Главная » 2018 » Декабрь » 4 » Франц Кафка. Замок 016
18:42
Франц Кафка. Замок 016

***  

***   

17. Тайна Амалии


     "Суди сам, -- сказала Ольга. --  Впрочем, все  как  будто очень просто,
сразу и не понять, как  это может иметь такое большое значение. В Замке есть
один важный чиновник,  его зовут Сортини". "Слышал я о нем, --  сказал К. --
Он имел отношение  к моему вызову". "Не  думаю, -- сказала Ольга. -- Сортини
почти  никогда официально не выступает.  Не перепутал или  ты его с Сордини,
через  "д"?" "Ты права, -- сказал  К., -- то  был  Сордини". "Да, -- сказала
Ольга, -- Сордини  все знают, он один из самых  деятельных чиновников, о нем
много говорят. Сортини же, напротив, держится особняком, его никто не знает.
Года три назад, а то и больше, я видела его в первый и  в последний раз. Это
было  третьего  июля,  в  праздник пожарной  команды,  и  Замок  тоже принял
участие,  оттуда  прислали  в  подарок  новый  насос. Сортини,  как говорят,
отчасти  занимается  пожарными  делами  (впрочем,  может  быть,  он  кого-то
замещал, обычно чиновники замещают друг друга, поэтому так трудно определить
должность того  или другого).  Так  вот, Сортини принимал участие в передаче
насоса, ну, конечно, из Замка пришло много народу -- и чиновников и слуг, --
и Сортини, как можно было  ожидать от  человека с его  характером,  держался
совершенно в стороне. Он мал ростом, тщедушен,  сосредоточен на себе, но что
особенно бросалось в глаза тем, кто его вообще замечал, так это его морщины,
их  у него было множество, хотя  ему, наверное, было не больше сорока, и все
они шли веером со лба к носу, я никогда в жизни ничего  подобного не видела.
Ну вот, значит, наступил этот праздник. Мы с Амалией уже за несколько недель
радовались, переделали свои праздничные платья по-новому, особенно  красивое
платье  было у Амалии: белая  блузка, спереди вся  пышная, кружева на ней  в
несколько рядов, матушка отдала ей все свои кружева, я ей тогда позавидовала
и проплакала полночи. Только тогда хозяйка постоялого двора "У моста" пришла
посмотреть на  нас..." "Хозяйка "У моста"?" -- спросил  К. "Да,  --  сказала
Ольга, -- она тогда  очень  дружила с  нами, вот она и пришла, признала, что
Амалия  одета куда лучше меня, и,  чтобы меня успокоить,  одолжила  мне свои
бусы из  богемских гранатов. А когда  мы  уже были  готовы  и Амалия  стояла
передо  мной и все на  нее  залюбовались и  отец сказал:  "Наверное,  Амалия
сегодня найдет жениха!"  -- я вдруг, сама не знаю почему, сняла с себя бусы,
мою  гордость, и уже без всякой  зависти  надела на  Амалию.  Я преклонялась
перед ее  победой  и считала,  что все должны перед ней преклоняться;  может
быть, всех нас поразило, что она выглядит совсем не так, как всегда, ведь, в
сущности,  красивой ее назвать  нельзя, но сумрачный взгляд, сохранившийся у
нее с тех пор, витал где-то  высоко над нами  и невольно заставлял и в самом
деле чуть ли  не преклоняться перед ней. Это заметили  все,  даже Лаземан  с
женой, которые пришли за  нами".  "Лаземан?" -- переспросил К. "Да, Лаземан,
-- сказала Ольга. -- Ведь  мы  были окружены почетом, и  праздник, например,
без нас никак не  мог бы начаться, потому  что отец был третьим инструктором
пожарной команды". "Неужели отец  тогда был еще настолько бодр?"  -- спросил
К.  "Отец?  --  переспросила Ольга, словно не понимая. -- Да  ведь три  года
назад он был сравнительно  молодым человеком -- например, во  время пожара в
гостинице  он  вынес  бегом  на  спине  одного  чиновника,  Галатера, весьма
тяжелого человека. Я сама была при этом, правда, настоящего  пожара не было,
только  сухие дрова  у печки  занялись  и  задымили, но Галатер перепугался,
закричал  из  окна: "Помогите!",  приехали  пожарные,  и отцу  пришлось  его
вынести, хотя огонь уже потушили. Но Галатер  -- весьма неподвижный мужчина,
и  в  таких  случаях  ему  приходилось  соблюдать  осторожность.  Все  это я
рассказываю только из-за отца, но с тех пор прошло не больше трех лет,  а ты
посмотри,  каким  теперь он  стал".  Только тут К.  увидел,  что Амалия  уже
вернулась  в  комнату,  но она  была  далеко,  около  стола родителей, и там
кормила мать с ложки -- та из-за ревматизма  не  могла шевелить  руками -- и
при этом уговаривала отца потерпеть с едой, сейчас она и к  нему подойдет  и
его тоже  накормит. Но отец,  не обращая внимания на ее уговоры, с жадностью
старался подобраться к  супу,  и, пересиливая  свою слабость, он то пробовал
хлебать суп ложкой, то пить его прямо из тарелки и сердито ворчал, когда ему
ни то ни другое не удавалось: суп выливался, пока он подносил ложку  ко рту,
а в суп попадали  лишь  его свисающие усы и  брызги летели  во все  стороны,
только не ему в рот. "И до этого его довели за три года?" -- спросил К., все
еще испытывая  к  старикам  и ко всему,  что  было  у  стола, не  жалость, а
отвращение. "Да,  за три года,  -- сказала Ольга, -- вернее, за те несколько
часов,  что  длился праздник. Праздник шел на  лугу, близ  Деревни, у ручья;
когда мы пришли, была уже страшная давка, собралось много народу из соседних
деревень,  от шума кружилась  голова. Сначала, конечно, отец  подвел  нас  к
новому  насосу, он  засмеялся  от  радости,  когда увидел  его, так  он  был
счастлив, что  прислали новый  насос, он стал его ощупывать  и объяснять нам
его устройство, сердился, если другие  вмешивались и перебивали его, а когда
ему хотелось  показать нам что-то под насосом, он заставлял нас нагибаться и
чуть ли  не залезать  вниз, он  даже отшлепал Варнаву, когда тот не  захотел
лезть туда. Только Амалия никакого  внимания на  этот насос не обращала, она
стояла  в своем красивом платье  не  двигаясь,  и никто не  смел  сделать ей
замечание, иногда я подбегала к ней, брала ее под руку, но она молчала. Я до
сих  пор никак не  могу понять, почему  вышло  так,  что  мы долго стояли  у
насоса, и, только когда  отец наконец  отошел, мы увидели Сортини, хотя  он,
очевидно, все это время стоял позади насоса,  прислонясь к рукоятке. Правда,
вокруг  был  ужасный  шум,  и  не  просто  такой,  какой  всегда  бывает  на
праздниках. Дело в  том,  что из Замка прислали в  подарок пожарникам  еще и
несколько духовых инструментов, совсем особенных, из таких труб даже ребенок
без  малейших усилий может  извлекать самые  дикие звуки, услышишь  их --  и
кажется, что нагрянули турки, и привыкнуть к этой музыке было немыслимо, при
каждом  звуке так  и вздрагиваешь. И  оттого, что трубы  были новые, каждому
хотелось  их  попробовать, а  раз  это  был  народный  праздник, то  всем  и
разрешали  в них дуть.  Вокруг нас теснилось несколько таких трубачей, может
быть, их привлекла Амалия, собраться с мыслями было просто невозможно, а тут
еще  отец  приказывал  внимательно  осматривать  насос,  оттого  и  Сортини,
которого мы раньше и не  знали, так  долго оставался  для  нас незамеченным.
"Вон стоит  Сортини", -- шепнул  наконец отцу  Лаземан, я стояла рядом. Отец
низко поклонился  и сделал  нам знак -- поклониться Сортини.  Отец хотя и не
знал  его  раньше,  но глубоко  уважал как  знатока  пожарного дела  и часто
говорил об этом дома, потому для  нас было  большой неожиданностью и большим
событием, что мы вдруг увидали живого Сортини. Но  Сортини не обратил на нас
внимания  -- не по личной прихоти,  а как все чиновники, он выказывал полное
безразличие к людям. Кроме того, он  очень  устал, и только  служебный  долг
удерживал его  тут, внизу; иным  представительство бывает в тягость, но  это
вовсе  не значит, что они -- из самых плохих чиновников;  другие чиновники и
слуги, раз  они  пришли  сюда, смешиваются с толпой, с  народом, но  Сортини
стоял у  насоса,  и  всякого, кто  пытался подойти  к  нему  с  какой-нибудь
просьбой или лестью, он  отпугивал своим  молчанием. Поэтому он нас  заметил
еще позже, чем мы его. И только когда мы почтительно поклонились и отец стал
извиняться за нас, он посмотрел на нас, взглянул на всех по очереди усталыми
глазами; казалось, он вздыхает оттого,  что мы подходим друг за другом, пока
его  взгляд не остановился на Амалии, на которую ему пришлось поднять глаза,
потому  что  она  куда выше  его.  Тут он опешил, перескочил  через рукоятку
насоса, чтобы подойти поближе  к Амалии, и мы, не разобрав, в чем дело, все,
во главе с отцом, двинулись было ему  навстречу, но он остановил нас, подняв
руку, а  потом махнул, чтобы мы уходили. Вот и все. Мы стали ужасно дразнить
Амалию,  что она наконец нашла жениха, и очень веселились весь  день, ничего
не подозревая.  Но Амалия  стала молчаливее, чем обычно. "Видно, она  по уши
влюбилась  в Сортини", --  сказал Брунсвик; ведь он человек грубый  и  таких
людей, как Амалия, никак не понимает; но на этот раз нам показалось,  что он
почти прав, вообще мы весь день дурачились, и  все, даже Амалия, были словно
оглушены сладким  вином  из  Замка, когда за  полночь  вернулись  домой". "А
Сортини?" -- спросил К.  "Да, Сортини, --  сказала Ольга. -- Несколько раз я
видела Сортини мимоходом, во  время праздника,  он сидел на рукоятке насоса,
скрестив руки на груди,  и  не  двигался, пока за  ним  не приехал экипаж из
Замка.  Даже  на  маневры  пожарных он не пошел, а  наш  отец,  надеясь, что
Сортини  на  него  смотрит, превзошел  всех мужчин  своего  возраста". "И вы
больше о нем ничего не слышали? -- спросил К. -- Ведь ты, кажется, очень его
почитаешь?" "Да, почитаю, -- сказала Ольга, -- а услыхали мы о нем скоро. На
следующее утро  нас, с  похмелья, разбудил крик Амалии, все тут  же  заснули
снова,  только я проснулась окончательно и подбежала к Амалии. Она  стояла у
окна, держа  в руках письмо -- его подал  через окошко какой-то  мужчина, он
ждал ответа. Амалия уже прочла письмо -- оно было короткое  -- и держала его
в опущенной руке; я всегда любила  ее, когда видела такой усталой!  Я встала
на колени и  прочла  письмо. И только  я успела  его  прочесть,  как Амалия,
взглянув на  меня,  подняла  руку с  письмом,  но не смогла  заставить  себя
перечитать его  и  разорвала на клочки, бросила в лицо  мужчине, ждавшему за
окном, и  захлопнула окошко. Это  утро  оказалось  решающим.  Я  называю его
решающим, хотя весь  предыдущий  день,  каждая  его  минута  были  не  менее
решающими". "А что было в письме?" -- спросил К. "Да я же еще об этом ничего
не сказала, -- ответила Ольга, -- письмо было от Сортини, адресовано девушке
с гранатовыми бусами. Передать содержание  я не в силах. Это было требование
явиться к нему в гостиницу, причем Амалия должна была идти  туда немедленно,
так как через  полчаса Сортини уезжал. Письмо было написано в самых  гнусных
выражениях,  я  таких никогда и не  слыхала и поняла их  лишь наполовину, по
догадке.  Кто не знал  Амалии,  тот, наверно, счел бы  обесчещенной девушку,
которой смеют так писать, даже если бы  до нее  никто и не  дотрагивался.  И
письмо было не любовное, без единого ласкового слова, наоборот, Сортини явно
злился, что встреча с Амалией так его задела, оторвала  от его обязанностей.
Мы потом сообразили,  что  Сортини, вероятно,  хотел уже  с вечера  уехать в
Замок и только из-за Амалии остался в Деревне, а утром,  рассердившись,  что
ему и за  ночь не  удалось  забыть  Амалию,  написал ей письмо. Такое письмо
возмутило бы любую девушку, даже самую  хладнокровную, но потом, быть может,
другую,  не похожую  на Амалию, одолел  бы страх из-за гневного, угрожающего
тона письма, а  вот  у Амалии оно  вызвало только  возмущение, страха она не
знает --  ни за  себя, ни за других. И  когда я снова  забралась в  кровать,
повторяя про себя отрывок фразы, которой  кончалось письмо:  "... и чтобы ты
немедленно явилась, не то..." -- Амалия  все  стояла у окна и выглядывала во
двор,  словно ждала  других посланцев и готова была со всеми  обойтись как с
первым".  "Так вот  они  какие,  чиновники, -- нерешительно  сказал  К.,  --
значит,  есть среди них  и  такие  экземпляры. А что  же сделал  твой  отец?
Надеюсь, он пожаловался на Сортини  в соответствующие инстанции, если только
он не предпочел более короткий и верный путь --  прямо пойти в гостиницу. Но
самое отвратительное во всей этой истории  совсем не  обида, которую нанесли
Амалии, обиду легко исправить,  не понимаю, почему ты именно  этому придаешь
такое  преувеличенное  значение; почему  это Сортини  навек  опозорил Амалию
своим  письмом, а  гак  можно  подумать  по  твоему  рассказу,  но ведь  это
совершенно  нелепо, и  вовсе  не  трудно  было  добиться для  Амалии полного
удовлетворения, и  через  два-три  дня вся  история  была бы забыта; Сортини
вовсе  не  Амалию опозорил,  а себя самого. И меня  пугает  именно  Сортини,
пугает самая возможность такого злоупотребления властью. То, что не  удалось
в этом случае, потому что было высказано слишком ясно и  отчетливо и нашло у
Амалии  решительный  отпор,  то  в  тысяче  других случаев, при других менее
благоприятных обстоятельствах, могло бы вполне удаться, причем незаметно для
всех, даже для пострадавшей".
     "Тише,  -- сказала Ольга, -- Амалия сюда смотрит". Амалия уже накормила
родителей и теперь стала  раздевать  мать; она только что развязала ей юбку,
закинула руки матери себе на шею, слегка приподняла  ее, сняла с нее  юбку и
осторожно  посадила  на  место.  Отец,  всегда  недовольный  тем,  что  мать
обслуживали раньше,  чем  его, --  конечно, потому, что  мать  была  гораздо
беспомощнее его, -- попытался раздеться сам, очевидно намереваясь попрекнуть
дочь за ее воображаемую медлительность, но, хотя он начал с самого легкого и
второстепенного,  ему никак не  удавалось снять  громадные  ночные туфли,  в
которых болтались  его  ступни; хрипя и задыхаясь,  он  наконец отказался от
всяких попыток и снова застыл в своем кресле.
     "Самого  важного ты не понимаешь, --  сказала Ольга,  -- может быть,  в
остальном ты прав, но самое важное то, что Амалия не пошла в  гостиницу; то,
как она обошлась  с посыльным, еще  сошло бы, это можно  было бы  замять, но
тем, что она не пошла, она навлекла проклятие на нашу семью, а при этом и ее
обращение с  посланцем  сочли  непростительным, более того,  официально  это
обвинение и  было выдвинуто  на  первый  план". "Как! -- крикнул К. и  сразу
понизил  голос, когда Ольга умоляюще подняла руку. -- Уж не хочешь ли ты, ее
сестра,  сказать, что Амалия должна была послушаться  Сортини и  побежать  к
нему  в  гостиницу?"  "Нет, -- сказала  Ольга, --  упаси меня  бог от такого
подозрения, как  ты  мог даже подумать?  Я не знаю человека, который во всех
своих поступках  был  бы более прав, чем Амалия. Правда, если бы она пошла в
гостиницу, я бы и тут  оправдала ее, но то, что она туда не пошла,  я считаю
ее геройством. Но  насчет  себя скажу  тебе  откровенно: если бы я  получила
такое письмо, я пошла бы туда непременно.  Я не вынесла бы страха перед тем,
что мне грозило, это могла только Амалия. Однако выходов было много: другая,
например, нарядилась бы, потратила на это какое-то время, потом  отправилась
бы в гостиницу,  а  там узнала, что Сортини уже уехал,  -- ведь могло быть и
так, что,  отослав письмо, он тут же  и уехал, это вполне возможно, у господ
настроение  переменчивое. Но  Амалия поступила иначе, совсем не так, слишком
сильно ее обидели, оттого она  и ответила без раздумья. Но если  бы она  для
видимости  послушалась и перешагнула бы тогда порог гостиницы, то можно было
избежать, отвести все обвинения, тут у нас есть умнейшие адвокаты, они умеют
любую мелочь  употребить на  пользу,  но  ведь  в  этом  случае  даже  такой
благоприятной  мелочи не  было.  Напротив,  тут  было  и неуважение к письму
Сортини, и оскорбление посыльного". "Но при чем  тут какие-то обвинения, при
чем тут адвокаты?  Неужто  из-за преступного поведения Сортини можно было  в
чем-то  обвинить Амалию?" "Конечно, можно, -- сказала Ольга.  -- Разумеется,
не по суду, да и наказать ее непосредственно не наказывали, но  все же и ее,
и всю нашу семью наказали другим способом, а насколько это наказание сурово,
ты,   наверно,   уже   стал   понимать.   Тебе  это  кажется  чудовищным   и
несправедливым, но так во всей Деревне считаешь только ты единственный,  для
нас такое мнение очень благоприятно, оно бы нас очень  утешало, если  бы  не
покоилось на  явных  заблуждениях. Это я могу  легко  доказать тебе, извини,
если при этом я заговорю о Фриде, но между Фридой и Кламмом тоже вышла -- не
считая  конечного результата  -- очень похожая  история,  совсем  как  между
Амалией  и Сортини, однако ты,  хотя сначала и перепугался, теперь считаешь,
что все  правильно. И это  не значит,  что ты  ко всему привык,  нельзя  так
отупеть,  чтобы  ко  всему   привыкнуть.   Производя   оценку,   ты   просто
отказываешься от  прежних ошибок". "Нет, Ольга, -- сказал  К. -- Не понимаю,
зачем ты втягиваешь Фриду  в  это дело, там случай  совсем другой, перестань
путать  такие разные вещи  и  рассказывай  дальше". "Прошу тебя, --  сказала
Ольга, --  не  обижайся, если я буду  настаивать  на  сравнении, ты все  еще
заблуждаешься, и по отношению к Фриде тоже, когда думаешь, что надо защищать
ее,  не позволяя никаких  сопоставлений. Да ее и защищать  не приходится, ее
надо хвалить. И если я сравниваю эти два случая, то вовсе не говорю, что они
похожи,  они  все равно что черное и белое, и белое тут  --  Фрица. В худшем
случае  над Фридой можно  посмеяться -- я  сама тогда, в  пивном  зале,  так
невоспитанно смеялась и  потом об этом жалела, впрочем,  тут у нас  если кто
смеется,  значит, злорадствует  или  завидует,  но  все  же  нар  ней  можно
посмеяться. Но  Амалию -- если ты  только с  ней кровно  не  связан -- можно
только  презирать.  Потому-то оба случая хоть и разные, как ты говоришь,  но
вместе с тем они и  похожи". "Нет, они не похожи, --  сказал К.,  недовольно
покачав головой.  -- Оставь ты Фриду в покое. Фрида не получала таких  милых
писулек, как Амалия от  Сортини, и Фрида по-настоящему  любила Кламма, а кто
не верит, пусть спросит у нее самой, она  его и сейчас любит". "Да разве это
большая разница? -- спросила Ольга. --  Неужели,  по-твоему,  Кламм  не  мог
написать  Фриде такое  же  письмо?  Когда  эти господа  отрываются  от своих
письменных  столов,  они  все  становятся такими, им  никак не приладиться к
жизни, они тогда могут в рассеянности и нагрубить, правда не все, но многие.
Может быть, письмо к Амалии он набрасывал рассеянно, совершенно не размышляя
над тем, что выходило на бумаге. Откуда нам знать мысли господ? Разве ты сам
не  слышал или тебе  не  рассказывали, каким  тоном  Кламм  разговаривает  с
Фридой? Всем известно, какой Кламм грубиян, говорят, что он  часами молчит и
вдруг скажет такую грубость, что оторопь берет. Про Сортини ничего такого не
известно, потому что он сам никому не известен.  В сущности, про него только
то и знают, что его имя похоже на  имя Сордини, и, если бы не это сходство в
именах, его  вообще никто не знал бы. Да и как специалиста по пожарному делу
его, наверно, тоже путают с  Сордини,  тот и есть настоящий специалист и сам
пользуется  сходством их  имен, чтобы свалить  на  Сортини представительские
обязанности, а  самому  спокойно  работать. А  когда  у такого неопытного  в
обыденной жизни человека, как Сортини, вдруг вспыхивает любовь к деревенской
девушке,  чувство,  конечно,  принимает  иную  форму,  чем  когда влюбляется
какой-нибудь столяр-подмастерье.  И кроме  того,  надо  помнить,  что  между
чиновником и дочкой сапожника  -- огромная пропасть и через  нее надо как-то
перебросить мост, вот Сортини и пытался сделать это по-своему, другой, может
быть, поступил бы иначе. Правда, считается, что мы все принадлежим Замку,  и
никакой пропасти  нет,  и никаких  мостов  строить  не  надо; может  быть, в
обычных  условиях это  и  так,  но,  к  сожалению,  у нас  была  возможность
убедиться,  что, когда с этим  столкнешься,  все  обстоит  иначе.  Во всяком
случае, теперь тебе поведение  Сортини  должно стать понятнее и  не казаться
таким уж  чудовищным, да это и на самом деле так; по сравнению с  поведением
Кламма  все куда  понятнее,  а заинтересованному лицу  перенести его гораздо
легче. Если Кламм напишет самое  нежное  письмо, оно  будет  неприятней, чем
самое грубое письмо  Сортини. Пойми  меня правильно, ведь я не смею судить о
Кламме, я только их сравниваю  оттого, что ты противишься всякому сравнению.
Ведь Кламм  --  командир над женщинами,  он  приказывает то одной, то другой
явиться  к нему,  никого  долго  не терпит,  и  как  приказал  явиться,  так
приказывает и убраться.  Ах,  да Кламм и труда себе не даст писать письма. И
неужто по сравнению  с этим тебе еще кажется чудовищным, когда такой живущий
в  полном уединении человек, как  Сортини, чье  отношение  к женщинам вообще
никому  не  известно, вдруг  садится и своим  красивым чиновничьим  почерком
пишет письмо,  хотя  и отвратительное. А если  доказано, что Кламм ничуть не
лучше  Сортини,  а,   скорее,  наоборот,  так  неужели  любовь  Фриды  может
что-нибудь изменить в пользу Кламма? Поверь, отношение женщин  к  чиновникам
определить  очень  трудно  или,  вернее,  всегда очень  легко. В  любви  тут
недостатка  нет.  Несчастной любви у  чиновников не  бывает. Поэтому  ничего
похвального  нет,  если про девушку скажут -- и я говорю далеко не только  о
Фриде, -- что она отдалась чиновнику только потому, что любила его. Да,  она
его любила и отдалась  ему, так оно и было, но хвалигь ее за  это нечего. Но
Амалия-то не  любила Сортини, скажешь ты. Ну  да, она его не любила, а может
быть, и любила, кто  разберет. Даже  она  сама не разберется. Как  она может
решить, любила она или нет, когда она сразу  его так оттолкнула, как еще  ни
одного чиновника никогда не отталкивали?  Варнава говорит, что ее  и  сейчас
иногда дрожь  берет,  стоит ей  вспомнить, как она  тогда, три  года  назад,
захлопнула окошко. И это правда, вот почему ее ни о  чем  нельзя спрашивать.
Она покончила с Сортини и больше ничего не знает, а любит она его или нет --
ей  неизвестно.  Но  мы-то  все  знаем,  что  женщины  не  могут  не  любить
чиновников, когда  те  вдруг обратят на  них внимание; более  того, они  уже
любят чиновников заранее,  хоть и пытаются отнекиваться,  а ведь  Сортини не
только обратил  внимание  на  Амалию  --  он даже  перепрыгнул через рукоять
насоса ногами,  онемевшими от сидения за письменным  столом, он  перепрыгнул
через  рукоять!  Но,  как ты  сказал,  Амалия  --  исключение.  Да,  она это
подтвердила, когда отказалась  пойти к Сортини. Уж это ли не исключение?  Но
если бы она, кроме того, и не любила Сортини,  то тут исключение стало бы из
ряда вон  выходящим, это и понять было бы невозможно. Конечно, в тот день на
нас нашло  какое-то  затмение,  но и тогда,  словно в  тумане, мы как  будто
углядели  в Амалии  какую-то влюбленность,  и это показывает,  что  мы  хоть
немного, но соображаем.  И если  теперь все  сопоставить,  какая  же разница
останется между Амалией и Фридой? Только та, что Фрида сделала то,  от  чего
Амалия отказалась". "Возможно, -- сказал К., -- но для меня главная  разница
в том, что Фрида -- моя невеста, Амалия же в основном интересует меня только
потому, что приходится  сестрой Варнаве, посыльному из Замка,  и судьба  ее,
быть может,  связана  со службой Варнавы. Если бы какой-то чиновник нанес ей
такую вопиющую обиду, как мне сначала показалось по твоему рассказу, меня бы
это очень затронуло, но и то больше как общественное явление, чем как личная
обида  Амалии.  Но  теперь,  по  твоему  же   рассказу,  картина  совершенно
изменилась, правда не совсем для меня понятным образом. Тебе как рассказчику
я доверяю и потому охотно готов  совсем  пренебречь этой историей, тем более
что  я не пожарник и  меня  Сортини  никак  не  касается.  А вот Фрида  меня
касается, потому мне и странно,  что ты, кому я так доверял  и  всегда готов
доверять,  все  время  какими-то  косвенными  путями,  ссылаясь  на  Амалию,
пытаешься нападать на Фриду, вызвать  во мне подозрения. Не хочу думать, что
ты это  делаешь  с  умыслом,  тем  более со  злым  умыслом, иначе  мне давно
следовало   бы  уйти.  Нет,   тут  у  тебя   никакого  умысла   нет,  просто
обстоятельства тебя к этому вынуждают: из любви к Амалии ты хочешь возвысить
ее, вознести  над всеми  женщинами,  а  так как для этого ты  в самой Амалии
ничего  особо  похвального  найти не  можешь,  то выручаешь  себя  тем,  что
принижаешь других женщин. Поступила Амалия всем на  удивление, но чем больше
ты об  этом поступке рассказываешь, тем труднее  решить,  значителен он  или
ничтожен, умен или глуп, героичен  или труслив,  потому что Амалия глубоко в
душе затаила причину своего поступка, никому у нее ничего не выведать. Фрида
же, напротив,  ничего удивительного не сделала, она  только последовала зову
сердца, что ясно всякому, кто подойдет к ее поступку доброжелательно, каждый
может это проверить,  сплетням  тут места нет. Но я-то  не  желаю ни унижать
Амалию,  ни  защищать  Фриду, я  только хочу тебе разъяснить, каковы  наши с
Фридой  отношения и  почему  всякое нападение на  Фриду, всякая угроза Фриде
угрожает  и моему существованию. Я прибыл  сюда  по доброй воле и  по доброй
воле тут остался, но все, что произошло за это время, и особенно мои виды на
будущее -- хотя они  и туманны,  но имеются, --  всему этому я обязан Фриде,
чего и оспаривать никак нельзя. Меня, правда, приняли в  качестве землемера,
но все это одна  видимость, со мной ведут игру, меня гонят из всех домов, со
мной и сегодня ведут  игру,  но насколько теперь это делается обстоятельнее,
видимо, я  для них стал чем-то  более значительным, а это уже что-то значит,
теперь  у меня  есть  хоть  и невзрачный,  но все же дом, служба,  настоящая
работа,  есть невеста, она  берет на  себя часть  моих обязанностей, когда я
занят другими делами, я на  ней собираюсь жениться, стать  членом  общины, у
меня  кроме  служебных  отношений  есть  и  личная,  правда  до  сих пор  не
использованная, связь с Кламмом. Разве этого мало? А когда я прихожу  к вам,
кого  вы  приветствуете? Кому  рассказываете историю своей семьи? От кого ты
ждешь возможности, пусть мизерной, пусть маловероятной, возможности получить
какую-нибудь  помощь?  Уж  конечно,  не  от  меня,  того  самого  землемера,
которого, например, еще неделю тому назад  Лаземан и Брунсвик силой вынудили
покинуть  их  дом,  нет,  ты надеешься  на помощь  человека,  который уже  в
состоянии  что-то сделать, а этим я обязан Фриде, Фриде настолько  скромной,
что попробуй спроси ее, так ли это, и она наверняка скажет, что знать ничего
не знает. И все же выходит, что Фрида в своем неведении больше сделала,  чем
Амалия при всей своей гордости: видишь ли, мне  кажется, что помощи ты ищешь
для Амалии. И у кого же? Да, в сущности, разве не у той же Фриды?" "Неужто я
так нехорошо говорила о Фриде? -- сказала Ольга. -- Я вовсе этого не хотела,
думаю, что и не говорила, хотя все возможно, ведь положение у нас такое, что
мы со всем светом  в  раздоре,  а начнешь жаловаться --  и тебя заносит  бог
знает куда.  Конечно, ты и в этом прав, теперь между  нами и Фридой огромная
разница,  и  ты правильно подчеркнул  это еще  раз. Три года  назад мы  были
дочками  бюргера, а Фрида  -- сиротой,  служанкой  в трактире,  мы проходили
мимо, даже не  глядя на нее;  конечно,  мы вели себя слишком высокомерно, но
так нас  воспитали.  Однако в тот вечер,  в гостинице, ты  уж  мог заметить,
какие теперь  сложились отношения: Фрида  с хлыстом в руках, а я  -- в толпе
слуг. Но дело обстоит еще хуже. Фрида может нас презирать, это соответствует
ее положению, это вызвано теперешними обстоятельствами. Но кто нас только не
презирает? Те, кто решает  презирать  нас, сразу попадают в высшее общество.
Знаешь ли ты преемницу Фриды? Ее зовут Пепи.  Только позавчера  вечером  я с
ней  познакомилась,  раньше  она служила  горничной. Так вот, она  превзошла
Фриду в презрении ко мне. Она увидела в окно, что я иду за пивом, побежала к
двери и заперлась на ключ, мне пришлось долго просить ее, обещать  ей ленту,
которой  я завязываю косу,  пока она наконец  не открыла мне.  А  когда я ей
отдала  эту ленту,  она  швырнула ее  в угол.  Что ж, пусть  презирает меня,
все-таки я  как-то завишу от ее хорошего отношения  и она работает  в буфете
гостиницы, правда только временно, нет в ней  тех качеств, которые нужны для
постоянной  службы. Достаточно послушать,  как  хозяин  разговаривает с этой
Пепи, и сравнить, как он разговаривал с  Фридой. Но это вовсе не мешает Пепи
презирать Амалию,  ту  Амалию, от одного  взгляда которой  эта самая Пепи со
всеми своими косичками и бантиками вылетела бы из комнаты во сто раз скорей,
чем ее могли бы унести ее  толстые ноги. А какую возмутительную болтовню про
Амалию мне пришлось снова выслушать от нее вчера вечером, пока посетители не
вступились за меня, хоть и вступились они так, как  ты тогда вечером видел".
"До чего  ты  напугана, --  сказал К.  -- Ведь я  только  поставил  Фриду на
подобающее ей  место, но  вовсе  не собирался  вас  принижать,  как  ты себе
представляешь.  Конечно, и я  чувствую в  вашей  семье что-то необычное,  но
почему это может стать  поводом  к презрению -- я не понимаю".  "Ах,  К., --
сказала  Ольга, -- боюсь, что  ты еще поймешь почему. Неужели тебе  никак не
понятно,  что поступок  Амалии был  причиной  того,  что все стали презирать
нас?"  "Это было  бы слишком  странно,  --  сказал К. --  Можно  восхищаться
Амалией  или осуждать  ее,  но  презирать? А если  даже  по  непонятным  мне
причинам  Амалию   действительно  презирают,  то  почему  же  это  презрение
распространяется на всех вас,  на вашу ни  в чем  не повинную семью? То, что
тебя, например, презирает Пепи, -- просто безобразие, и, если я когда-нибудь
попаду в ту гостиницу, я ее проучу!" "Нелегкая была бы у тебя работа, К., --
сказала Ольга,  --  если бы ты взялся переубеждать всех, кто нас  презирает,
ведь все исходит из Замка. Мне хорошо помнится утро следующего дня. Брунсвик
-- он  тогда  был у нас подмастерьем -- пришел, как  всегда, отец выдал  ему
работу и отправил его домой, и  все сели завтракать,  мы с Амалией тоже, нам
было весело, отец, не умолкая, рассказывал  о  празднике, у него были всякие
планы насчет пожарной  дружины,  ведь в  Замке  своя  пожарная дружина,  они
прислали на этот праздник и  свою команду, с ними вели всякие  переговоры, а
господа,  присутствовавшие там,  видели учения нашей команды и  очень лестно
отозвались  о ней,  сравнивали  с выступлением команды из Замка, и сравнение
было в нашу пользу,  начался разговор о  реорганизации команды из Замка,  им
понадобились бы инструкторы  из Деревни, тут речь  пошла о нескольких людях,
но  отец понадеялся, что выбор падет на него. Об этом он и рассказывал, и по
своей добродушной привычке  -- рассиживаться за столом -- он сидел, раскинув
руки, обхватив стол за всю ширь, и, когда он подымал  глаза к окну и смотрел
в небо,  лицо  у него было такое  молодое, такое радостное и полное надежды,
каким мне  с тех  пор  уже  не  суждено было  видеть  его.  И тут  Амалия  с
непривычной  для  нее   сосредоточенностью  сказала,  что  господским  речам
особенно  доверять  не  стоит,  в  подобных  обстоятельствах  господа  любят
говорить что-нибудь  приятное, но  все  это  имеет мало значения  или  вовсе
ничего  не значит, они только скажут и тут же забудут  навсегда,  правда,  в
следующий  раз можно  попасться на эту  же приманку. Мать запретила ей такие
разговоры, отец  посмеялся над  ее скороспелыми  мудрствованиями,  но  вдруг
запнулся, казалось, он что-то ищет, словно вдруг чего-то хватился, но тут же
вспомнил: Брунсвик  ему рассказывал про  какого-то посыльного,  про какое-то
разорванное  письмо,  и  отец спросил,  знаем  ли  мы  об  этом,  и кого это
касается, и что произошло. Мы промолчали. Варнава -- он тогда был проказлив,
как молодой барашек,  -- сказал  что-то совершенно глупое  или  дерзкое,  мы
заговорили о другом, и все позабылось".

--------                           Читать   дальше   ...    

***

 

***...Замок 01... Из загадок книжного мира

***  Замок 02  

***    Замок 03 

***   Замок 04

***     Замок 05 

***        Замок 06 

***   Замок 07 

***   Замок 08

***            Замок 09  

***    Замок 010 

***          Замок 011

***   Замок 012 

***         Замок 013

***   Замок 014 

***      Замок 015

***      Замок 016

***    Замок 017

***         Замок 018 

***          Замок 019

***    Замок 020

***           Замок 021 

***    Замок 022 

***    Замок 023

***    Замок 024

***       Замок 025

***    На чужой планете.jpg     Удачное прибытие ... .jpg У Соляриса.jpg    На празднике Преодоления ...

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 6 | Добавил: iwanserencky | Теги: литература, прочесть НАДО, текст, творчество, писатель, Замок, Франц Кафка, книжный мир, Из загадок, книги | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: