Главная » 2018 » Декабрь » 5 » Франц Кафка. Замок 023
00:33
Франц Кафка. Замок 023

***    Из произведений М.Хохлачёва 001 (33).jpg

***   

24.


     Возможно,  что он с таким  же  равнодушием  прошел  бы и  мимо  комнаты
Эрлангера, если  бы  Эрлангер, стоя в открытых дверях, не поманил  бы  его к
себе.  Поманил коротко,  одним движением указательного  пальца. Эрлангер уже
совсем  собрался  уходить,  на  нем  была  черная  шуба  с  тесным,  наглухо
застегнутым  воротником. Слуга, держа  наготове  шапку, как  раз подавал ему
перчатки. "Вам давно  следовало бы явиться",  -- сказал  Эрлангер. К.  хотел
было извиниться, но Эрлангер, устало прикрыв глаза, показал, что это лишнее.
"Дело в  следующем, -- сказал он. -- В буфете еще недавно прислуживала некая
Фрида, я знаю ее только по имени,  с ней  лично незнаком,  да  она меня и не
интересует. Эта самая Фрида иногда  подавала  пиво Кламму.  Теперь  там  как
будто  прислуживает  другая  девушка.  Разумеется,  эта   замена,  вероятно,
никакого значения ни  для кого не имеет,  а уж для Кламма и подавно.  Но чем
ответственнее работа  -- а у Кламма работа, конечно, наиболее ответственная,
--  тем  меньше  сил  остается для  сопротивления  внешним  обстоятельствам,
вследствие чего самое незначительное нарушение самых незначительных привычек
может  серьезно помешать  делу: малейшая  перестановка на  письменном столе,
устранение какого-нибудь давнишнего пятна, -- все это может  очень помешать,
и  тем более  новая служанка. Разумеется, все это способно стать помехой для
кого-нибудь другого, но только не для Кламма, об этом и  речи быть не может.
Однако  мы  обязаны настолько охранять покой  Кламма,  что даже  те  помехи,
которые  для него таковыми не  являются -- да  и  вообще для него, вероятно,
никаких помех  не существует,  --  мы  должны  устранять,  если  только  нам
покажется, что  они могли бы  помешать.  Не ради  него,  не ради его  работы
устраняем мы эти помехи, но исключительно ради нас самих, ради очистки нашей
совести,  ради нашего  покоя.  А  потому эта  самая Фрида должна  немедленно
вернуться в буфет, хотя вполне возможно, что  как  раз возвращение и создаст
помехи, что ж, тогда мы ее опять отошлем, но пока что  она должна вернуться.
Вы,  как мне  сказали,  живете  с  ней,  так  что  немедленно обеспечьте  ее
возвращение.  Само собой  разумеется, что  из-за  ваших  личных  чувств  тут
никаких поблажек быть  не может, а  потому я  не стану вдаваться ни в  какие
дальнейшие рассуждения. Я уж  и  так  сделаю для  вас больше, чем надо, если
скажу, что  при случае для вашей карьеры в дальнейшем  будет весьма полезно,
если вы оправдаете доверие в  этом небольшом дельце. Это все, что я имел вам
сообщить". Он кивнул на  прощание, надел  поданную  слугой меховую  шапку  и
пошел   в  сопровождении   слуги  по  коридору  быстрым   шагом,  но  слегка
прихрамывая.
     Иногда распоряжения  здешних  властей очень легко выполнить,  но сейчас
эта легкость не радовала К. И не только оттого, что распоряжение, касавшееся
Фриды, походило на приказ  и вместе с тем звучало издевкой над К., а главным
образом  оттого,  что  К.  увидел  в  нем  полную  бесполезность всех  своих
стараний.   Помимо   него   делались   распоряжения,   и   благоприятные   и
неблагоприятные,  и  даже  в  самых  благоприятных  таилась  неблагоприятная
сердцевина, во всяком случае,  все  шло мимо  него, и  сам  он  находился на
слишком низкой ступени, чтобы вмешаться в дело, заставить других замолкнуть,
а себя услышать. Что делать, если Эрлангер от тебя отмахивается, а если бы и
не отмахнулся  -- что ты ему скажешь? Правда, К. сознавал, что его усталость
повредила ему сегодня больше,  чем  все  неблагоприятные обстоятельства,  но
тогда почему  же  он,  который  так  верил,  что  может положиться  на  свою
физическую силу, а  без  этой убежденности вообще не пустился бы в путь,  --
почему  же он не мог перенести  несколько скверных  ночей  и одну бессонную,
почему он так неодолимо уставал именно здесь, где никто или, вернее, где все
непрестанно чувствовали усталость, которая  не  только  не мешала работе, а,
наоборот,  способствовала  ей?  Значит, напрашивался вывод, что их усталость
была совсем иного  рода, чем усталость К.  Очевидно, тут усталость приходила
после  радостной  работы,  и  то, что внешне  казалось  усталостью,  было, в
сущности, нерушимым покоем,  нерушимым  миром. Когда к середине дня немножко
устаешь, это  неизбежно,  естественное  следствие  утра.  "Видно, у  здешних
господ всегда полдень", -- сказал себе К.
     И это вполне совпадало с тем, что  сейчас, в пять  утра,  везде, по обе
стороны  коридора,  началось большое  оживление. Шумные  голоса  в  комнатах
звучали  как-то особенно радостно. То  они  походили на  восторженные  крики
ребят, собирающихся на загородную прогулку, то на пробуждение в птичнике, на
радость  слияния  с  наступающим утром.  Кто-то из господ даже  закукарекал,
подражая  петуху. И хотя в коридоре  еще было пусто, но  двери уже ожили: то
одна, то другая приоткрывалась и сразу захлопывалась, весь коридор жужжал от
этих открываний  и  захлопываний.  К. то  и  дело  видел, как  в  щелку  над
недостающей до потолка стенкой высовывались по-утреннему растрепанные головы
и сразу  исчезали.  Издалека показался служитель,  он вез маленькую тележку,
нагруженную документами. Второй  служитель шел  рядом со списком в  руках и,
очевидно, сравнивал номер комнаты  с  номером в  этом списке.  У большинства
дверей тележка останавливалась, дверь обычно открывалась,  и соответствующие
документы передавались в комнату  -- иногда это был только один листочек,  и
тогда начиналось препирательство  между  комнатой и коридором: должно  быть,
упрекали  слугу. Если же дверь оставалась закрытой,  то документы аккуратной
стопкой складывались на  полу. Но  К. показалось, что при  этом открывание и
закрывание   других  дверей  не  только   не  прекращалось,   но  еще  более
усиливалось,  даже там, куда  все документы  уже  были  поданы. Может  быть,
оттуда с жадностью смотрели на лежащие у дверей  и  непонятно почему  еще не
взятые документы, не понимая, отчего  человек, которому стоит только открыть
дверь  и  взять свои бумаги,  этого  не  делает, возможно  даже,  что,  если
документы остаются невзятыми,  их потом распределяют между другими господами
и те, непрестанно выглядывая из  своих дверей, просто хотят убедиться, лежат
ли бумаги все еще на полу и есть ли надежда заполучить их для себя. При этом
оставленные на полу  документы  обычно представляли  собой  особенно толстые
связки,  и  К.  подумал,  что их оставляли у  дверей на  время из некоторого
хвастовства или злорадства, а  может быть, и из вполне оправданной, законной
гордости,   чтобы   подзадорить   своих  коллег.   Это   его   предположение
подтверждалось  тем, что  вдруг именно в  ту  минуту,  когда  он отвлекался,
какой-нибудь мешок, уже достаточно  долго  стоявший на виду, вдруг торопливо
втаскивали  в  комнату и  дверь в нее плотно закрывалась,  причем и соседние
двери как бы успокаивались, словно  разочарованные или удовлетворенные  тем,
что наконец  устранен  предмет, вызывавший непрестанный  интерес, хотя потом
двери снова приходили в движение.

     К. смотрел на все это не только с любопытством, но и с сочувствием. Ему
даже  стало как-то уютно среди всей этой суеты, он оглядывался по сторонам и
шел -- правда, на почтительном  расстоянии -- за служителями, и, хоть те все
чаще оборачивались  и, поджав губы, исподлобья строго посматривали на  него,
он все же  следил за распределением документов. А дело  шло чем дальше,  тем
запутаннее:  то  списки  не  совсем совпадали, то  служитель  не  мог  сразу
разобраться в документах,  то  господа чиновники  возражали по какому-нибудь
поводу;   во   всяком  случае,   некоторые   документы   иногда  приходилось
перераспределять  снова, тогда тележка возвращалась обратно  и через щелку в
двери начинались переговоры о возвращении документов. Эти переговоры сами по
себе  создавали  большие затруднения, но  часто бывало и так, что когда речь
заходила о возвращении,  то именно  те  двери, которыми перед тем  оживленно
хлопали, теперь оставались  закрытыми намертво, словно там и знать ни  о чем
не желали. Тут-то и начинались самые главные трудности. Тот, кто претендовал
на  документы,  выражал  крайнее нетерпение,  подымал  страшный шум в  своей
комнате,  хлопал в ладоши  и топал ногами, выкрикивая  через дверную  щель в
коридор  номер  требуемого  документа.   Тележка  при  этом  оставалась  без
присмотра.  Один  служитель  был  занят  тем, что  успокаивал  нетерпеливого
чиновника, другой  домогался у закрытой двери  возвращения документов. Обоим
приходилось   нелегко.   Нетерпеливый   становился   еще   нетерпеливее   от
успокоительных увещеваний, он просто не  мог слышать болтовню служителя, ему
не нужны были утешения, ему нужны были документы; один из таких господ вылил
в  дверную  щель на служителя целый  таз  воды, но  другому служителю, более
высокого  ранга,  было  еще  труднее.  Если  чиновник  вообще  снисходил  до
разговора с ним, то происходил деловой обмен мнениями, при котором служитель
ссылался на свой список, а чиновник -- на свои заметки, причем те документы,
которые подлежали  возврату, он  пока что держал  в  руке, так что служитель
вожделеющим взором  едва ли мог  разглядеть хотя  бы уголочек.  Кроме  того,
служителю  приходилось либо бегать  за  новыми  доказательствами  к тележке,
которая все время откатывалась своим ходом по наклонному полу коридора, либо
обращаться  к  чиновнику,  претендовавшему на документы,  докладывать ему  о
возражениях   теперешнего  их  обладателя   и  выслушивать   в   ответ   его
контрвозражения.  Такие  переговоры  тянулись  долго,  иногда  заканчивались
соглашением,  чиновник  отдавал  какую-то  часть  документов  или  получал в
качестве компенсаций  другие  бумаги,  когда  оказывалось,  что  их обменяли
случайно;  но  бывало и  так, что  кому-нибудь  приходилось отказываться  от
полученных  документов  вообще,  то  ли  из-за  того,  что доводы  служителя
загоняли человека  в  тупик,  то  ли  оттого, что он  уставал от бесконечных
препирательств, но  и  тогда  он  не просто отдавал служителю  документы,  а
внезапно  с  силой  швырял их в коридор,  так  что шнурки  лопались,  листки
разлетались и служители  с трудом приводили их в порядок. Но эти случаи были
сравнительно проще, чем те, когда служитель на свою просьбу отдать документы
вообще  не  получал никакого  ответа; тогда он,  стоя перед запертой дверью,
просил, заклинал, читал вслух  свои  списки, ссылался на предписания, но все
понапрасну, из комнаты не доносилось ни звука, а войти без спросу служитель,
очевидно, не имел права. Но иногда даже такой примерный служитель выходил из
себя,  он  возвращался  к  своей тележке, садился  на  папки  с документами,
вытирал  пот со  лба  и  какое-то  время ничего не делал,  только беспомощно
болтал ногами. Тут  все  вокруг начинали  проявлять  большой  интерес, везде
слышалось перешептывание, ни одна дверь не оставалась в покое, а сверху  над
перегородками то и дело выскакивали странные, обмотанные платками физиономии
и беспокойно следили за  происходящим. К.  обратил внимание,  что среди всех
этих волнений дверь  Бюр-геля  осталась  закрытой и что, хотя  служители уже
прошли этот конец коридора, Бюргелю никаких документов выдано не было. Может
быть, он еще  спал при  таком шуме, значит, сон у  него вполне  здоровый, но
почему  же он  не получил  никаких документов? Только  немногие  комнаты,  и
притом явно необитаемые, были пропущены. В комнате Эрлангера  уже  находился
новый и  весьма беспокойный жилец; должно  быть, он форменным образом  выжил
оттуда   Эрлангера  еще  с  ночи,  и  хотя   это  никак  не  соответствовало
выдержанному  и  уверенному поведению  Эрлангера, но то, что  он должен  был
поджидать К. на пороге комнаты, явно подтверждало такое предположение.

     От  всех   этих  сторонних  наблюдений  К.  постепенно  возвращался   к
наблюдению за служителем. К этому служителю  никак  не относилось то, что К.
слыхал о служителях вообще,  о том, что они бездельники, ведут легкую жизнь,
высокомерны; очевидно, бывали среди  них исключения, или, что вероятнее, они
принадлежали к  разным  категориям,  и,  как заметил  К.,  тут  было  немало
разграничений,  с  которыми  ему до  сих  пор  не  приходилось сталкиваться.
Особенно  ему  понравилась неуступчивость этого служителя. В борьбе с  этими
маленькими  упрямыми  комнатами  --  а  для  К.  это  была  борьба именно  с
комнатами,  так как их  обитателей  он  почти не видел,  --  этот  служитель
нипочем не  сдавался. Правда, он уставал -- а кто не устал бы? -- но, быстро
отдохнув, соскакивал с тележки и снова, выпрямившись, стиснув зубы, наступал
на упрямые двери. Случалось, что его наступление отбивали и дважды и трижды,
причем  весьма простым способом -- одним только дьявольским молчанием, -- но
он и тут не сдавался. И так как он видел, что открытой атакой ему  ничего не
добиться, он  пробовал  действовать  по-другому:  если  К. правильно  понял,
прибегал  к  хитрости.  Для  виду  он  оставлял  дверь  в  покое,  давая  ей
возможность, так сказать, отмолчаться до конца, направлялся к другим дверям,
через некоторое  время снова  возвращался,  подчеркнуто громко  звал второго
служителя  и  начинал наваливать у порога  запертой двери  груду документов,
словно  изменил  свое  намерение  и не  намеревается  более  лишать  данного
чиновника документов,  а,  напротив, готов  снабдить  его  новыми.  Потом он
проходил  дальше,  не  спуская, однако,  глаз с той  двери,  и, когда вскоре
чиновник  по  обыкновению  осторожно открывал дверь,  чтобы  забрать бумаги,
служитель  двумя прыжками подлетал  туда  и,  сунув  ногу  в  дверную  щель,
заставлял чиновника вступать  с ним  в  переговоры лицом к лицу,  что обычно
вело к более или  менее удовлетворительному соглашению. А если этот прием не
удавался или казался ему неправильным по  отношению к какой-нибудь двери, то
он  пробовал  действовать  иначе.   Например,   он  переключал  внимание  на
чиновника, домогавшегося документов. При этом он отодвигал в сторону второго
служителя, довольно бесполезного помощника, работавшего чисто автоматически,
и сам начинал  уговаривать чиновника  таинственным шепотом, глубоко просунув
голову в его  комнату, наверно, он давал ему какие-то обещания и уверял, что
при  следующем  распределении тот,  другой  чиновник,  будет  соответственно
наказан, во  всяком  случае он  часто  показывал на дверь  соперника  и даже
смеялся, насколько позволяла ему  усталость. Но бывали -- раз  или два --  и
такие случаи, когда служитель  отказывался  от всяких попыток бороться, хотя
К.  полагал,  что  это  было только притворство, имевшее, по-видимому,  свои
основания, служитель спокойно проходил  дальше, не  оборачиваясь,  терпеливо
сносил шум,  поднятый обиженным  чиновником,  и только  его манера время  от
времени  надолго  прикрывать  глаза  показывала,  как он  страдает  от шума.
Постепенно обиженный  чиновник успокаивался,  и как заливистый детский  плач
постепенно  переходит в  редкие всхлипывания, так и  его выкрики становились
реже, но, даже  когда  наступала  тишина, вдруг  снова  раздавался  одинокий
вскрик, неожиданно коротко хлопала дверь. Во  всяком случае, все показывало,
что и тут служитель поступал совершенно  правильно.  В  конце концов остался
только  один чиновник,  который  никак не желал успокоиться,  он умолкал, но
только  чтобы перевести  дух,  а потом снова начинал орать  пуще прежнего. И
было не совсем понятно, чего он так кричит и жалуется,  может быть вовсе  не
из-за распределения  документов.  За это время служители  уже окончили  свою
работу,  и на  тележке, по недосмотру  помощника,  остался один-единственный
документ, в сущности, просто бумажка,  листок из  блокнота,  и теперь они не
знали,  кому же  его  выдать.  "Вполне возможно, что  это мой документ",  --
мелькнуло  в мыслях у К. Ведь староста Деревни все время говорил, что дело у
К. ничтожнейшее. И хотя К. сам понимал всю смехотворность и необоснованность
своего предположения,  он попытался  как  бы невзначай  подойти к служителю,
который задумчиво  просматривал  бумажку; это было не  так-то просто, потому
что служитель никак  не  отвечал взаимностью  на  приязнь  К. и даже в самом
разгаре  своей  трудной  работы  всегда  находил  время  в   сердцах  или  с
нетерпением оборачиваться  на К.,  нервно дергая  головой. И  только сейчас,
после окончания раздачи  документов, он  как будто немного забыл о  К., да и
вообще  стал  как-то  равнодушнее,  что  было  понятно   при  таком  сильном
утомлении, и с этой бумажкой он тоже долго возиться не стал, может  быть, он
ее  и  не прочел, только сделал вид,  и хотя  тут, в коридоре, он, вероятно,
каждому обитателю комнаты доставил  бы удовольствие, вручив ему эту бумажку,
он решил по-другому:  видно,  ему  надоело раздавать документы,  и, приложив
палец к губам, он сделал знак своему помощнику -- молчи! -- и, не успел К. к
нему  подойти,  разорвал  бумажку  на  мелкие клочки  и  сунул их в  карман.
Пожалуй, это было первое  нарушение, которое К. заметил в  служебных  делах,
хотя, возможно, он и это понял неправильно. Даже если имелось нарушение, оно
казалось вполне простительным: при  порядках, царивших тут, служитель не мог
работать безукоризненно, и  все  накопившееся раздражение, нервная усталость
должны были однажды проявиться,  и  если это выразилось только в уничтожении
маленькой бумажки, то было еще вполне невинной выходкой. Ведь в коридоре все
еще раздавался визгливый крик господина, который никак не мог успокоиться, а
его  коллеги,  до  сих  пор  не  проявлявшие  особой   солидарности,  теперь
единодушно поддерживали эти выкрики; постепенно стало  казаться, будто  этот
господин взял на себя задачу шуметь  за  всех, а  остальные  подбодряли  его
возгласами  и  кивками,  чтобы он не  умолкал.  Но  служитель  уже  никакого
внимания на них не обращал, свою работу он закончил, глазами показал второму
служителю, чтобы  тот взялся за поручни тележки, и  оба  ушли, как и пришли,
только веселее и быстрее, так  что  тележка даже  подпрыгивала  перед  ними.
Только раз они вздрогнули  и оглянулись, когда непрестанно вопящий господин,
у дверей  которого толкался  К.  -- ему очень  хотелось понять, чего  тот, в
сущности,  хочет, --  вдруг,  не  добившись ничего криком, очевидно, нащупал
кнопку электрического звонка и в восторге  от такой подмоги перестал кричать
и начал непрерывно звонить. Тут  и в остальных комнатах  все загалдели, явно
выражая одобрение,  очевидно,  этот господин  сделал что-то  такое,  что все
давно  хотели сделать, но воздерживались по неизвестной причине. Быть может,
этот господин вызывал прислугу, может быть, даже Фриду? Ну, тут ему придется
долго  дозваниваться. Сейчас  Фрида  была  занята  тем,  что делала  Иеремии
компрессы, а если он выздоровел, то времени у нее все равно  не было, потому
что она лежала в его объятиях. Но звонок сразу возымел свое действие. Издали
по  коридору  уже  бежал сам  хозяин гостиницы, как всегда в черном, наглухо
застегнутом костюме, но казалось, он  забыл все свое достоинство, так быстро
он бежал, раскинув руки, словно случилась большая беда и он  бежит  схватить
ее  и задушить  у себя на груди, и, как только звонок на миг умолкал, хозяин
высоко подскакивал и  начинал бежать еще  быстрее.  За ним вдали появилась и
его жена, она тоже бежала, раскинув  руки, но небольшими, жеманными шажками,
и К. подумал, что она опоздает и  хозяин сам успеет сделать  все,  что надо.
Чтобы пропустить хозяина,  К. прижался к стене. Но хозяин остановился именно
перед ним, будто и прибежал сюда из-за него, тут же подошла и хозяйка, и оба
стали осыпать его упреками, причем он от неожиданности и удивления ничего не
мог разобрать, тем более что их непрестанно перебивал звонок того господина,
а тут еще начали звонить и  другие звонки, уже не по необходимости, а просто
из  баловства, от  избытка веселья.  И  так как для К.  было очень важно как
следует понять,  в чем же его вина, он не стал сопротивляться,  когда хозяин
взял его под руку и ушел с ним подальше от все возрастающего шума: теперь за
ними  --  К. даже  не обернулся -- все двери распахнулись  настежь,  коридор
оживился, началось движение, как  в  бойком,  тесном переулочке,  все  двери
впереди явно  ждали в нетерпении, пока не пройдет К.,  чтобы сразу выпустить
из комнат их  обитателей, а надо всем,  как  бы празднуя победу,  заливались
звонки, нажатые изо всех сил. И, только выйдя на тихий заснеженный двор, где
ждало  несколько саней, К. наконец стал  разбираться, в чем дело. Ни хозяин,
ни хозяйка не могли понять, как это К. осмелился на такой поступок. "Да  что
же я такого  сделал?" -- непрестанно спрашивал К., но  никак не мог получить
ответа -- им  обоим его вина казалась  настолько очевидной, что они никак не
могли  поверить  в  его  искренность.  И только  постепенно  К.  все  понял.
Оказывается,  он не  имел права находиться  в коридоре,  в лучшем случае, из
особой милости, впредь до запрета ему  разрешалось быть  в  буфете. Конечно,
если  его вызвал  кто-то  из  господ  чиновников,  он  должен  был явиться в
назначенное место, но при этом постоянно сознавать -- неужели ему не хватало
здравого смысла? -- что он находится там, где ему быть не положено, куда его
в  высшей  степени  неохотно,  и то  лишь  по  необходимости,  по  служебной
обязанности, вызвал  один  из  господ  чиновников.  Поэтому  он  должен  был
немедленно   явиться,  подвергнуться  допросу  и   потом  как  можно  скорее
исчезнуть.  Да   неужели  же  он   там,   в  коридоре,  не  чувствовал  всей
непристойности  своего  поведения?  Но   если  чувствовал,  то  как  он  мог
разгуливать там, как  скотина на выпасе? Разве он не был вызван для  ночного
допроса и разве он не знает, зачем учреждены эти  ночные вызовы? Цель ночных
вызовов -- и тут К.  услышал новое объяснение их смысла  -- в том, чтобы как
можно  быстрее  выслушать  просителей,  чей  вид  днем  господам  чиновникам
невыносим,   выслушать   их  ночью   при  искусственном   свете,   пользуясь
возможностью  после  опроса  забыть  во сне  всю эту  гадость.  Но  К. своим
поведением  преступил все  правила предосторожности. Даже  привидения  утром
исчезают, однако К. остался там, руки в карманах, будто выжидая, что если не
исчезнет он, то исчезнет весь коридор, со всеми комнатами и господами. И так
бы оно наверняка и  случилось --  он может в этом не сомневаться, -- если бы
такая  возможность   существовала,   потому   что   эти   господа   обладают
беспредельной деликатностью. Никто из них  никогда не прогнал бы К., никогда
бы не сказал -- хотя  это можно было понять, -- чтобы К. наконец ушел. Никто
бы  так не поступил, хотя присутствие К., наверно, бросало их в  дрожь и все
утро --  любимое их время -- было для них отравлено.  Но  вместо того, чтобы
действовать  против К.,  они предпочитали страдать,  причем тут, разумеется,
играла роль и надежда, что К.  наконец увидит то, что  бьет прямо в глаза, и
постепенно, глядя на страдания этих господ, тоже начнет невыносимо  страдать
оттого, что так  ужасающе неуместно, на виду у всех, стоит  тут, в коридоре,
да еще среди бела дня. Напрасные  надежды. Эти господа не знают или не хотят
знать по  своей любезности  и  снисходительности,  что  есть бесчувственные,
жестокие, никаким уважением не смягчаемые сердца. Ведь  даже ночной мотылек,
бедное насекомое,  ищет при наступлении дня тихий уголок, расплывается  там,
больше  всего желая исчезнуть и страдая  оттого, что  это недостижимо. А К.,
напротив, встал там, у всех  на виду, и, если бы он мог помешать наступлению
дня,  он,  конечно, так  бы и сделал. Но помешать он  никак не  может,  зато
замедлить дневную жизнь, затруднить ее он, к сожалению, в силах. Разве он не
стал  свидетелем  раздачи документов?  Свидетелем  того,  что никому,  кроме
участников, видеть не разрешается. Того, на что никогда не смели смотреть ни
хозяин,  ни хозяйка в собственном своем доме. Того, о чем они только слышали
намеками,  как,  например,  сегодня, от слуг. Разве он не  заметил, с какими
трудностями  происходило   распределение   документов,  что  само  по   себе
совершенно непонятно,  так  как каждый из  этих  господ верно  служит  делу,
никогда не думая о личной выгоде, и потому изо всех сил должен содействовать
тому, чтобы распределение документов --  эта  важнейшая, основная работа  --
происходило быстро, легко и безошибочно? И неужели К. даже отдаленно не смог
себе  представить,  что  главной  причиной  всех затруднений  было  то,  что
распределение пришлось проводить  почти  при закрытых  дверях, а это  лишало
господ   непосредственного  общения,  при  котором   они  смогли  бы   сразу
договориться  друг с другом, тогда как  посредничество служителей затягивало
дело  на  долгие  часы,  вызывало  много  жалоб,  вконец  измучило господ  и
служителей и,  вероятно,  еще  сильно повредит  дальнейшей  работе. А почему
господа  не могли общаться друг с другом? Да неужели К. до сих  пор этого не
понимает? Ничего  похожего --  и  хозяин подтвердил,  что его  жена того  же
мнения, -- ничего похожего ни он, ни  она до сих пор не встречали, а ведь им
приходилось иметь дело со  многими весьма упрямыми людьми. Теперь приходится
откровенно говорить  К.  то, чего  они никогда не  осмеливались  произносить
вслух, иначе он не поймет самого существенного. Так вот, раз уж надо ему все
высказать:  только из-за  него, исключительно  из-за него, господа не  могли
выйти из своих  комнат,  так  как они  по  утрам,  сразу после сна,  слишком
стеснительны, слишком  ранимы,  чтобы попадаться на глаза  посторонним,  они
чувствуют себя форменным образом, даже в  полной одежде,  слишком раздетыми,
чтобы показываться  чужому.  Трудно сказать,  чего они  так стыдятся,  может
быть,  они, эти неутомимые труженики, стыдятся только  того,  что спали?  Но
быть может, еще больше, чем  самим показываться  людям, они  стыдятся видеть
чужих людей; они не желают, чтобы  те просители, чьего невыносимого вида они
счастливо  избежали путем  ночного допроса,  вдруг  теперь,  с самого  утра,
явились перед ними неожиданно, в  непосредственной близости,  в  натуральную
величину. Это им трудно перенести. И каким же должен быть человек, в котором
нет к этому  уважения?  Именно  таким  человеком,  как К. Человеком, который
ставит  себя   выше  всего,  не  только  выше   закона,  но  и  выше  самого
обыкновенного  человеческого  внимания  к  другим,  да  еще  с  таким  тупым
равнодушием   и  бесчувственностью;   ему   безразлично,   что  из-за   него
распределение документов почти что срывается и репутация гостиницы страдает,
и, чего еще никогда не случалось, он доводит этих господ до такого отчаяния,
что они начинают  от него обороняться и,  переломив  себя  с  немыслимым для
обыкновенного человека усилием,  хватаются за  звонок,  призывая на  помощь,
чтобы изгнать К., не поддающегося никаким увещеваниям! Они, господа, и вдруг
зовут на помощь! Хозяин и хозяйка вместе со  своей прислугой давно прибежали
бы сюда,  если  бы  только  посмели  спозаранку  без  зова  появиться  перед
господами, хотя бы только  для того, чтобы им помочь и тотчас  же исчезнуть.
Дрожа  от негодования из-за К., в отчаянии от своего бессилия, они  стояли в
конце коридора, и звонок, которого они  никак не ожидали, был  для них сущим
избавлением. Ну, теперь самое страшное позади! О, если  бы им было разрешено
хоть на миг взглянуть, как  радостно  засуетились  эти  господа,  наконец-то
избавившись  от  К.!  Но  разумеется,  для  К. не  все  еще  миновало!  Ему,
несомненно, придется отвечать за то, что он натворил.
     Между тем они  пришли в буфет;  было не совсем понятно,  почему хозяин,
несмотря на весь свой гнев,  привел  К. сюда; очевидно, он все же сообразил,
что при такой усталости К. все равно не может покинуть его дом. Не дожидаясь
приглашения  сесть, К.  буквально свалился на одну из пивных  бочек.  Тут, в
полумраке, ему  стало легче.  В большом помещении  над  кранами пивных бочек
горела лишь одна слабая  электрическая лампочка. И  на дворе стояла глубокая
тьма, там  как будто  мела метель; хорошо оказаться  тут, в тепле, надо было
только  постараться, чтобы  не выгнали. Хозяин с хозяйкой по-прежнему стояли
перед К., словно в нем все еще таилась какая-то опасность и при такой полной
его неблагонадежности  никак  нельзя  было  исключить,  что  он  может вдруг
вскочить и попытаться  снова  проникнуть в тот  коридор.  Оба они устали  от
ночного переполоха и  раннего вставания, особенно хозяйка  --  на  ней  было
шелковистое шуршащее коричневое платье, застегнутое и подпоясанное не совсем
аккуратно,  -- она, словно надломленный  стебель,  приникла головой  к плечу
мужа и, поднося  к глазам тонкий платочек, бросала  на К. по-детски сердитые
взгляды. Чтобы успокоить супругов, К. проговорил,  что все сказанное ими для
него совершенная  новость,  но что он, несмотря на  свое поведение,  все  же
никогда не  застрял бы надолго в том  коридоре, где ему действительно делать
было нечего,  и что он, конечно же, никого  мучить не хотел, а все произошло
только из-за его чрезвычайной усталости. Он поблагодарил их за  то,  что они
положили  конец  этому  неприятному  положению,  но  если  его  привлекут  к
ответственности, он будет этому очень рад, потому что только так ему удастся
помешать кривотолкам насчет его поведения. Только усталость, только она одна
тому виной. А усталость происходит оттого, что он еще не привык к  допросам.
Ведь он тут совсем недавно. Когда у него  накопится некоторый  опыт,  ничего
подобного больше не произойдет. Может быть, он эти допросы принимает слишком
всерьез, но  ведь это  само  по себе  не изъян. Ему пришлось  выдержать  два
допроса, один  за  другим: сначала  у Бюргеля, потом у Эрлангера, и особенно
его измучила  первая встреча, вторая, правда, продолжалась недолго, Эрлангер
только попросил  его об одном одолжении, но все  это вместе было больше, чем
он мог вынести за один раз, может быть, такая нагрузка для другого человека,
скажем  для  самого  хозяина,  тоже была бы  слишком  тяжелой.  После второй
встречи он, по правде  говоря, уже еле держался на ногах. Он был  в каком-то
тумане, ведь ему  впервые пришлось  встретиться  с этими господами,  впервые
услышать их, а  ведь надо было как-то отвечать им.  Насколько  ему известно,
все сошло  прекрасно,  а  потом случилась эта  беда, но вряд ли  после всего
предыдущего ему можно  поставить ее в вину.  К сожалению, только Эрлангер  и
Бюргель могли бы понять  его состояние,  и уж, разумеется, они вступились бы
за него, предотвратили бы все, что  потом  произошло,  но Эрлангеру пришлось
сразу после  их свидания уехать, очевидно, он отправился в Замок, а Бюргель,
тоже утомленный разговором  -- а тогда как же могло хватить сил у К. вынести
это? -- уснул  и даже проспал  распределение документов. И если бы у К. была
такая  возможность, он с радостью воспользовался бы ею и охотно пренебрег бы
случаем посмотреть на то, что запрещено видеть, тем более что  он вообще был
не  в  состоянии  хоть  что-нибудь  разглядеть,  а потому самые  щепетильные
господа могли, не стесняясь, показаться ему на глаза.
     Упоминание  о  двух  допросах,  особенно  о  встрече  с  Эрлангером,  и
уважение,  с которым К. говорил об этих господах, расположили  хозяина в его
пользу. Он как будто уже склонялся на просьбу К. -- положить доску на пивные
бочки и разрешить ему поспать тут хоть до рассвета, -- но хозяйка  была явно
против; непрестанно без надобности оправляя платье, только сейчас сообразив,
что у нее что-то  не в  порядке,  она вновь и вновь качала головой, и старый
спор  о чистоте  в доме  вот-вот  готов  был  разразиться. Для  К.,  при его
усталости,  разговор   супругов  имел  огромнейшее   значение.  Быть  сейчас
выгнанным отсюда казалось ему такой бедой, с  которой все  пережитое  до сих
пор не шло и в сравнение. Этого нельзя было допустить, даже если бы и хозяин
и хозяйка вдруг заодно пошли против него. Скорчившись на бочке, он выжидающе
смотрел на них, как вдруг  хозяйка,  с той невозможной обидчивостью, которую
уже  подметил  в  ней  К.,  отступила в  сторону и, хотя  она уже говорила с
хозяином  о чем-то другом, крикнула: "Но как  он на меня смотрит! Выгони  же
его наконец!" Но К., воспользовавшись  случаем  и уже уверенный, что он  тут
останется, сказал: "Да я не на тебя смотрю, а на твое платье".
     "Почему  на  мое  платье?" -- взволнованно спросила хозяйка. К.  только
пожал плечами.  "Пойдем! --  сказала хозяйка хозяину.  -- Он  же пьян,  этот
оболтус! Пусть проспится!" И она тут же приказала Пепи, которая вынырнула на
зов  из темноты, растрепанная,  усталая,  волоча  за  собой метлу, чтобы  та
бросила К. какую-нибудь подушку.

--------                                    Читать   дальше   ...    

***         

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

***Где то во Временах и пространствах ... .jpg

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 7 | Добавил: iwanserencky | Теги: писатель, текст, книги, Замок, Из загадок, прочесть НАДО, творчество, Франц Кафка, книжный мир, литература | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: