурового
наказания,  он самовольно, как дезертир, прокрался сюда из соседнего класса.
Вероятно,  главную роль  сыграло мальчишеское  воображение. Оттого он и  вел
себя с такой серьезностью. Сначала  он стеснялся, но потом  присмотрелся и к
Фриде и к К., а  когда его напоили  вкусным горячим кофе,  он оживился, стал
доверчивей и начал настойчиво  и  решительно  задавать им вопросы, как будто
хотел как  можно  скорее  узнать самое  важное, чтобы  потом самому  принять
решение и за К. и за Фриду. В нем было  что-то властное, но при этом столько
детской наивности, что они подчинились ему  наполовину  в шутку,  наполовину
всерьез.  Во  всяком  случае,  он поглотил  все  их внимание, работа  совсем
остановилась, завтрак затянулся. И  хотя  мальчик  сидел  за партой.  К.  --
наверху, на  кафедре, а  Фрида  -- рядом, в кресле, но казалось, будто Ханс,
как учитель, проверяет  и оценивает их ответы,  а  легкая улыбка его мягкого
рта как бы говорила о  том, что он понимает, что все это только игра, однако
он  тем  серьезнее  вел себя при  этом и, может  быть,  улыбался не игре, --
просто детская радость озаряла его лицо. Позже он признавался, что уже видел
К., так как тот однажды заходил к Лаземану. К. ужасно обрадовался. "Ты тогда
играл у ног той  женщины?"  -- спросил он. "Да, -- сказал  Ханс, -- это  моя
мама".  Тут его стали расспрашивать о его матери, но он рассказывал неохотно
и только после настойчивых  уговоров,  сразу  было видно,  что он еще совсем
мальчишка,   хотя   иногда,   особенно   по   его   вопросам,   напряженным,
встревоженным,  слушателям   казалось,  что   говорит   энергичный,   умный,
прозорливый человек; может быть, они  предчувствовали, что таким он станет в
будущем, но Ханс тут  же без всякого перехода опять превращался в маленького
школьника, который многих  вопросов  вообще не понимал, другие  истолковывал
неверно и  к тому же  от детского невнимания к собеседникам  говорил слишком
тихо, хотя  ему  несколько  раз  на это  указывали,  и  тогда он,  словно из
упрямства, вообще отказывался отвечать на многие настойчивые вопросы, причем
умолкал без  всякого стеснения, чего никак не  сделал  бы  взрослый человек.
Выходило так, будто, по его мнению, задавать вопросы позволено только ему, а
вопросы других лишь нарушают какие-то правила и заставляют его терять время.
Тогда  он  надолго  умолкал и сидел, выпрямившись, опустив голову и  выпятив
нижнюю  губу. Фриде  это  очень нравилось,  и она часто  задавала  ему такие
вопросы, которые, как она надеялась, заставят его замолчать, иногда ей это и
удавалось, что  очень  сердило К. В общем, они мало что  узнали.  Мать часто
болела, но какой болезнью -- осталось неясным,  ребенок, сидевший на коленях
у  фрау  Брунсвик,  -- сестрица Ханса, зовут ее Фрида  (Хансу,  очевидно, не
нравилось, что ее звали так же, как  женщину, задававшую  ему вопросы), жили
они все  в  Деревне,  но не у  Лаземана, туда они  только  пришли  в  гости,
купаться, потому что у Лаземана была большая лохань для купанья и малышам, к
которым  Ханс  себя  не  причислял, доставляло  особенное  удовольствие  там
плескаться; о своем отце Ханс говорил с уважением или страхом и только когда
его  не спрашивали о  матери; по сравнению  с ней отец, как видно,  для него
мало  значил, но, в общем, на  все  вопросы о семье, как  ни  старались К. и
Фрида, ответа они не  получили.  О ремесле  отца  они  узнали, что  он самый
лучший сапожник на Деревне, равных ему не было, Ханс повторял это, отвечая и
на другие вопросы, --  отец даже  давал работу  другим  сапожникам, например
отцу  Варнавы, причем в этом случае  Брунсвик делал это из особой милости, о
чем  и Ханс заявил, особенно  гордо  вскинув голову, за  что Фрида, вскочив,
расцеловала  его.  На вопрос, бывал  ли он в  Замке, он ответил только после
многих настояний, причем отрицательно,  а на тот  же вопрос  про свою мать и
вовсе не ответил.  В конце концов  К. устал,  и ему эти расспросы показались
бесполезными, тут мальчик был прав,  да и что-то постыдное было в том, чтобы
обиняком выпытывать у  невинного ребенка  семейные тайны, и вдвойне постыдно
так ничего и  не  узнать. И когда К. наконец спросил мальчика, чем  же он им
хочет  помочь, он не удивился,  узнав,  что Ханс предлагает помочь им тут, в
работе,  чтобы  учитель с учительницей их больше не ругали. К. объяснил, что
такая помощь им не нужна, учитель ругается из-за своего плохого характера, и
даже при самой  усердной работе от ругани не избавиться, сама по себе работа
не трудная, и сегодня только по чистой случайности она не доделана, впрочем,
на К. эта  ругань  не действует, не то что на школьников, он ее не замечает,
она ему  почти безразлична, а  кроме того, он  надеется, что скоро  и  вовсе
избавится от учителя. А раз Ханс  хочет только помочь им против учителя,  то
большое ему спасибо, но  пусть он лучше  спокойно возвращается в класс, надо
только надеяться,  что  его  не накажут.  И хотя К. вовсе не подчеркивал, а,
скорее, бессознательно давал  понять, что ему  не нужна только такая помощь,
Ханс отлично это понял и прямо спросил, не нужна ли К.  помощь  в чем-нибудь
другом. А  если сам он ничем помочь не может,  то попросит свою  мать, тогда
все непременно удастся. Когда у отца бывают неприятности, тот всегда  просит
маму о помощи. А мама уже  спрашивала про К., вообще-то она почти не выходит
из дому, и то, что она была  у Лаземанов, -- исключение.  Но  сам Ханс часто
ходит к Лаземанам играть с их детьми, и мать его однажды уже спрашивала,  не
приходил ли туда  снова тот землемер.  Но маму нельзя было зря волновать  --
она такая усталая и слабая, -- поэтому он просто сказал, что землемера он не
видел, и больше о нем  разговоров не было; но когда Ханс  увидел его тут,  в
школе,  он решил с ним заговорить,  чтобы потом передать  матери. Потому что
мать  больше всего любит, когда ее желания выполняют без ее  просьбы. На это
К., подумавши, отвечал, что никакой помощи ему не надо, у него есть все, что
ему требуется, но со стороны Ханса очень мило, что он хочет ему помочь, и К.
благодарит его за добрые намерения; конечно, может случиться, что потом он в
чем-то будет нуждаться,  тогда он обратится  к Хансу, адрес у него  есть.  А
сейчас  он,  К.,  сам  мог бы  чем-нибудь помочь, ему жаль,  что мать  Ханса
болеет, тут, как видно, никто  ее болезни не  понимает, а в таких запущенных
случаях часто самое  легкое  недомогание может дать серьезные осложнения. Но
он,  К.,  немного  разбирается  в медицине и --  что  еще  ценнее  --  умеет
ухаживать  за  больными. Бывало,  что  там, где врачи терпели  неудачу,  ему
удавалось помочь.  Дома его за такое целебное воздействие  называют "горькое
зелье". Во всяком случае, он  охотно  навестит матушку Ханса и  побеседует с
ней.  Как  знать,  быть может,  он  сумеет  дать  ей полезный  совет,  он  с
удовольствием сделает это, хотя бы ради Ханса. Сначала у Ханса от  этих слов
заблестели  глаза,  что  побудило  К.  стать  настойчивее,  но  он ничего не
добился;  Ханс на  все вопросы довольно спокойно ответил,  что к маме никому
чужому ходить нельзя, ее надо очень щадить, и, хотя в тот раз К. с ней почти
ни слова не  сказал, она несколько дней пролежала в постели,  что, правда, с
ней  случается довольно часто.  А  отец тогда  даже  рассердился на К., и уж
он-то, конечно,  никогда  не разрешит,  чтобы К. навестил  мать, он и  тогда
хотел отыскать К. и наказать его за его поведение, однако мать его удержала.
Но  главное -- то, что мать  сама ни с кем не желает разговаривать, и К. тут
вовсе не  исключение,  а наоборот, ведь она могла бы, упомянув его, выразить
желание его видеть, но она ничего не  сказала, подтвердив этим свою волю. Ей
только хотелось услышать про К,, но встречаться  с ним  она не хотела. Кроме
того, никакой  болезни у нее,  в  сущности, нет, она  отлично знает  причину
своего состояния, даже  иногда  говорит об  этом: она просто плохо переносит
здешний воздух, а уехать отсюда не хочет из-за мужа и детей; впрочем, ей уже
стало  гораздо лучше,  чем раньше. Вот примерно и все, что  узнал К., причем
Ханс проявил немалую изобретательность, ограждая мать от  К.  -- от того К.,
которому он,  по его словам,  хотел помочь; более того, ради  столь  доброго
намерения  --  оградить  мать  от  К.  --  Ханс  начал  противоречить  своим
собственным словам -- например,  тому, что он  прежде  говорил о ее болезни.
Все же  К. и теперь видел, что Ханс к нему относится хорошо, но готов забыть
об этом ради матери: по сравнению с матерью все оказывались не правы, сейчас
это коснулось  К., но,  наверно, на его месте мог бы  оказаться, например, и
отец  Ханса.  К. захотел  это  проверить  и  сказал,  что,  разумеется, отец
поступает очень разумно, ограждая мать от  всяких  помех, и,  если бы  К. об
этом хотя бы  догадывался,  он ни за  что  не  посмел бы  заговорить тогда с
матерью и  просит Ханса  передать семье  его извинения. Но вместе  с  тем он
никак не поймет,  почему  отец, так ясно  зная,  по  словам  Ханса,  причину
болезни,  удерживает мать от перемены места и отдыха, вот именно удерживает,
ведь она только  ради него  и ради детей не уезжает,  но детей можно взять с
собой, ей  и  не надо  уезжать  надолго, уже  там,  на замковой горе, воздух
совсем другой. А расходы на такую поездку никак не должны страшить отца, раз
он лучший сапожник  в  Деревне; наверно, у него или у матери есть родные или
знакомые в Замке, которые ее охотно приютят. Почему же отец ее не отпускает?
Не  стоило  бы  ему  так  пренебрегать  ее здоровьем.  К. видел мать  только
мельком,  но именно  ее  слабость,  ее  ужасающая  бледность  заставили  его
заговорить с ней; он и тогда удивился,  как отец мог держать больную женщину
в таком скверном воздухе, в общей  бане и прачечной и сам все время кричал и
разговаривал, ничуть не  сдерживаясь. Отец,  должно быть, не понимает, в чем
тут дело; но если даже  в последнее время и наступило какое-то улучшение, то
ведь болезнь эта  с причудами; в  конце концов, если с ней  не бороться, она
может вспыхнуть с новой силой, и тогда  уж ничем не поможешь. Если К. нельзя
поговорить  с матерью, может быть,  ему стоит поговорить  с отцом и обратить
его внимание на все эти обстоятельства.
     Ханс слушал очень  внимательно,  почти  все понял, но  в  том,  чего не
понял, почувствовал скрытую  опасность. И все  же он сказал, что  с отцом К.
поговорить не сможет,  отец его невзлюбил и, наверно, будет с ним обращаться
как учитель. Говоря о К., он робко улыбался, но об  отце сказал  с горечью и
грустью. Однако, добавил он, может быть, К. удастся поговорить с матерью, но
только  без  ведома отца.  Тут Ханс призадумался, уставившись в  одну точку,
совсем  как  женщина, которая  собирается нарушить  какой-то  запрет  и ищет
возможности  безнаказанно совершить такой поступок,  и наконец  сказал, что,
наверно, послезавтра можно будет это устроить, отец уйдет в гостиницу, там у
него какая-то встреча, и тогда  Ханс вечером  зайдет  за К. и  отведет его к
своей  матери,  конечно,  если  мать  на  это   согласится,  что  еще  очень
сомнительно. Главное, она ничего  не делает  против  воли отца, во  всем ему
подчиняется,  даже  в  тех  случаях,  когда  и  Хансу  ясно,  насколько  это
неразумно. Теперь Ханс действительно искал помощи у К. против отца; выходило
так, что  он себя обманывал, думая, что хочет помочь К.,  тогда как на самом
деле  хотел выпытать,  не  может  ли  этот  внезапно  появившийся  чужак, на
которого  даже мать обратила внимание,  помочь  им  теперь,  когда никто  из
старых  знакомых  ничего сделать не  в состоянии. Каким,  однако, скрытным и
бессознательно  лукавым оказался этот мальчик! Ни  по  его виду,  ни по  его
словам  нельзя  было  этого заметить,  и  только  из  последующих  нечаянных
признаний, выпытанных с намерением или мимоходом, можно было  это  понять. А
теперь в  долгом  разговоре  с К.  он  обсуждал,  какие  трудности  придется
преодолеть. При всех  стараниях Ханса они  были почти непреодолимы;  думая о
своем и вместе с тем словно ища помощи, он, беспокойно моргая, смотрел на К.
До ухода отца он не  смел  ничего сказать  матери,  иначе отец узнает и  все
провалится, значит,  надо будет сказать ей попозже,  но  и тут, принимая  во
внимание  болезнь  матери, придется  сообщить  ей  не  сразу, неожиданно,  а
постепенно,  улучив  подходящую  минуту; только тогда он  может испросить  у
матери согласие, а потом привести к ней К.; но вдруг тогда будет уже поздно,
вдруг возникнет угроза возвращения  отца? Нет,  все это никак невозможно. Но
К. стал доказывать, что это  вполне возможно. Не надо бояться, что не хватит
времени на разговор, -- короткой встречи, короткой беседы вполне достаточно,
да и вовсе не надо Хансу заходить за К. Тот спрячется  где-нибудь около дома
и  по знаку Ханса сразу придет. Нет, сказал  Ханс, нельзя  ждать у дома; тут
снова сказалось бережное отношение Ханса к матери, потому что без разрешения
матери  К.  пойти  туда  не  может,  нельзя Хансу вступать  с К.  в какие-то
соглашения, скрыв их от матери:  Ханс должен зайти  за  К. в  школу,  но  не
раньше, чем мать обо всем узнает  и  даст разрешение. Хорошо,  сказал К., но
выходит, что это  действительно  опасно, возможно, что отец  застанет  его в
доме, а если даже нет, то мать так будет бояться, что не разрешит К. прийти;
значит, тут опять  всему  виной  отец. Но  Ханс  стал возражать, и  так  они
спорили без конца.
     Уже давно К. подозвал Ханса к себе на кафедру, поставил его между колен
и время  от  времени ласково поглаживал  его  по  голове. И хотя Ханс иногда
упрямился,  все же эта близость  как-то  способствовала  их взаимопониманию.
Наконец они договорились так: Ханс прежде всего скажет матери всю правду, но
для того, чтобы ей было легче согласиться на встречу с К., ей скажут, что он
поговорит  с  самим  Брунсвиком, правда не о матери, а о  своих делах. И это
было правильно: во время разговора К. сообразил, что Брунсвик, каким бы злым
и  опасным  человеком  он  ни  был, собственно  говоря,  не может  быть  его
противником, потому что, судя по словам старосты, именно он был вожаком тех,
кто, пусть  из политических  соображений, требовал  приглашения землемера, и
прибытие К. в Деревню было  для  Брунсвика желанным; правда, тогда  не очень
понятно, почему он так сердито встретил его в первый  день и так  плохо,  по
словам Ханса, к нему  относится, но, может быть, Брунсвик был  обижен именно
тем, что К. в  первую очередь не обратился за помощью к нему, и, может быть,
тут  произошло  еще  какое-нибудь  недоразумение,  которое  легко  исправить
двумя-тремя словами.  А  если  так случится,  то К.,  несомненно,  найдет  в
Брунсвике  защиту против учителя,  а  может  быть, против самого старосты, и
тогда откроются все эти административные жульничества -- как же их еще иначе
назвать?  --  при  помощи  которых  и староста  и учитель  не  пускают его к
начальству  в Замке  и  заставляют  служить в школе; а  если заново из-за К.
начнется борьба Брунсвика со  старостой, то Брунсвик, конечно,  перетянет К.
на  свою сторону.  К. станет гостем в доме Брунсвика,  и  все силы, которыми
располагает  Брунсвик,  назло  старосте окажутся в  распоряжении  К.,  и как
знать, чего  он этим сможет  добиться, и, уж конечно, он  тогда  часто будет
бывать около той  женщины; такие мечты играли с К.,  а он  играл  с мечтами;
между тем Ханс, думая  только  о своей матери, тревожно смотрел на молчащего
К.  --  так  смотрят  на  врача,  думающего,  какое бы  лекарство  прописать
тяжелобольному.  Ханс был согласен, чтобы К.  поговорил с Брунсвиком  насчет
должности  землемера,  хотя  бы потому,  что тогда  мать  будет защищена  от
нападок отца, да  и вообще  речь шла о  крайней необходимости, которая, надо
надеяться, не возникнет. Ханс только спросил, каким образом К. объяснит отцу
свой  поздний  приход,  и  в  конце  концов  согласился,  хотя  и  несколько
насупившись, чтобы К. сказал, что его привели в отчаяние невыносимые условия
работы в  школе и  унизительное обращение учителя и поэтому  он забыл всякую
осторожность.
     Когда наконец все было  обдумано и  появилась хоть какая-то надежда  на
удачу,  Ханс,  освободившись  от  тяжелых  дум,  повеселел  и  стал  болтать
по-ребячески,  сначала с К.,  потом  с Фридой  -- та  все время была  занята
какими-то своими мыслями и только сейчас включилась в  общий разговор. Между
прочим она спросила Ханса, кем он хочет быть, и, не долго думая, тот сказал,
что   хотел   бы  стать  таким  человеком,  как  К.   Но  когда  его  начали
расспрашивать, он не смог  ничего  ответить;  а на вопрос,  неужели он хочет
стать  сторожем в школе, он решительно сказал "нет". Только после дальнейших
расспросов  стало  ясно,  каким окольным путем он  пришел  к этому  желанию.
Теперешнее положение К. -- жалкое и презренное --  было незавидным, это Ханс
хорошо понимал,  для такого понимания ему вовсе не надо было сравнивать К. с
другими людьми, из-за  этого  он и хотел  избавить  свою  мать от  встречи и
разговора  с  К. Однако он пришел к  К., сам попросил у  него  помощи  и был
счастлив, когда К.  согласился;  ему  казалось,  что и  другие люди  так  же
отнеслись бы к  К. -- ведь  мать Ханса  сама расспрашивала  о  К.  Из  этого
противоречия у Ханса возникла убежденность, что хотя К. и пал так низко, что
всех отпугивает, но в каком-то,  правда,  очень неясном,  далеком будущем он
всех превзойдет. Именно это далекое в своей нелепости будущее и гордый путь,
ведущий туда, соблазняли Ханса, ради такой награды он готов был принять К. и
в его  теперешнем положении.  Самым детским  и вместе  с тем  преждевременно
взрослым в отношениях Ханса и К. было то, что он сейчас смотрел на К. сверху
вниз,  как на  младшего, чье  будущее  еще  отдаленней, чем  будущее  такого
малыша, как он сам. И с какой-то почти грустной серьезностью  он  говорил об
этом,  вынужденный  отвечать  на  настойчивые  вопросы  Фриды.  И  только К.
развеселил его,  сказав,  что  понимает, почему  Ханс  ему  завидует, --  он
завидует  чудесной резной  палке,  лежавшей  на  столе,  -- Ханс  все  время
рассеянно  играл с ней.  А К. умеет вырезать  такие  палки, и, если их  план
удастся,  он сделает Хансу  палку еще  красивее.  Ханс  до  того обрадовался
обещанию К., что можно было подумать, уж не из-за палки ли он вернулся, он и
попрощался  с  ним весело,  крепко  пожав К.  руку со  словами:  "Значит, до
послезавтра!"

--------                    Читать    дальше  ...   

***        

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

***          Из произведений М.Хохлачёва 001 (36).jpg 

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 7 | Добавил: iwanserencky | Теги: книжный мир, Франц Кафка, текст, литература, Замок, творчество, книги, Из загадок, прочесть НАДО, писатель | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: