Главная » 2018 » Декабрь » 4 » Франц Кафка. Замок 014
18:32
Франц Кафка. Замок 014

***

***   

15. У Амалии


     К вечеру, когда  уже стемнело, К.  наконец  расчистил дорожку  и крепко
утрамбовал снежные  навалы  по обе ее стороны  -- на  этот день работа  была
закончена.  Он стоял  у  ворот  в одиночестве, вокруг не было видно ни души.
Помощника  он  давно выставил и  отогнал подальше;  тот скрылся  где-то,  за
садиками и  домишками,  найти  его  было  невозможно,  и с  тех  пор  он  не
появлялся. Фрида осталась дома, то ли  она уже взялась за  стирку, то ли все
еще мыла  кошку Гизы: со  стороны Гизы это было проявлением большого доверия
-- поручить Фриде такую работу, правда весьма неаппетитную и неподходящую; и
К.,  наверно,  никогда не  позволил  бы  Фриде  взяться за нее,  если  бы не
приходилось после их служебных промашек налаживать добрые отношения с Гизой.
Гиза  одобрительно следила, как  К. принес  с  чердака детскую ванночку, как
согрели воду и,  наконец, осторожно  посадили  кошку  в  ванну.  Затем  Гиза
оставила  кошку  на  Фриду,  потому  что  пришел Шварцер, тот,  с которым К.
познакомился  в  первый  вечер,  поздоровался  с  К. отчасти смущенно  из-за
событий, случившихся в тот  вечер, а отчасти  -- весьма  презрительно, как и
полагалось здороваться со школьным служителем, после чего удалился с Гизой в
соседнюю комнату. Там они  до  сих  пор и сидели. В  трактире  "У  моста" К.
слышал, что Шварцер, хоть он  и  сын кастеляна,  давно поселился  в  Деревне
из-за любви  к  Гизе;  он  по  протекции  добился у общины  места  помощника
учителя,  но  выполнял он  свои обязанности, главным образом  присутствуя на
всех уроках  Гизы, причем либо сидел за  партой среди школьников, либо у ног
Гизы на  кафедре. Он никому не мешал, дети давным-давно к нему привыкли, что
было вполне понятно,  так как Шварцер  детей  не любил и не понимал, почти с
ними не разговаривал,  заменяя Гизу лишь на уроках гимнастики, а в остальном
довольствовался тем, что  дышал  одним воздухом с  Гизой,  ее  близостью, ее
теплом. Самым большим наслаждением для  него было  сидеть рядом  с  Гизой  и
править школьные  тетрадки. И сегодня они  занимались тем же. Шварцер принес
большую  стопку тетрадей  --  учитель отдавал  им и  свои,  --  и, пока было
светло, К. видел, как они работают за столиком у окна, сидя неподвижно, щека
к щеке. Теперь виднелось только мерцание двух свечей за  стеклом. Серьезная,
молчаливая любовь связывала этих двоих; тон задавала Гиза; хотя она сама при
всей тяжеловесности  своего  характера  иногда  могла  сорваться  и выйти из
границ, от других в другое время  она не потерпела  бы ничего  подобного,  и
Шварцер, живой и подвижный, должен  был подчиняться ей  --  медленно ходить,
медленно  говорить, подолгу молчать; но видно  было, что за это его сторицей
вознаграждает присутствие Гизы, ее  спокойная  простота.  Причем Гиза, может
быть, вовсе и не любила его, во всяком случае никакого ответа на этот вопрос
нельзя было  прочесть в ее круглых  серых, в полном смысле слова  немигающих
глазах,  где  как будто вращались  одни  зрачки. Видно было, что  она терпит
Шварцера без  возражений,  но  чести  быть  любимой сыном  кастеляна она  не
признавала и  спокойно  носила свое пышное, полное тело независимо от  того,
смотрел на нее Шварцер или  нет. Напротив, Шварцер ради нее  приносил себя в
жертву,  живя в Деревне;  посланцев  своего  отца, приходивших  за  ним,  он
выставлял  с  таким  возмущением,  словно  вызванное   их  приходом   беглое
напоминание  о  Замке и  о  сыновнем долге  уже  наносило  чувствительный  и
непоправимый урон его счастью. А ведь, в сущности, свободного времени у него
было  предостаточно, потому  что Гиза, в  общем, показывалась  ему  на глаза
только  во  время  уроков  и  проверки  тетрадей,  причем  не из какого-либо
расчета, а потому, что она любила свои  удобства и предпочитала одиночество,
чувствуя  себя   счастливее  всего,  когда   могла  дома  в  полной  свободе
растянуться на кушетке рядом  с кошкой, которая не мешала, потому  что почти
не  могла двигаться. И Шварцер большую часть дня шатался без дела, но  и это
было ему  по душе,  так  как  всегда  была  возможность --  и  он широко  ею
пользовался -- пойти на Л?венгассе, где жила Гиза, подняться до ее мансарды,
постоять   у  всегда  запертой  двери,  послушать  и  торопливо   удалиться,
установив, что в комнате неизменно  царит необъяснимая и полная  тишина. Все
же иногда --  но  только не при  Гизе --  последствия этого странного образа
жизни  сказывались  на  нем  в   нелепых  вспышках   внезапно  проснувшегося
чиновничьего   высокомерия,  хотя  и  весьма  неуместно  в  его   теперешнем
положении;  да  и  кончалось  это  обычно не  очень хорошо,  чему  и  К. был
свидетель.
     Удивительно было только то, что многие, во  всяком случае на  постоялом
дворе "У  моста", говорили о Шварцере с некоторым уважением, даже когда речь
шла  скорее  о   смешных,   чем   о  значительных   поступках,  причем   эта
уважительность распространялась и на  Гизу.  И  все же  было неправильно  со
стороны Шварцера думать, что  он как помощник учителя стоит много  выше, чем
К.,  -- такого преимущества  у  него вовсе  не было:  для учителей  в школе,
особенно  для  учителя  вроде  Шварцера,  школьный  сторож  --  очень важная
персона,  и  нельзя было безнаказанно пренебрегать  им, а  если  уж причиной
пренебрежения было  чье-то служебное положение,  то, во всяком случае,  надо
было дать возможность и другой  стороне  свободно проявлять свое  отношение.
При первом удобном  случае К. собирался это обдумать, а кроме того,  Шварцер
еще с первого вечера был перед ним виноват, и вина эта ничуть не уменьшалась
оттого,  что все  события следующих  дней,  в сущности, подтвердили  правоту
Шварцера в том,  как он принял К. Никак нельзя было забыть,  что этот прием,
может быть,  и задал тон  всему последующему.  Из-за Шварцера  все  внимание
властей уже с  первых минут было обращено  на К., когда  он, совсем чужой  в
Деревне,  без  знакомых,  без пристанища,  измученный дорогой,  беспомощный,
лежал там на соломенном тюфяке, беззащитный против нападок любых чиновников.
А ведь, пройди та ночь спокойно, все могло бы обойтись почти без огласки; во
всяком случае, о  К.  никто  ничего  не знал  бы,  никаких подозрений он  не
вызывал бы, и каждый, не  задумываясь,  приютил бы его у себя, как и всякого
другого путника; все  увидели бы, что он -- человек  полезный и надежный, об
этом заговорили бы в  округе,  и, наверно, он вскоре устроился бы где-нибудь
хотя  бы  батраком. Разумеется, власти  узнали бы об  этом.  Но тут была  бы
существенная разница: одно дело, когда  переполошили из-за  него среди  ночи
Центральную канцелярию  или того, кто  оказался  там у телефона, потребовали
немедленного  решения -- правда,  с  притворным  подобострастием,  но все же
достаточно  назойливо,  да  еще  через  Шварцера,  не  пользующегося  особым
благоволением верхов, а другое дело, если вместо всей этой суматохи К. пошел
бы на следующий день в приемные часы к  старосте, постучал бы, как положено,
представился бы в качестве  странника, который уже нашел пристанище у одного
из  местных жителей, и, возможно, завтра с  утра отправился бы в  путь, если
только, что  маловероятно, не нашел бы здесь работу --  разумеется, всего на
несколько  дней, дольше он оставаться ни в коем  случае не намерен. Примерно
так все обошлось бы, не будь  Шварцера. Администрация  занялась бы тогда его
делом,  но  спокойно,  по-деловому,  без  того, чтобы заинтересованное  лицо
проявляло нетерпение, что особенно  ей ненавистно.  Правда,  К. тут ни в чем
виноват  не был, вся вина лежала на Шварцере, но Шварцер был сыном кастеляна
и внешне держался  вполне  корректно,  значит, вина  падала на  К.  А  какой
смехотворный повод вызвал все это? Быть может, немилостивое настроение Гизы,
из-за  которого Шварцер без  сна шатался в  ту  ночь  и потом выместил  свои
неприятности на К.? С другой стороны,  однако, можно  было  сказать,  что К.
очень  многим обязан такому поведению Шварцера. Только благодаря этому стало
возможным то, чего К.  самостоятельно никогда  бы не достиг и  что со  своей
стороны вряд ли бы допустило начальство,  -- а  именно  то,  что К. с самого
начала  без  всяких  ухищрений,  лицом к лицу, установил  прямой  контакт  с
администрацией,  насколько  это вообще было  возможно. Однако выиграл он  от
этого немного,  правда, К. был избавлен от необходимости лгать и действовать
исподтишка, но  он становился почти беззащитным и, во всяком случае, лишался
какого бы то ни было  преимущества  в борьбе, так что он мог бы окончательно
прийти в  отчаяние,  если  бы не  сознался  себе, что между  ним и  властями
разница  в силах настолько чудовищна, что любой ложью и  хитростью, на какие
он  был  способен,  все  равно  изменить  эту  разницу  хоть  сколько-нибудь
существенно в свою пользу он никогда не смог  бы. Впрочем, эти мысли служили
К. только для самоутешения, Шварцер по-прежнему оставался у него в долгу, и,
может быть, повредив ему тогда, он теперь мог бы ему  помочь, а такая помощь
понадобится К. в любых мелочах, на первых же шагах -- вот и сейчас, когда  и
Варнава, по-видимому, снова от него отступился.
     Из-за  Фриды К. весь день не решался навести справки  у Варнавы в доме;
для того  чтобы не принимать его в комнате при Фриде, он все время работал в
саду, задержавшись там и  после работы в ожидании Варнавы, но тот не пришел.
Теперь оставалось  хоть на минутку зайти к его  сестрам, хотя  бы спросить с
порога и сразу вернуться назад.  И, воткнув лопату в снег, он побежал бегом.
Задыхаясь, он добежал до дома Варнавы, коротко  постучав, рванул дверь и, не
замечая, что делается в горнице,  спросил: "А Варнава все еще  не вернулся?"
-- и  только тогда увидел, что  Ольги нет,  а старики снова  сидят  в другом
конце у  стола  в  каком-то  оцепенении,  еще  не понимая, что  происходит у
дверей, они  только медленно повернули головы; Амалия,  лежавшая у печи  под
одеялами, при появлении К. испуганно привскочила  и,  схватившись  рукой  за
лоб, словно  старалась прийти  в  себя. Если  бы Ольга была дома, она  сразу
ответила бы  на вопрос и К.  смог  бы  тотчас же  уйти,  а  тут ему пришлось
подойти  к Амалии, протянуть ей  руку, которую она молча пожала, и попросить
ее  успокоить  встревоженных родителей,  удержать  их на  месте,  что она  и
сделала, бросив им несколько слов. К. узнал, что Ольга колет дрова во дворе,
Амалия  очень  устала  --  она не  сказала,  по  какой причине, --  и потому
прилегла, а Варнава хотя еще и не пришел, но скоро должен прийти, он никогда
не остается ночевать в Замке. К. поблагодарил за  сведения, теперь ему можно
уйти. Но Амалия спросила, не хочет ли  он подождать Ольгу, однако  у него, к
сожалению, не было времени. Тогда Амалия спросила, говорил ли он уже сегодня
с Ольгой; он с удивлением ответил  "нет" и спросил, хочет  ли Ольга сообщить
ему  что-нибудь особенное.  Амалия  с некоторым  раздражением  поджала губы,
молча кивнула  К., явно желая с ним попрощаться, и снова улеглась. Лежа, она
оглядела его,  словно  удивляясь, что он еще тут. Взгляд у нее был холодный,
ясный, неподвижный, как всегда; и направлен этот взгляд был не прямо  на то,
что  она  рассматривала,  но  скользил  чуть-чуть,  почти  незаметно, однако
достаточно  определенно  мимо того, на что она смотрела; это очень мешало, и
казалось,  что  причиной  тому  была  не   слабость,  не  застенчивость,  не
притворство,  а   постоянная,  вытесняющая   все   другие  чувства  тяга   к
одиночеству, которую она не скрывала. К. припомнил, что его как будто взгляд
ее удивил и в первый вечер,  более того,  все нехорошее впечатление, которое
на него тогда произвела эта семья, зависело  от взгляда Амалии, хотя в самом
этом взгляде  ничего плохого не было, он  только выражал гордость  и ясную в
своей откровенности отчужденность.  "Ты всегда  такая  грустная,  Амалия, --
сказал К. -- Что тебя мучает? Ты  можешь рассказать? Никогда я еще не  видел
такой  деревенской девушки. Только  сегодня, только сейчас мне это  пришло в
голову.  Ведь  ты  родом из  Деревни?  Ты  родилась  тут?"  Амалия  ответила
утвердительно, словно К.  задал ей  только последний вопрос, потом  сказала:
"Значит,  ты  все  же  подождешь  Ольгу?"  "Не  знаю,  зачем  ты  все  время
спрашиваешь одно и то же, -- сказал К. -- Остаться я не могу, меня дома ждет
невеста".
     Амалия  приподнялась  на локте -- о невесте  она ничего не слышала.  К.
назвал имя. Амалия ее  не знала. Она спросила, знает ли Ольга про обручение.
К.  думал, что знает, ведь Ольга видела его с  Фридой, и, кроме того,  такие
вести  быстро  распространяются по  Деревне.  Однако Амалия уверила его, что
Ольга ничего  не знает  и  что  она будет очень несчастна, потому  что  она,
кажется, влюблена в К. Открыто она об этом не говорила, потому что она очень
сдержанная, но  любовь  всегда  выдает себя  невзначай.  К. был  уверен, что
Амалия ошибается. Амалия улыбнулась, и эта улыбка, хоть и печальная, озарила
ее мрачно нахмуренное лицо, превратила молчание в слова, отчужденность  -- в
дружелюбие, словно открыв путь  к тайне, открыв какое-то скрытое  сокровище,
которое хотя и можно снова отнять, но уже не совсем. Амалия сказала, что она
не ошибается, больше  того, ей хорошо известно, что и К. питает склонность к
Ольге  и что, приходя  сюда  под  предлогом ожидания  каких-то  известий  от
Варнавы, он  на самом  деле  приходит  только ради  Ольги. Но  теперь, когда
Амалия все знает, он уже не должен себя ограничивать и может приходить чаще.
Только об этом она и хотела ему сказать. К. покачал головой  и напомнил, что
он  обручен. Но Амалия  вовсе  не хотела  вникать в историю  обручения,  тут
решающим было непосредственное ее восприятие -- ведь  К. пришел  к ним один;
она  только спросила,  где  К.  познакомился  с  той девицей --  он же всего
несколько дней живет в Деревне. К. рассказал  о вечере  в гостинице,  на что
Амалия  коротко заметила,  что она возражала против того, чтобы Ольга повела
его туда. И она призвала в свидетели саму Ольгу -- та вошла с вязанкой дров,
свежая, раскрасневшаяся от морозного воздуха, такая бодрая и сильная, словно
работа  возродила ее после  обычного тяжелого сидения в комнате. Она бросила
дрова, непринужденно  поздоровалась  с К.  и  сразу  спросила про  Фриду. К.
обменялся взглядом  с  Амалией, но та  как будто  не  хотела  сознаться, что
ошиблась.  Слегка задетый  таким отношением, К.  стал  рассказывать  о Фриде
гораздо  подробнее,  чем  собирался, описал, в  каких  трудных  условиях она
старается вести хозяйство в школе, и так забылся, торопясь все рассказать --
ведь он хотел поскорее  вернуться домой, --  что на прощание даже  пригласил
обеих сестер к себе  в гости. Конечно, он  тут же с перепугу запнулся,  в то
время  как  Амалия,  не дав  ему  вымолвить больше  ни слова,  заявила,  что
принимает приглашение; тут к ней невольно присоединилась и Ольга. Но мысль о
том,  что нужно  уйти  как можно скорее, неотступно  сверлила  К.,  ему было
неспокойно от  пристального взгляда Амалии, и потому  он решился, не  таясь,
сознаться,  что  пригласил  он  их  необдуманно, из личной  симпатии, но,  к
сожалению, должен это  отменить,  так  как  между  семьей  Варнавы и  Фридой
существует какая-то непонятная, но сильная  вражда. "Вовсе это не вражда, --
сказала  Амалия,  встав с  постели и отшвырнув одеяло,  -- и не  так  уж это
серьезно, просто она подлаживается к общему  мнению.  А теперь уходи,  иди к
своей невесте, я вижу, как ты торопишься. И не бойся, что мы придем в гости,
я с самого  начала говорила  об этом  в шутку, со зла. Но ты можешь ходить к
нам чаще, тебе никто не помешает,  а предлог у тебя найдется -- скажешь, что
ждешь вестей через Варнаву. А я тебе еще облегчу задачу, объяснив, что, если
Варнава даже  и  принесет для  тебя  какие-нибудь  известия, все равно он не
сможет прийти в школу, чтобы тебе их  передать. Не может он  столько бегать,
бедняга, придется тебе самому прийти сюда и справиться". К. еще  ни разу  не
слыхал, чтобы  Амалия так  много и  связно  говорила, да  и слова ее звучали
по-другому, было в них какое-то высокомерие, и это ощутил не только К., но и
Ольга, хотя она и привыкла к  сестре. Ольга  стояла  в стороне,  по-прежнему
неуклюже расставив  ноги и слегка сутулясь;  она не  спускала глаз с Амалии,
смотревшей только на  К.  "Но ты  ошибаешься,  --  сказал  К., -- ты  сильно
ошибаешься, считая, что для меня ожидание Варнавы -- только предлог. Уладить
отношения с  властями -- самое  главное,  да, в сущности, и единственное мое
желание. И в  этом мне должен помочь Варнава, на  него я  возлагаю почти все
надежды. Правда, один  раз он  уже очень разочаровал меня,  но тут  я больше
виноват, чем он,  потому что поначалу я  был  настолько сбит  с  толку,  что
решил,   будто  все  можно  уладить  просто  небольшой  прогулкой,  а  когда
выяснилось, как невозможно невозможное, я во всем обвинил его.  Это повлияло
на меня даже  в моем  суждении  о вашей семье,  о  вас. Все это  прошло, мне
кажется,  что я  и  вас  теперь  лучше  понял, и вы... --  К.  запнулся, ища
подходящее   слово,   но,  найдя  его  не   сразу,  удовольствовался  первым
попавшимся: --  Вы  как  будто гораздо  доброжелательнее, чем  другие жители
Деревни, насколько  мне пришлось  с ними сталкиваться. Но ты, Амалия,  опять
сбиваешь меня с толку, хоть для тебя служба твоего брата что-то и значит, но
его значение для меня  ты  преуменьшаешь. Может быть, ты не посвящена в дела
Варнавы, тогда  это  хорошо, но, может  быть, посвящена  -- а у  меня именно
такое впечатление, -- тогда это плохо, потому что тогда это значит, что твой
брат меня  обманывает".  "Успокойся, -- сказала Амалия.  -- Ни во  что  я не
посвящена, я ни за что не соглашусь, чтобы  меня посвящали в эти дела, ни за
что не соглашусь, даже ради тебя,  хотя я многое для  тебя  готова  сделать,
ведь, как  ты  сам  сказал, мы  люди  доброжелательные. Но  дела моего брата
только его и касаются, и знаю  я о них только то,  что случайно, против воли
где-нибудь  услышу.  Зато  Ольга может дать  тебе полный отчет,  он  ей  все
поверяет". Тут Амалия отошла, пошепталась с родителями и вышла на кухню; она
даже  не  попрощалась  с  К., словно  знала, что  ему придется  надолго  тут
остаться и прощаться с ним не надо.

--------                              Читать   дальше   ...    

***

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

***          Из произведений М.Хохлачёва 001 (21).jpg 

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 8 | Добавил: iwanserencky | Теги: Франц Кафка, писатель, литература, текст, Замок, книжный мир, прочесть НАДО, творчество, книги, Из загадок | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: