Главная » 2018 » Декабрь » 5 » Франц Кафка. Замок 022
00:26
Франц Кафка. Замок 022

***   Магический реализм-сюрреализм Роба Гонсалвеса (28).JPG

***   

23.


     Только сейчас К. заметил, как тихо стало в  коридоре, и не только в той
части,  где   он  был  с  Фридой,  --  эта  часть,  очевидно,  относилась  к
хозяйственным помещениям,  -- но и в  том длинном  коридоре, где  помещались
комнаты, в которых раньше так шумели. Значит, господа  наконец-то заснули. И
К. тоже  очень устал, и возможно, что он от усталости не  боролся с Иеремией
так, как  следовало.  Может,  было бы  умнее  взять пример  с Иеремии,  явно
преувеличившего  свою простуду --  а  вид у  него был  жалкий  вовсе  не  от
простуды, он отроду такой, и никакими целебными настойками его не  изменишь,
-- да, надо бы взять пример с Иеремии, выставить напоказ  свою действительно
ужасающую усталость, улечься  тут же в  коридоре, что и само по себе было бы
приятно, немножко вздремнуть, глядишь, тогда за тобой немножко и поухаживали
бы. Только  вряд ли у него  все это вышло бы так удачно, как у Иеремии, тот,
наверно, победил бы в борьбе за сочувствие, да и в любой другой борьбе тоже.
К. устал так,  что  подумал: уж не  попробовать ли ему забраться  в одну  из
комнат -- наверняка многие  из них пустуют -- и там выспаться как следует на
хорошей постели. Это было бы воздаянием за многое, подумал он. Да и питье на
ночь было у него под рукой. На подносе с  посудой, который Фрида оставила на
полу, стоял небольшой  графинчик  с  ромом.  Не  опасаясь,  что возвращаться
отсюда будет трудно, К. выпил графинчик до дна.
     Теперь  он  по крайней мере чувствовал  себя  в  силах предстать  перед
Эрлангером. Он стал искать дверь в комнату Эрлангера, но так как ни слуг, ни
Герстекера  нигде не было, а двери походили одна на другую, то  найти нужную
дверь не удалось. Но ему казалось, что он запомнил,  в  каком месте коридора
была та дверь, и решил открыть одну из комнат, которая, по его мнению, могла
оказаться именно той, какую  он искал.  Ни малейшей опасности в этой попытке
не было; если Эрлангер окажется в  комнате, то он его примет, а если комната
не та,  можно  будет извиниться и уйти, а  если  хозяин спит, что было самым
вероятным, то он и не  заметит прихода  К.; хуже всего  будет,  только  если
комната окажется пустой, потому  что тогда К. едва ли удержится от искушения
лечь в постель  и спать  без просыпу.  Он  посмотрел  направо  и  налево  по
коридору,  не идет  ли  кто, у  кого можно  получить сведения, чтобы зря  не
рисковать, но в длинном коридоре было пусто и тихо. К. приложил ухо к двери:
в комнате никого не было. Он постучал так тихо, что спящего стук не разбудил
бы, а  когда никакого ответа  не  последовало,  он очень  осторожно  отворил
дверь. И тут его встретил легкий вскрик.
     Комната  была маленькая,  и больше  чем  половину ее занимала  огромная
кровать, на ночном столике горела  электрическая лампа, рядом лежал дорожный
саквояж. В  кровати, укрывшись с  головой, кто-то беспокойно  зашевелился, и
из-под одеяла и простыни послышался шепот:  "Кто  тут?" Теперь К. уже не мог
так просто уйти, с недовольством поглядел он на  пышную, но, к сожалению, не
пустующую постель,  вспомнил  вопрос  и назвал  свое имя. Это  подействовало
благоприятно, и человек  в кровати немножко отодвинул одеяло с лица, готовый
в испуге  снова спрятаться  под одеяло,  если окажется что-то не так. Но тут
же, не  раздумывая, он совсем  откинул  одеяло  и сел.  Конечно,  это был не
Эрлангер.   В  кровати  сидел  маленький,  благообразный  господинчик,  лицо
которого  было как бы противоречивым, потому что щечки у него были по-детски
округлые, глаза  по-детски веселые, но зато высокий лоб, острый нос, и узкий
рот с  едва заметными  губами, и почти срезанный подбородок выглядели совсем
недетскими и говорили о напряженной работе мысли. Очевидно, довольство самим
собой и придавало ему налет какой-то  ребячливости.  "Вы знаете Фридриха? --
спросил он, но  К. ответил  отрицательно. -- А вот он вас знает",  -- сказал
господин,  усмехнувшись.  К.   кивнул:  людей,  которые   его   знали,  было
предостаточно,  это  являлось  даже  главной помехой  на  его  пути. "Я  его
секретарь,  --  сказал   господин.   --  Моя  фамилия  Бюргель".  "Извините,
пожалуйста, -- сказал К.  и взялся за ручку двери,  -- к сожалению, я спутал
вашу дверь с другой.  Видите ли,  меня вызывал секретарь  Эрлан-гера".  "Как
жаль, -- сказал Бюргель, -- не то жаль,  что вас вызвали к другому, а жалко,
что  вы двери  перепутали. Дело в том, что  мне никак  не заснуть, если меня
разбудят. Впрочем, пусть это вас не очень огорчает,  это мое  личное горе. А
знаете, почему тут двери  не запираются? Тому есть свои причины. Потому что,
согласно старой  поговорке, двери  секретарей всегда должны быть открыты. Но
буквально  это  понимать  вовсе  не  следует,   не  правда  ли?"  И  Бюргель
вопросительно  посмотрел на К. и  весело  улыбнулся: несмотря на жалобы, он,
как видно, уже отлично отдохнул;  а до  такой  степени, как сейчас устал К.,
этот Бюргель,  наверно, не уставал никогда. "Куда же вы  теперь хотите идти?
--  спросил Бюргель. -- Уже четыре часа. Вам придется будить каждого, к кому
вы  зайдете,  но не каждый,  как  я, привык к помехам, не каждый так мирно к
этому отнесется, секретари -- народ нервный. Посидите тут немножко.  Часам к
пяти все  уже начинают вставать, тогда вам будет удобнее  пойти к тому,  кто
вас вызвал. Так что,  прошу вас, выпустите  наконец дверную  ручку и  сядьте
куда-нибудь, правда,  тут  тесновато, вам лучше всего сесть на край кровати.
Вы удивляетесь, что у  меня ни стола, ни стульев нет? Видите ли, передо мной
стоял  выбор -- то ли  взять  комнату с  полной обстановкой,  но  с узенькой
гостиничной  кроватью,  то ли  эту --  с  большой  кроватью и  одним  только
умывальником.  Я выбрал большую  кровать, ведь  в спальне кровать  --  самое
главное!  Эх, какая великолепная  штука, эта кровать, для человека,  который
может вытянуться  как следует и заснуть,  для того, у кого сон  крепкий.  Но
даже  мне,  хотя я  всегда чувствую усталость, а спать не могу, даже мне тут
приятно,  я почти весь  день провожу в кровати, тут  и корреспонденцию веду,
тут и посетителей  выслушиваю. И это очень удобно. Правда, посетителям сесть
некуда,  но  они на  это не обижаются, для них же  лучше, если они стоят,  а
протоколист устроился поудобнее, чем если они удобно  рассядутся,  а  на них
будут  шипеть. Потом, я еще могу кого-нибудь усадить на край постели, но это
место не для служебных дел, тут только ночные переговоры ведутся.  Что же вы
так притихли,  господин  землемер?"  "Я очень устал", -- сказал  К., который
сразу   после   приглашения  сесть  бесцеремонно   плюхнулся  на  кровать  и
прислонился к  спинке.  "Понятно,  -- сказал Бюргель  с усмешкой, -- тут все
устали. Например, взять меня, я и вчера и сегодня провел немалую работу. При
этом  совершенно исключено, что я сейчас усну.  Но  если уж  случится  такая
невероятная вещь, то попрошу вас, сидите тихо и не открывайте  дверей. Но не
бойтесь, я,  наверно, не усну,  в лучшем  случае  задремлю на минуту. Хотя я
настолько привык к приему посетителей, что легче всего засыпаю, когда  тут у
меня   сидят".  "Спите,  пожалуйста,   господин  секретарь!  --  сказал  К.,
обрадованный этим заявлением. -- И если разрешите, я тоже немного вздремну".
"Нет-нет, -- засмеялся Бюргель, -- к  сожалению, я не могу уснуть  просто по
вашему приглашению, только по ходу разговора может вдруг представиться такая
возможность, меня  легче  всего усыпляет  разговор. Да, в  нашем  деле нервы
здорово страдают. Я, например, секретарь связи.  Вы, наверно, не знаете, что
это такое? Так вот, я являюсь самой прочной связью, -- тут он невольно потер
руки от  удовольствия, --  между Фридрихом  и Деревней, я осуществляю  связь
между его секретарями в  Замке и  в  Деревне,  нахожусь по  большей  части в
Деревне, но  не  постоянно, каждую  минуту  я  должен быть  наготове,  чтобы
вернуться в  Замок.  Вот  видите,  вон  мой дорожный  саквояж, жизнь у  меня
неспокойная, не каждому выдержать. С другой  стороны, верно  и то, что я без
этой работы жить бы не смог, всякая другая работа мне показалась бы  мелкой.
А как  с вашими  землемерными работами?" "Я  ими не  занимаюсь, тут меня как
землемера не используют", -- сказал К., но сейчас его  мысли были далеко  от
дел, он  жаждал только  одного  -- чтобы Бюргель  заснул,  но  и  этого  ему
хотелось только  из  какого-то чувства  долга перед  самим собой, в  душе он
сознавал, что момент, когда Бюргель  уснет,  неизмеримо далеко. "Странно, --
сказал Бюргель, живо вскинув голову, и вытащил из-под одеяла записную книжку
для  каких-то отметок. -- Вы землемер, а землемерных работ не  производите".
К. машинально кивнул: он вытянул вдоль спинки кровати левую руку и оперся на
нее головой,  он все  время искал, как  бы сесть поудобнее,  и это положение
оказалось удобнее всего, и теперь он мог  внимательно прислушаться  к словам
Бюргеля. "Я готов, -- продолжал Бюргель, -- разобраться в этом  деле. У нас,
безусловно,  не  такие  порядки,  чтобы  специалиста   не  использовать   по
назначению. Да и  для  вас  это должно  быть обидно.  Разве  вы от этого  не
страдаете?"  "Да, страдаю", -- сказал К. медленно, улыбаясь про себя, потому
что именно сейчас не  страдал ни капельки. Да и предложение Бюргеля никакого
впечатления на него не произвело. Все это было сплошное дилетантство. Ничего
не зная о тех обстоятельствах,  при которых  вызвали сюда К.,  о трудностях,
встреченных им в Деревне и в Замке, о запутанности его дел, которая за время
пребывания К. уже  дала или дает о себе  знать, -- ничего не ведая обо  всем
этом, более того,  даже  не  делая  вида, что  он,  как,  во  всяком случае,
полагалось  бы секретарю, имеет  хотя  бы отдаленное представление  об  этом
деле, он предлагает так, походя,  при помощи  какого-то  блокнотика  уладить
недоразумение там, наверху. "Видно, у вас уже было немало разочарований", --
сказал Бюргель, доказав  этими словами, что  он все же разбирался в людях, и
вообще  К. с  той минуты, как  вошел в эту комнату,  все время старался себя
уговорить, что  недооценивать  Бюргеля  не  стоит,  но  он находился  в  том
состоянии,  когда  трудно  правильно судить о  чем  бы  то  ни  было,  кроме
собственной  усталости.  "Нет,  --  продолжал  Бюргель,  словно  отвечая  на
какие-то мысли  К.  и желая  предусмотрительно избавить его от необходимости
говорить. -- Пусть вас не отпугивают разочарования. Иногда сдается,  что тут
специально  все так устроено, чтобы отпугивать людей,  а кто  сюда приезжает
впервые, тому эти препятствия кажутся совершенно  непреодолимыми.  Не  стану
разбираться,  как  обстоит дело по существу, может  быть, так  оно и есть, я
слишком близко  ко всему  стою,  чтобы  составить  определенное  мнение,  но
заметьте, иногда  подворачиваются  такие  обстоятельства, которые  никак  не
связаны с общим положением дел. В этих обстоятельствах одним взглядом, одним
словом,  одним  знаком   доверия  можно  достигнуть  гораздо  большего,  чем
многолетними, изводящими человека стараниями. Это, безусловно, так.  Правда,
в одном эти случайности соответствуют общему положению дел -- в том, что ими
никогда не пользуются. Но почему же ими не пользуются? -- всегда спрашиваю я
себя".  Этого  К.  не   знал;  и   хотя  он  заметил,  что   слова   Бюргеля
непосредственно  касаются его самого, но у него возникло какое-то отвращение
ко  всему,  что  его непосредственно  касалось, и он немного повернул голову
вбок,  как  бы  пропуская  мимо  ушей  вопросы Бюргеля,  чтобы  они  его  не
затрагивали. "Постоянно, -- продолжал Бюргель и, потянувшись, широко зевнул,
что  странно  противоречило  серьезности  его слов,  -- секретари  постоянно
жалуются, что их заставляют  по  ночам допрашивать деревенских  жителей.  Но
почему они на это жалуются? Потому ли, что это их очень утомляет? Потому ли,
что  ночью они  предпочитают  спать?  Нет, на  это они  никак  не  жалуются.
Конечно, среди секретарей  есть и более усердные, и менее  усердные,  как  и
везде,  но  на  слишком  большую  нагрузку никто  из них,  во  всяком случае
открыто, не жалуется. Просто это не в  наших привычках. В этом отношении  мы
не  делаем  разницы  между  обычным  и  рабочим временем. Такое различие нам
чуждо. Так почему же тогда секретари возражают против ночных допросов? Может
быть,  из   желания  щадить  посетителей?  Нет-нет,  посетителей   секретари
совершенно не щадят, так же как и самих себя, тут они пощады не знают. Но  в
сущности,  эта беспощадность  есть  не что иное,  как  железный  порядок при
исполнении служебных обязанностей,  а  чего же больше  могут для себя желать
посетители? В основном,  хоть  и незаметно  для поверхностного наблюдения --
это и признают все без исключения, -- сами посетители как раз и приветствуют
ночные  допросы, никаких существенных  возражений  против ночных допросов не
поступает.  Но почему же  тогда секретари так ими недовольны?" К. и этого не
знал,  он вообще знал очень  мало,  он  даже  не мог разобрать,  всерьез  ли
Бюргель  задает вопросы или только для проформы. "Пустил бы  ты меня поспать
на твоей кровати,  --  думал К., -- я  бы завтра  днем  или  лучше к  вечеру
ответил тебе на все  вопросы".  Но  Бюргель  как  будто не обращал  на  него
никакого внимания, уж очень его  занимало то, о  чем он  сам себя спрашивал:
"Насколько  я  понимаю  и  насколько я  сам  испытал,  секретари  в основном
возражают  против  ночных допросов по  следующим соображениям:  ночь  потому
менее подходит  для  приема посетителей,  что  ночью трудно или даже  совсем
невозможно  полностью  сохранить служебный характер процедуры. И зависит это
не  от  внешних  формальностей,  их можно  при  желании  соблюдать  со  всей
строгостью ночью так же, как  и  днем. Так что суть дела не в этом, страдает
тут  именно служебный  подход к делу. Невольно склоняешься судить ночью  обо
всем с более личной  точки зрения, слова посетителя приобретают больше веса,
чем  положено,  к  служебным  суждениям  примешиваются  совершенно  излишние
соображения  насчет жизненных  обстоятельств  людей,  их  бед  и  страданий;
необходимая  граница  в   отношениях  между   чиновниками  и  допрашиваемыми
стирается,  как бы безупречно она  внешне ни  соблюдалась,  и там,  где, как
полагается,  надо было бы ограничиться, с одной стороны, вопросами, с другой
-- ответами, иногда, как  ни странно, возникает совершенно неуместный  обмен
ролями. Так по крайней мере утверждают секретари, которые по своей профессии
одарены особенно тонким чутьем на такие вещи. Но даже и они -- об этом много
говорилось в нашей среде -- мало  замечают эти незначительные  отклонения во
время  ночных  допросов;  напротив,  они  заранее напрягают  все силы, чтобы
противостоять подобным  влияниям,  сопротивляться им,  и  считают, что им  в
конце  концов удается достигнуть  особенно ценных результатов.  Однако когда
потом  читаешь их протоколы,  то удивляешься явным  промахам, которые  видны
невооруженным глазом. И это такие ошибки, обычно ничем не оправданные ошибки
в  пользу допрашиваемых, которые, по крайней мере по нашим предписаниям, уже
нельзя сразу исправить  обычным  путем. Разумеется, когда-нибудь  эти ошибки
наверняка будут исправлены контрольной службой, но это пойдет  только в счет
исправления правовых нарушений и человеку уже повредить не сможет. Разве при
всех  этих обстоятельствах жалобы  секретарей не обоснованны?"  К. уже давно
находился в каком-то полусне, но вопрос его снова разбудил. "К чему все это?
К  чему  все  это?"  --  спросил  он  себя  и посмотрел  на  Бюргеля  из-под
полузакрытых век не  как на чиновника, обсуждающего с ним сложные вопросы, а
только  как на что-то мешающее ему  спать,  что-то  такое, в чем он никакого
другого  смысла  увидать  не мог.  Но  Бюргель,  всецело  поглощенный своими
мыслями, усмехался, как будто ему удалось совсем сбить К. с толку. Однако он
был готов снова вывести его  на верную  дорогу. "Все  же,  -- сказал он,  --
считать эти жалобы совершенно законными тоже нельзя. Конечно, ночные допросы
нигде прямо  не предписаны, так что если  стараются их избегать, то  никаких
инструкций  не нарушают, но все обстоятельства: перегрузка работой, характер
занятий чиновников в Замке, затруднения с выездом, порядок, в соответствии с
которым допрос назначается лишь после тщательного расследования, но уж тогда
без промедления, --  все  это, да и  многое  другое  сделали ночные  допросы
неизбежной необходимостью. Но коль скоро они стали необходимостью, то должен
вам  сказать:   это,  хотя  и   косвенно,  означает,  что  они  вытекают  из
предписаний,  и  жаловаться на ночные допросы значило бы --  тут я несколько
преувеличиваю, я  и осмеливаюсь это  высказать именно  как преувеличение, --
это значило бы, в сущности, жаловаться на предписания.
     Следует,   однако,   признать,   что   секретари,  действуя  в   рамках
предписаний, стараются оградить себя от ночных допросов  и связанных с ними,
хотя, возможно, и кажущихся, неудобств. Насколько  возможно, они прибегают к
этому  в  широких  масштабах.  Они  берутся  только  за   те  дела,  которые
представляют наименьшую  опасность, тщательно проверяют себя перед встречей,
и если результат проверки этого требует, то  отказывают  просителю в приеме,
иногда даже в самую  последнюю минуту, иногда вызывают просителя раз десять,
прежде  чем заняться  его делом, охотно  посылают взамен  себя своих коллег,
которые  совсем не разбираются в данном вопросе и потому  могут решить его с
необычайной легкостью, или же назначают прием хотя бы на  начало ночи или на
ее  конец,  сохраняя  для  себя  середину,  --  словом,  таких   мероприятий
существует  множество, их не так легко поймать, этих секретарей, и насколько
они обидчивы, настолько же  умеют постоять за себя". К. спал, однако сон был
не настоящий, он слышал слова Бюргеля, быть может, даже лучше, чем бодрствуя
и  мучась. Слова,  одно  за  другим,  били  ему в  уши, но исчезло тягостное
ощущение, он чувствовал себя свободным, и не Бюргель держал его,  а  он  сам
минутами ощупью тянулся к Бюргелю, он еще не потонул в самой глубине сна, но
уже  погружался  в  нее.  Никому  теперь не  вырвать  его  оттуда.  И у него
появилось  ощущение,  будто победа  уже одержана,  и  вот собралась компания
отпраздновать  ее, и  не  то  он  сам,  не  то кто-то  другой  поднял  бокал
шампанского за его победу. И для того, чтобы все знали, о  чем идет речь,  и
борьба и победа повторились вновь, а  может быть, и не повторились, а только
сейчас  происходят,   а  победу  стали  праздновать  заранее  и   продолжают
праздновать,  потому  что  исход,  к   счастью,  уже  предрешен.  Одного  из
секретарей, обнаженного  и  очень  схожего  со статуей  греческого  бога, К.
потеснил в борьбе. Это было ужасно  смешно, и  К.  усмехался во сне над тем,
как  секретарь  при  выпадах К. терял  свою гордую  позу  и спешил  опустить
вскинутую кверху  руку и  сжатый кулак, чтобы  прикрыть свою  наготу, но все
время запаздывал.  Борьба продолжалась недолго; шаг за  шагом -- а шаги были
широкие -- К. продвигался вперед. Да и была ли тут борьба? Никаких серьезных
препятствий  преодолевать  не   приходилось,   только   изредка   взвизгивал
секретарь. Да, греческий бог визжал,  как девица, которую щекочут. И наконец
он  исчез. К.  остался один в  огромной комнате, он  храбро  оглядывался  по
сторонам, готовый  к бою, ища противника,  но  никого не было, компания тоже
разбежалась,  и  только  бокал  от  шампанского лежал  разбитый на полу.  К.
растоптал его.
     Осколки,  однако, кололись,  он,  вздрогнув, проснулся, его мутило, как
младенца, которого  внезапно разбудили. Но тут же, при взгляде на обнаженную
грудь Бюргеля, к нему из сна выплыла мысль: "Да вот он, твой греческий  бог!
Вытащи  же  его  из-под  перины!"  "Бывает,  однако...  --  сказал  Бюргель,
задумчиво подняв взгляд  к потолку, словно  ища  в памяти какие-то примеры и
никак  не   находя   их.   --  Бывает,   однако,  что,   несмотря   на   все
предосторожности,  посетители   находят   возможность   выгодно   для   себя
использовать все  эти  слабости  секретарей в  ночное  время,  конечно, если
считать,  что  такие  слабости действительно  существуют.  Правда,  подобные
возможности  представляются  чрезвычайно  редко,  вернее,  почти никогда.  А
состоит  такая возможность  в  том, что посетитель  является среди  ночи без
предупреждения. Может  быть,  вы  удивляетесь, что эта,  казалось бы,  явная
возможность используется редко. Впрочем,  ведь вы  с нашими обстоятельствами
совсем незнакомы. Но и вам должна была броситься в глаза непрерывность нашей
служебной  процедуры. А из  этой  непрерывности вытекает то, что каждый, кто
имеет какое-то дело или должен быть допрошен  по каким-либо  причинам сразу,
без промедления, часто даже до того, как он  сам поймет, в чем  состоит  это
дело, более того -- даже прежде, чем  он узнает о наличии дела, уже получает
вызов. На  первый  раз его и не спрашивают, обычно его дело еще недостаточно
созрело, но вызов ему уже вручен, значит, прийти без вызова он уже не может,
в крайнем  случае  он может  явиться в  неуказанное время, что  ж, тогда его
внимание обратят на дату и  час  вызова,  а  когда он  придет в  назначенное
время, его,  как правило, отсылают, это  не встречает  никаких  затруднений:
вызов на  руках  у  посетителя, и отметка в  делах  о явке  уже  служит  для
секретарей хотя и  не всегда полноценным, но  все же сильным орудием защиты.
Понятно, это касается только секретаря, компетентного в этом деле. Но каждый
волен  зайти  ночью  врасплох  к  любому другому  секретарю. Только  вряд ли
кто-нибудь   на  это   пойдет,  смысла  нет.  Прежде  всего,   это   обозлит
компетентного секретаря, правда, мы, секретари, никакой зависти друг к другу
в  работе  не  испытываем,  ведь  каждый  несет  слишком  большую,  поистине
неограниченную нагрузку, но по отношению к просителям мы  не  должны терпеть
никаких нарушений компетентности.  Многие  уже  проигрывали дела из-за того,
что, не видя для себя возможности попасть к компетентному человеку, пытались
проскользнуть к некомпетентному. Но эти попытки непременно проваливаются еще
потому, что некомпетентный секретарь, сколько к нему ни врывайся ночью, даже
при  самом  большом желании не может помочь именно  оттого,  что он  к  делу
отношения  не имеет, и  вмешаться он  может не  больше, чем первый встречный
адвокат,  пожалуй, даже меньше, потому что у него просто не хватает времени,
и, даже если бы он мог  что-то сделать, зная тайные лазейки правосудия лучше
всех  господ  адвокатов,  у  него нет времени для  тех  дел,  в  которых  он
некомпетентен, он  ни минуты  потратить на них не  может. Кто  же станет зря
расходовать   свое   ночное   время,  чтобы  пробиваться  к   некомпетентным
секретарям? Да  и  сами посетители  полностью  заняты, так  как  кроме своих
обычных обязанностей  им  приходится следовать  всем приглашениям и  вызовам
ответственных   инстанций,   правда,  они  "полностью   заняты"  только  как
посетители, что, разумеется, никак не соответствует "полной занятости" самих
секретарей". К. с  улыбкой кивал, ему казалось, что  теперь он все понял, не
потому, что это касалось его, а из уверенности в том, что в следующую минуту
он совсем заснет,  на  этот  раз без снов и без помех:  между  компетентными
секретарями, с одной стороны, и некомпетентными  -- с другой, и перед толпой
полностью занятых  просителей  он  сейчас  погрузится в  глубокий сон  и там
избавится от  них  всех. А  к негромкому, самодовольному, тщетно пытающемуся
убаюкать самого себя голосу  Бюргеля  он так привык,  что  этот голос скорее
вгонял его в сон, чем мешал. "Мели,  мельница, мели,  -- думал он, -- мне на
пользу  и мелешь".  "Но где  же  тогда, --  сказал Бюргель,  барабаня  двумя
пальцами  по  нижней  губе,  широко  раскрыв  глаза и  вытянув  шею,  словно
приближаясь после изнурительного пути к прелестному пейзажу, -- где же тогда
та,  вышеупомянутая, редкая, почти никогда  не представляющаяся возможность?
Вся тайна кроется  в предписаниях о компетентности. Ведь  дело обстоит вовсе
не  так, да  и не может  так обстоять в большой, жизнеспособной организации,
что по  данному  вопросу компетентен  только  один  определенный  секретарь.
Установлено,  что  кто-нибудь  один осуществляет  главную компетентность,  а
многие другие компетентны в деталях, пусть даже в  меньшей степени. Да и кто
бы мог  один,  будь он усерднейшим работником, собрать у себя  на письменном
столе весь материал,  даже по самому малейшему делу? Да и то, что я сказал о
главной  компетентности,  слишком   сильно  сказано.  Разве  в  самой  малой
компетентности  не  таится  вся  компетентность?  Разве  тут  не  становится
решающим то рвение,  с каким человек берется за дело? И разве это рвение  не
всегда  одинаково, не всегда проявляется в  полную  силу? Секретари во  всем
могут  отличаться  друг  от  друга, таких отличий  множество, но в служебном
рвении различия меж ними  нет, ни на кого из них удержу не будет, если вдруг
ему предложат  заняться делом, в котором  он хотя бы минимально разбирается.
Разумеется, внешне должен существовать определенный порядок ведения  дела, и
благодаря  этому  для  населения   на  первый  план  выступает  определенный
секретарь,  с  которым  они  поддерживают  служебные  отношения.  Но  это не
обязательно тот секретарь, который лучше других разбирается в  деле, тут все
решает организация  и  ее насущные потребности  в данную минуту. Вот  каково
положение  вещей. Теперь  взвесьте, господин  землемер,  возможность,  когда
посетитель благодаря каким-то обстоятельствам, несмотря на уже описанные вам
и, в общем, вполне серьезные препятствия, все же застает врасплох среди ночи
какого-нибудь  секретаря, имеющего  некоторое отношение  к  данному делу.  О
такой возможности вы, должно быть, и  не подумали? Охотно вам верю. Да  и не
стоит о ней думать, поскольку она почти  никогда не  представляется. И каким
крошечным  и   ловким   зернышком   должен  быть  такой   проситель,   чтобы
проскользнуть через такое  безукоризненное  сито? Думаете, так случиться  не
может? Вы правы, да, так случиться не  может. Но когда-нибудь --  кто  может
заранее поручиться? -- когда-нибудь ночью все же это произойдет. Разумеется,
среди своих знакомых я не знаю никого, с кем бы нечто подобное приключилось,
правда, это еще ничего не  доказывает, мои знакомства  по сравнению с числом
проходящих  тут людей ограничены, а кроме того,  совершенно нет уверенности,
что тот секретарь, с кем произошел такой случай, сознается в  этом, ведь все
это  чрезвычайно   личное  дело,  в  какой-то  мере  серьезно  затрагивающее
профессиональную этику. И все же я, вероятно, по опыту знаю, что речь идет о
чрезвычайно  редком  случае,  известном   только  понаслышке   и  ничем   не
доказанном, так что бояться такого случая -- значит  сильно  преувеличивать.
Даже если бы  такой  случай  произошел,  можно  было бы его,  поверьте  мне,
совершенно обезвредить, доказав --  и это очень легко, -- что таких  случаев
на свете не бывает. И вообще  это болезненное явление -- прятаться от страха
перед таким  происшествием под  одеяло  и не сметь даже выглянуть. Даже если
эта полнейшая невероятность  вдруг  обрела бы реальность, так  неужели тогда
все потеряно? Напротив! Потерять все -- это еще более невероятно,  чем самая
большая невероятность. Правда, если проситель уже  забрался в комнату,  дело
скверно.  Тут сердце сжимается. Долго ли ты еще  сможешь сопротивляться?  --
спрашиваешь себя. Но сопротивления никакого не выйдет, это ты  знаешь точно.
Только  представьте  себе это положение правильно. Тот,  кого ты ни  разу не
видал,  но  постоянно  ждал,  ждал  с  настоящей  жадностью,  тот,  кого  ты
совершенно  разумно  считал несуществующим, он, этот проситель,  сидит перед
тобой. И  уже своим немым присутствием  он  призывает тебя проникнуть в  его
жалкую жизнь, похозяйничать там, как в  своих владениях, и страдать вместе с
ним  от  его тщетных притязаний. И  призыв  этот в  ночной  тиши  неотразим.
Следуешь  ему -- и, в сущности, тут же  перестаешь быть официальным лицом. А
при  таковом  положении  становится  невозможным  долго  отказывать в  любой
просьбе. Точно говоря, ты в  отчаянии, но  еще точнее -- ты крайне счастлив.
Ты в отчаянии от своей беззащитности -- сидишь, ожидаешь просьбы  посетителя
и знаешь, что,  услышав ее, ты будешь  вынужден ее исполнить, даже если она,
насколько ты сам  можешь о ней  судить,  форменным  образом  разрушает  весь
административный  порядок,  а это  самое  скверное,  что  может  встретиться
человеку на практике.  И прежде всего потому  -- не считая всего остального,
-- что получается переходящее всякие границы  превышение  власти, которую ты
самовольно берешь на себя в такой момент.  По нашему  положению, мы вовсе не
уполномочены удовлетворять такого рода просьбы, но от близости этого ночного
посетителя как-то растут наши служебные возможности, и тут мы начинаем брать
на  себя полномочия, которые нам не даны, более того, используем их.  Словно
разбойник в лесу, этот ночной проситель вымогает у нас жертвы, на которые мы
в обычной  обстановке были  бы не  способны;  ну ладно, все  это так  в  тот
момент, когда проситель еще тут, когда он принуждает, поощряет, подбадривает
тебя, все идет своим чередом,  почти помимо твоей воли, а вот  как оно будет
потом, когда  проситель,  ублаготворенный и успокоенный, оставит  тебя и  ты
окажешься в  одиночестве,  беззащитный перед только  что  совершенным  тобой
служебным преступлением, -- нет, это и представить  себе немыслимо! И все же
ты счастлив. Каким  же самоубийственным может быть  счастье!  Конечно, легко
заставить себя  скрыть от просителя истинное положение вещей. Сам по себе он
ведь почти ничего не замечает. По  его мнению, он усталый, разочарованный, и
от  этой  усталости, этого  разочарования, невнимательный  и безразличный ко
всему, случайно проник не в  ту комнату, куда  хотел, и теперь сидит, ничего
не понимая и думая,  если он в  состоянии думать,  о своей ошибке или о том,
как он устал.  Можно ли бросить его в таком  состоянии? Нет, нельзя. Со всей
словоохотливостью счастливого человека надо ему  все растолковать.  Надо, не
щадя  себя ничуть,  подробно объяснить ему  все,  что  произошло  и по какой
причине это  произошло,  надо  объяснить, какие это были  невероятно редкие,
какие   единственные  в  своем  роде  обстоятельства,   надо  показать,  как
проситель, с  той беспомощностью, какой  нет  ни  у одного  живого существа,
кроме просителя, попал в эти  обстоятельства  и как,  господин землемер,  он
теперь может, если захочет, стать хозяином положения, а для этого ему ничего
делать  не  надо,   только  каким-нибудь  образом  высказать  свою  просьбу,
исполнение  которой  уже  подготовлено, более  того,  все уже идет просителю
навстречу; ему надо объяснить это, и для чиновника это трудный час. Но когда
и это сделано, господин землемер, то сделано самое  необходимое,  и остается
только смириться и ждать".
     Но К. уже спал, отключившись от всего окружающего.  Его голова  сначала
опиралась  на  левую руку,  лежавшую  на  спинке кровати, потом соскользнула
вовсе и  свесилась вниз, опоры  одной  руки уже  не  хватало, но он невольно
нашел себе  другую  опору, опершись правой  рукой на одеяло, причем случайно
схватился  за  выступающую  из-под  одеяла  ногу  Бюр-геля.  Бюргель  только
взглянул, но, несмотря на неудобство, ноги не отнял.
     Вдруг в соседнюю стенку  громко постучали несколько раз. К. вздрогнул и
посмотрел на стену. "Нет ли здесь  землемера?" --  раздался вопрос. "Да", --
сказал  Бюргель, выдернул  свою  ногу из-под  К.  и  вдруг потянулся, живо и
задорно, как маленький мальчик. "Так пусть, наконец, идет сюда!" -- крикнули
за  стеной. На Бюргеля и на то, что К.  мог  еще быть нужным  ему,  никакого
внимания не обратили.  "Это Эрлангер, --  сказал  Бюргель  шепотом; то,  что
Эрлангер оказался в  соседней комнате, его  как будто совсем  не удивило. --
Идите к нему сейчас же, он  уже сердится, постарайтесь его умаслить.  Сон  у
него крепкий, но мы все же слишком громко разговаривали: никак не совладаешь
с собой, со своим голосом, когда говоришь о  некоторых вещах.  Ну, идите же,
вы как будто никак не можете проснуться.  Идите же, чего  вам тут еще  надо?
Нет,  не  оправдывайтесь  тем, что  вам  хочется  спать.  К  чему  это?  Сил
человеческих  хватает до известного предела;  кто  виноват, что  именно этот
предел играет решающую роль? Нет, тут никто  не виноват. Так жизнь сама себя
поправляет по ходу действия,  так сохраняется  равновесие. И  это  отличное,
просто  трудно  себе  представить, насколько  отличное  устройство,  хотя, с
другой  стороны, крайне неутешительное. Ну, идите же, не  понимаю, почему вы
так на меня уставились? Если вы будете медлить, Эрлангер на меня напустится,
а  я бы очень хотел избежать этого. Идите же, кто знает,  что  вас там ждет,
тут все возможно. Правда,  бывают возможности, в каком-то  отношении слишком
широкие, их даже использовать трудно,  есть такие дела, которые рушатся сами
по себе, а не от чего-то другого. Да, все это весьма удивительно.
     Впрочем, я еще надеюсь  немного поспать. Правда,  уже пять часов, скоро
начнется шум. Хоть бы вы ушли поскорее!"
     К. был  так  оглушен  внезапным пробуждением из глубокого  сна, ему так
мучительно  хотелось  еще поспать  и  все  тело  так  болело  от  неудобного
положения, что он никак не мог решиться  встать и,  держась  за голову, тупо
смотрел на свои колени. Даже то, что Бюргель несколько раз попрощался с ним,
не могло  его заставить  уйти, и только  сознание  полнейшей бессмысленности
пребывания в  этой комнате  медленно вынудило его  встать. Неописуемо жалкой
показалась  ему  эта  комната.  Стала  ли  она  такой  или всегда  была,  он
определить  не мог. Тут  ему никогда  не заснуть  как  следует. И  эта мысль
оказалась решающей:  улыбнувшись про  себя, он поднялся, и, опираясь на все,
что попадалось  под руку -- на кровать, стенку, дверь, -- он  вышел, даже не
кивнув Бюргелю, словно давно уже попрощался с ним.

--------                     Читать   дальше   ...          

***         

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

Чесли Боунстелл. Американский художник. QMan_CB_TAOCB_2141_The_Milky_Way_Galaxy.jpg

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 8 | Добавил: iwanserencky | Теги: книжный мир, Из загадок, прочесть НАДО, творчество, текст, Франц Кафка, литература, писатель, Замок, книги | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: