Главная » 2021 » Февраль » 14 » Поднятая целина.Михаил Шолохов . 021
05:49
Поднятая целина.Михаил Шолохов . 021

***

***

***

***

39

   Еще во  время  сева  Лушка  Нагульнова,  разведенная  жена  и  веселая,
беспутная бабенка, стала работать в поле. Ее определили в третью  бригаду,
и она с охотой поселилась в бригадной будке.  Днем  работала  погонычем  в
упряге Афанасия Краснокутова, а  ночью  возле  красной  полевой  будки,  в
которой она жила, до самой зари звенела балалайка, вздыхали басы  и  тонко
выговаривали нижние лады двухрядки, парни и девки плясали и пели;  а  всем
этим развеселым гульбищем руководила Лушка.
   Мир для нее всегда был светел и прост. Ни единой морщинки озабоченности
или тревоги не было на бездумном  Лушкином  лице.  Сквозь  жизнь  шла  она
легко, уверенно, шла, выжидающе приподняв ласковые брови, словно надеясь с
минуты на минуту встретиться с радостью. О Макаре она на  другой  же  день
после развода и думать не стала. Тимофей  Рваный  был  где-то  далеко,  но
Лушке ли было горевать об утерянных близких?  "Этих  кобелей  на  мой  век
хватит!" - презрительно говорила она девкам и  бабам,  указывавшим  на  ее
полувдовье положение.
   И их действительно хватало в преизбытке. Парни и молодые женатые казаки
из третьей бригады наперебой домогались Лушкиной  любви.  На  стану  возле
будки ночами, под голубым и сумеречным светом месяца, с  треском  отлетали
подметки с казачьих чириков и сапог, выбивавших "краковяки" и  "полечки  с
каблучком". Но частенько между плясавшими и  искавшими  Лушкиной  близости
плугатарями, садильщиками и бороновальщиками завязывалась густо  смешанная
с матерщиной ругня, переходившая в жестокие драки. А все из-за  Лушки.  Уж
больно доступной казалась она на вид; тем  более  что  всему  хутору  была
известна срамотная связь ее с  Тимофеем  Рваным,  и  каждому  было  лестно
занять  место,  поневоле  освобожденное  Тимофеем  и  по  доброй  охоте  -
Нагульновым.
   Агафон Дубцов пробовал урезонить Лушку, но потерпел лютую неудачу.
   - В работе я справная, а плясать и любовь крутить мне никто не закажет.
Ты, дядя Агафон, не злуй дюже, укройся зипуном  и  спи.  А  ежели  завидки
берут и хошь сам участвовать в игрищах - приходи. Мы  и  рябых  принимаем.
Рябые на любовь, говорят, дюже злые! - хохоча издевалась Лушка.
   Тогда Агафон при первом же приезде в Гремячий обратился за  содействием
к Давыдову.
   - Диковинные порядки вы заводите, товарищ Давыдов! - негодующе  говорил
он. - Любишкину деда Щукаря в бригаду вперли, мне - Лушку Нагульнову... Вы
их для вредительства всаживаете или для чего? Приезжайте как-нибудь ночью,
поглядите, что на стану делается. Лушка всех ребят  мне  перебесила.  Всем
она улыбается, вроде посулы делает, ну, и  дерутся  за  нее,  как  молодые
кочета. А пляшут по ночам так, что ажник стон  стоит,  ажник  вчуже  ихних
пяток жалко: до того они, не щадя жизни, ими гоцают  обземь!  Точок  возля
будки выбили неподобный! Стожары истухают, а у нас на стану  шум,  как  на
ярмарке... Я в Харькове в германскую войну раненый лежал при госпитале,  и
вот по выздоровлении водили нас милосердные сестры опера слухать... И  вот
там идет страшная мешавень: кто дурным голосом воет, кто пляшет, а кто  на
скрипке наяривает. Ничего не поймешь! Такая музыка, что ажник за  воротник
хватает! Так и у нас: и песни дерут, и на музыках нажваривают, и пляшут...
Ну и чистая сабачья свадьба! Бесются до зари, а днем какая с  ним  работа!
Идет и на ходу спит, под быка ложится... Ты, товарищ Давыдов, либо удали с
бригады эту заразу Лушку, либо скажи ей, чтобы она себя соблюдала  подобно
мужней бабе.
   - Да я что тебе? - освирепел Давыдов. - Я что? наставник  ей?..  Катися
от меня к чертовой матери!.. Со всякой грязью  лезут...  Я  что,  ее  буду
поведению скромности учить? Плохо работает - гони из  бригады,  факт!  Что
это  за  привычка:  чуть  что  -  в  правление.  "Товарищ  Давыдов,   плуг
сломался!", "Товарищ Давыдов, кобыла заболела!" Или с этим делом:  женщина
хвостом трепет, а я, по-твоему, должен ее обучать? К черту! Плуг чинить  -
к  кузнецу!  По  лошадиной  части  -  к  ветеринару!  Когда  вы  научитесь
собственную инициативу проявлять? До каких это пор я вас буду  на  помочах
водить? Ступай!..
   Агафон ушел, крепко  недовольный  Давыдовым,  а  тот  после  его  ухода
выкурил две папиросы подряд,  с  громом  прихлопнул  дверь,  запер  ее  на
крючок.
   Рассказ Дубцова взволновал Давыдова. Не потому он озлился  и  накричал,
что бригадиры, не освоившие своих  обязанностей,  действительно  одолевали
его, обращаясь за разрешением всяческих мелочных хозяйственных вопросов, а
потому, что Лушка, по словам Дубцова, "всем улыбалась, посулы делала".
   После того шутливого разговора с Лушкой,  когда  он  столкнулся  с  ней
около правления и она,  тая  усмешку  под  ресницами  полуопущенных  глаз,
просила подыскать ей какого-нибудь "завалященького жениха", а  потом  сама
предложила себя в жены, Давыдов незаметно  для  самого  себя  изменился  в
отношении к ней. В последнее время все чаще ловил он  себя  на  мыслях  об
этой по существу вздорной и на редкость пустяковой бабенке. Если раньше он
относился к ней с легким  налетом  брезгливой  жалости  и  равнодушия,  то
теперь чувствовал совсем иное... И то, что Дубцов пришел с нелепой жалобой
на Лушку, послужило Давыдову лишь чисто внешним предлогом для ругани.
   Потянуло его к Лушке, да так не вовремя, как раз в  момент  наибольшего
напряжения в севе. Вновь возникшему чувству наверняка  способствовало  то,
что всю зиму Давыдов прожил на  "архиерейском  положении",  как  пошучивал
Андрей Разметнов, а может быть, и весна властно давила на  смертную  плоть
безупречного, справившегося со всеми хозяйственно-политическими кампаниями
председателя гремяченского колхоза.
   Все чаще по  ночам  он  беспричинно  просыпался,  курил,  страдальчески
морщился, вслушиваясь в певучие высвисты и  захлебывающееся  прищелкивание
соловьев, потом яростно захлопывал окошко, с головой  укутывался  байковым
одеялишком и до белой зорьки пролеживал,  не  смежив  глаз,  прижавшись  к
подушке широкой татуированной грудью.
   А весна 1930 года - стремительная и скороспелая - так много поселила  в
садах и левадах соловьев, что они гремучими раскатами заполняли не  только
глухую пустоту ночи, но и при дневном свете никак не могли угомониться. Не
хватало короткой вешней ночи на любовные  утехи  соловьев.  "В  две  смены
дуют, подлецы!" - шептал на заре Давыдов,  обуреваемый  нудным  томлением,
мужественно боровшийся с бессонницей.
   Лушка Нагульнова до конца сева была в бригаде, но как  только  бригада,
кончив пропашные, съехала с поля,  -  в  тот  же  день  вечером  пришла  к
Давыдову.
   Он, поужинав, лежал в своей комнатушке, читал "Правду". В сенях  тонко,
по-мышиному, кто-то поскреб дверь, а потом - тихий женский голос:
   - Можно взойтить?
   - Можно. - Давыдов вскочил с койки, накинул пиджак.
   Лушка вошла, тихо притворила за собой дверь. Черный полушалок старил ее
обветревшее, посмуглевшее лицо. Отчетливей проступали на щеках  обожженные
солнцем густые и мелкие веснушки. Но глаза под темным навесом  надвинутого
полушалка смеялись и искрились все ярче.
   - Проведать пришла...
   - Проходи, садись.
   Давыдов, удивленный  и  обрадованный  ее  приходом,  подвинул  табурет,
застегнул пиджак, сел на койку.
   Он  выжидающе  молчал,  чувствовал  себя  тревожно,  неловко.  А  Лушка
свободно прошла к столу, ловким и  незаметным  движением  подвернула  юбку
(чтобы не мялась), села.
   - Как поживаешь, колхозный председатель?
   - Ничего живу.
   - Не скучаешь?
   - Некогда скучать и не о чем.
   - А обо мне?
   Никогда не терявшийся Давыдов розовел и  хмурился.  Лушка  с  напускным
смирением опускала ресницы, а в углах губ неудержимо трепетала улыбка.
   - Выдумала черт знает что, - несколько неуверенно отвечал он.
   - Так уж и не скучал?
   - Да нет же, факт! У тебя дело есть ко мне?
   - Есть... Что же в газетах новенького пишут?  Что  слышно  про  мировую
революцию? - Лушка облокотилась, придала лицу  серьезное,  соответствующее
разговору выражение. Словно и не  было  на  губах  ее  недавней  бесовской
улыбки.
   - Разное пишут... Какое у тебя ко мне дело? - крепился Давыдов.
   Их разговор, вероятно, подслушивала  хозяйка.  Давыдов  сидел,  как  на
горячих угольях.  Совершенно  немыслимо,  прямо-таки  нетерпимо  было  его
положение! Хозяйка завтра разнесет по всему Гремячему, что бывшая Макарова
жена ходит по ночам к ее квартиранту, и -  пропала  ничем  не  запятнанная
репутация Давыдова! Жадные до сплетен бабы станут  неустанно  судачить  на
проулках  и  у  колодцев,  колхозники   при   встречах   будут   понимающе
посмеиваться.  Разметнов  начнет  ехидствовать  по  адресу  попавшегося  в
Пушкины сети товарища, а там дойдет и до района,  и  в  райполеводсоюзе  -
чего доброго - пришьют дело, скажут: "Потому-то он  и  сев  кончил  только
десятого, что к нему бабы бегали. Он, видно,  больше  любовными  делишками
занимался, чем севом!" А секретарь окружкома ведь недаром  говорил,  перед
тем как отправить двадцатипятитысячников по районам:  "Авторитет  рабочего
класса - авангарда революции  -  в  деревне  надо  держать  на  высочайшем
уровне. Вести себя,  товарищи,  надо  сугубо  осторожно.  Я  не  говорю  о
большом, но даже  в  бытовых  мелочах  надо  быть  предусмотрительными.  В
деревне выпьешь  на  копейку,  а  разговоров  будет  на  сто  политических
рублей..."
   Давыдов даже вспотел, вмиг передумал все последствия посещения Лушки  и
вольного разговора с ней. Налицо была явная угроза компрометации. А  Лушка
сидела, совершенно не замечая мучительных  переживаний  Давыдова.  И  тот,
малость прихрипнув от волнения, уже сурово переспросил:
   - Какое  дело-то?  Говори  и  уходи,  мне  некогда  с  тобой  пустяками
заниматься, ну, факт!
   - А ты помнишь, что говорил мне тогда? Я у Макара не спрашивалась, но я
и так знаю: супротив он...
   Давыдов привскочил, замахал руками:
   - Некогда мне! После! Потом!
   В этот момент он готов был смеющийся рот ее зажать ладонью, лишь бы она
замолчала.
   И она поняла, презрительно шевельнула бровями.
   - Эх ты! А ишо... Ну, ладно. Дайте  мне  газетку,  какая  поинтересней.
Окромя у меня делов к вам нету. Извиняйте, что побеспокоила...
   Ушла, и Давыдов вздохнул с облегчением. Но через минуту он уже сидел за
столом, ожесточенно вцепившись в волосы думал: "До чего же  я  сапог,  сил
нет! Подумаешь, велика важность, что сказали бы по этому поводу.  Что  же,
ко мне женщине нельзя прийти, что ли? Что я, монах,  что  ли?  Да  и  кому
какое дело? Она мне  нравится,  следовательно,  я  могу  с  ней  проводить
время... Лишь бы ущерба работе не было, а на остальное плевать!  А  теперь
она не придет, факт. Очень я с  ней  грубо,  да  и  заметила  она,  что  я
несколько испуган был... Прах тебя возьми, до чего глупо вышло!"
   Но опасения его были  напрасны:  Лушка  вовсе  не  принадлежала  к  той
категории людей, которые легко отступают от намеченных планов. А  в  планы
ее входило завоевание Давыдова. На самом деле, не  связывать  же  было  ей
свою жизнь с жизнью какого-нибудь гремяченского  парня?  Да  и  для  чего?
Чтобы до старости сохнуть у  печки-и  пропадать  в  степи  возле  быков  и
пахоты? А Давыдов бы простой,  широкоплечий  и  милый  парень,  совсем  не
похожий на зачерствевшего в делах и ожидании мировой революции Макара,  не
похожий на Тимофея... Был у него один малый изъян: щербатинка во  рту,  да
еще на самом видном месте  -  в  передке;  но  Лушка  примирилась  с  этим
недостатком в наружности  облюбованного  ею.  Она  за  свою  недолгую,  но
богатую опытом жизнь познала, что зубы при оценке мужчины - не главное...
   На  следующий  день  в  сумерках  она  снова  пришла,   на   этот   раз
разнаряженная и еще более вызывающая. Предлогом для посещения были газеты.
   - Принесла вашу газетку... Можно ишо взять? А книжек у вас нету? Мне бы
какую-нибудь завлекательную, про любовь.
   - Газеты возьми, а книжек нету, у меня не изба-читальня.
   Лушка, не ожидая приглашения, села и по-серьезному  начала  разговор  о
севе в третьей бригаде, о замеченных ею непорядках на  организовавшейся  в
Гремячем   Логу   молочной   ферме.   Она   с   наивной   бесхитростностью
приспособлялась к Давыдову, к тому кругу интересов, в котором  -  казалось
ей - он должен бы жить.
   Давыдов вначале недоверчиво  прислушивался  к  ней,  но  потом  увлекся
разговором, рассказал о своих планах по устройству молочной фермы, попутно
сообщил о появившихся за  границей  новейших  технических  достижениях  по
обработке молочной продукции, под конец не без огорчения сказал:
   - Денег нам надо уймищу. Надо купить несколько телок от  коров,  дающих
высокий удой, надо завести племенного бугая... Все это необходимо  сделать
как можно скорее. Ведь правильно постановленное молочное  хозяйство  будет
давать огромный доход! Факт, что на этом деле колхоз поправит свой бюджет.
Ну, что у них там есть сейчас? Старенький  сепаратишко,  которому  ломаный
грош цена, который ни черта не может пропустить весенний удой,  и  все.  А
бидонов ни одного нет, и молоко по старинке сливают в корчаги. Что это  за
дело? Вот ты говоришь, что у них молоко прокисает, а почему прокисает?  Уж
наверное, сливали в грязную посуду.
   - Корчажки плохо выжаривают, через это и прокисает.
   - Ну, вот я же и говорю, что плохо содержат посуду. Ты возьмись за  это
дело и приведи его в порядок. Что необходимо сделать  -  делай,  правление
всегда поможет. А этак что же?  Молоко  всегда  будет  погибать,  если  за
посудой нет надзора, если доярки будут так доить, как вот я недавно видел:
садиться под корову, вымя ей не обмывает, сосцы все в грязи, в навозе... и
руки у самой доярки фактически немытые. Она, может  быть,  до  этого  черт
знает за что бралась и лезет под корову с грязными руками. Времени у  меня
не было взяться за это дело. А уж я возьмусь! И  ты,  вместо  того,  чтобы
пудрами пудриться да красоту наводить взялась бы похозяйствовать по ферме,
а? Назначим тебя заведующей, поедешь на курсы, поучишься, как надо  научно
заведывать, и будешь квалифицированной женщиной.
   - Нет уж, пущай без меня хозяйствуют, - вздохнула Лушка, -  там  и  без
меня есть кому в порядок все произвести. А заведующей быть я не хочу. И на
курсы ехать не хочу. Дюже колготы много. Я  работать  люблю  легко,  чтобы
просторней жилося, а так что же?.. Работа, она дураков любит.
   - Опять ты всякие глупости говоришь! -  досадливо  сказал  Давыдов,  но
убеждать не стал.
   Вскоре Лушка засобиралась домой. Давыдов  пошел  ее  проводить.  Шагали
рядом по темному проулку, долго молчали, потом  Лушка,  необычайно  быстро
познавшая все заботы Давыдова, спросила:
   - На кубанку ездил нынче глядеть?
   - Ездил.
   - Ну, как?
   - Плохо! Если на этой неделе не будет дождя... боюсь, что не взойдет. И
ты понимаешь, как все это, прах его дери, слаживается? Старичишки, которые
приходили ко мне за разрешением молебствовать, будут злорадствовать, факт!
"Ага, - скажут, - не разрешил молебен отслужить - и дождя бог не  дал!"  А
бог их тут совершенно ни при чем, раз барометр  закостенел  на  переменном
положении. Но они-то укрепятся в своей  глупой  вере.  Прямо  беда,  факт!
Отчасти мы и сами несколько промахнулись... Надо бы плюнуть на  бахчи,  на
часть пропашных и поскорее посеять пшеницу, вот в чем промах вышел!  И  то
же самое с мелионопусом: фактически доказывал этой дубине - Любишкину, что
в наших  условиях  эта  порода  по  всем  агрономическим  данным  наиболее
подходяща... - Давыдов снова оживился и, попав на своего "конька", говорил
бы долго и с увлечением, но Лушка прервала его с явным нетерпением:
   - Да брось ты - о хлебе! Давай лучше сядем, посидим,  -  и  указала  на
голубой при лунном свете гребень канавы.
   Подошли. Лушка подобрала юбки, хозяйственно предложила:
   - Ты бы пинжак свой постелил, а то я боюсь юбку вымазать.  Она  у  меня
праздничная...
   И когда сели рядом на разостланном пиджаке,  приблизила  к  усмешливому
лицу Давыдова свое, ставшее строгим, странно похорошевшее лицо, сказала:
   - Хватит про хлеб и про колхоз! Зараз не об этом  надо  гутарить...  Ты
чуешь, как пахнет молодой лист на тополе?..
   ...На этом и  кончились  колебания  Давыдова,  тянувшегося  к  Лушке  и
боявшегося, что связь с ней уронит его авторитет...
   После, когда он встал и из-под ног  его,  шурша,  покатилась  в  канаву
сухая осыпь глины, Лушка все еще лежала на спине,  раскинув  руки,  устало
смежив глаза. С минуту  молчали.  Потом  она  приподнялась  с  неожиданной
живостью, охватила руками свои согнутые в коленях  ноги  и  затряслась  от
приступа беззвучного смеха. Смеялась так, как будто ее щекотали.
   - Ты... чему это? - недоумевающе и обиженно спросил Давыдов.
   Но Лушка так же  неожиданно  оборвала  смех,  вытянула  ноги  и,  гладя
ладонями бедра и  живот,  раздумчиво  сказала,  голосом  чуть  охрипшим  и
счастливым:
   - То-то и легко же мне зараз!..
   - Перо вставить - так полетишь? - озлобился Давыдов.
   - Не-е-ет, это ты напрасно...  напрасно  злуешь.  Живот  у  меня  зараз
какой-то  бестягостный  стал...  какой-то  порожний  и  легкий,   того   и
засмеялась. А что же мне, чудак, плакать надо было,  что  ли?  Сядь,  чего
вскочил?
   Давыдов нехотя повиновался. "Как же теперь быть  с  ней?  Придется  это
как-нибудь фактически оформить, а то неудобно и перед Макаром и  вообще...
Вот не было печали, так черти накачали!" - думал он, искоса поглядывая  на
зеленоватое при лунном свете лицо Лушки.
   А та, не касаясь руками земли, гибко привстала, - улыбаясь, щуря глаза,
спрашивала:
   - Хорошая я? А?
   - Как тебе сказать... - неопределенно отвечал  Давыдов,  обнимая  узкие
Пушкины плечи.

40

   На другой день после того, как над Гремячем Логом  спустился  проливной
дождь, Яков  Лукич  верхом  выехал  в  Красную  дуброву.  Ему  нужно  было
собственноручно отметить дубы, подлежащие порубке, так как назавтра  почти
вся третья бригада должна была  выехать  в  дуброву,  чтобы  приступить  к
заготовке леса, надобного для плотин.
   Выехал Яков Лукич с утра. Лошадь  его,  виляя  подвязанным  по-хозяйски
хвостом, шла неторопко.  Ее  раскованные  передние  ноги  разъезжались  по
скользкой жирной грязи. Но Яков Лукич ни разу не поднял плети: ему  некуда
было  спешить.  Он  покуривал,   уронив   на   луку   поводья,   оглядывал
раскинувшуюся округ Гремячего Лога степь, где каждый ярок, каждая  балочка
и сурчина с детства были знакомы и родны его  сердцу,  любовался  рыхлыми,
набухшими влагой пашнями, омытыми, наклоненными ливнем хлебами, с  великой
досадой и огорчением думал:  "Напророчил  дождя,  черт  щербатый!  Взойдет
кубанка! Скажи, как все одно и бог за эту окаянную власть! То, бывало, все
неурожаи да недороды, а то с  двадцать  первого  года  прямо-таки  ломучие
хлеба! Вся природность стоит за Советскую власть, этак когда же  дождешься
износу ей? Нет, ежели союзники не пособют пихнуть коммунистов, сами мы  ни
хрена ничего не сделаем. Никакие половцевы не устоят, какого бы ума они ни
были. Сила солому ломит, куда  же  супротив  силы  попрешь?  А  ишо  народ
проклятый, вредный пошел... Один про одного доказывают  да  всякие  доносы
делают.  Лишь  бы  ему,  сукиному  сыну,  жить,  а  там  хучь  в  поле   и
полын-травушка не расти. Скудные времена!  И  куда  оно  через  год-другой
взыграет, небось сам черт не знает... Но я-то, как видно,  в  урочный  час
зародился, иначе не кончилось бы мое дело с Половцевым  так  благополучно.
Быть бы бычку на оборочке! Ну, и слава богу, что  все  оно  так  пришло  в
порядок и чистоту. Погодим ишо, что оно будет дальше.  Зараз  не  пришлось
расстаться с Советской властью - может, ишо понадежней дело зачнется!"
   На стеблях раскрылатившихся под солнцем  трав,  на  ростках  возмужалых
хлебов дрожала нанизанная стеклярусом роса. Ветер с запада отряхал  ее,  и
капельки срывались, радужно,  посверкивали,  падали  на  пахнущую  дождем,
желанную и ласковую землю.
   По колеям дороги еще стояла не впитанная почвой дождевая влага, но  над
Гремячим Логом уже поднимались выше тополей розовые утренние туманы, и  на
матовой синеве небес, словно начисто вымытый ливнем,  тускнел  застигнутый
рассветом серебряный месяц.
   Месяц был чеканно-тонкий, пологий,  суливший  обильные  дожди,  и  Яков
Лукич, взглянув на него, окончательно утвердился в мысли: "Быть урожаю!"
   В дуброву приехал он около полудня. Конишку стреножил и пустил пастись,
а сам вытащил из-за пояса небольшой плотницкий топор, пошел делать  натесы
на дубах той деляны, которую отвел гремяченскому колхозу лесничий.
   На краю отножины  натесал  штук  шесть  дубов,  подошел  к  очередному.
Высокий, прогонистый дуб, мачтового роста и редкостной строевой  прямизны,
горделиво   высился   над   низкорослыми,   разлапистыми,   караичами    и
вязами-перестарками. На  самой  маковке  его,  в  темной  глянцево-зеленой
листве угрюмо чернело воронье гнездо. Судя  по  толщине  ствола,  дуб  был
почти ровесником Якова Лукича, и тот, поплевывая  на  ладони,  с  чувством
сожаления и грусти взирал на обреченное дерево.
   Сделал надтес, надписал  на  обнаженной  от  коры  боковине  чернильным
карандашом "Г.К." и, откинув ногой  сырую,  кровоточащую  древесным  соком
щепу, сел покурить. "Сколько годов жил ты, браток! Никто над тобой был  не
властен, и вот подошла пора помереть.  Свалют  тебя,  растелешат,  отсекут
топорами твою красу - ветки и отростки, и повезут к пруду, сваей вроют  на
месте плотины... - думал Яков Лукич, снизу вверх посматривая на  шатристую
вершину дуба. - И будешь ты гнить в колхозном пруду, покуда не сопреешь. А
потом взломной водой по весне уволокет тебя куда-нибудь в исход балки, - и
все тебе, конец!"
   От этих мыслей Яков Лукич вдруг больно ощутил какую-то непонятную тоску
и тревогу. Ему стало не по себе. "То ли уж помиловать тебя, не рубить?  Не
все же колхозу на пропастишшу... - И  с  радостным  облегчением  решил:  -
Живи! Расти! Красуйся! Чем тебе не жизня? Ни с тебя налогу, ни самооблогу,
ни в колхоз тебе не вступать... Живи, как господь тебе повелел!"
   Он суетливо вскочил, набрал в горсть глинистой грязи, тщательно замазал
ею надтес. Из отножины шел довольный и успокоенный...
   Все шестьдесят семь дубов пометил расчувствовавшийся Яков Лукич, сел на
коня, поехал по опушке леса.
   - Яков Лукич, погоди трошки! - окликнули его на выезде.
   А затем из-за куста боярышника показался  человек  в  черной  смушковой
шапке и в теплой распахнутой куртке шинельного сукна. Лицо его было  черно
и обветрено, кожа  на  скулах  от  худобы  туго  натянута,  глаза  глубоко
ввалились, а над белесыми спекшимися губами четко, как нарисованные углем,
чернели отросшие пушистые усики.
   - Не узнаешь, что ли?
   Человек снял шапку; настороженно озираясь, вышел на  поляну,  и  только
тут Яков Лукич узнал в незнакомце Тимофея Рваного.
   - Откуда ты?.. - спросил он, пораженный встречей,  всем  видом  страшно
исхудалого, неузнаваемо изменившегося Тимофея.
   - Откуда не возвертаются... Из ссылки... Из Котласу.
   - Неужли убег?
   - Убег... У тебя с собой, дядя Яков, ничего нету? Хлеба нету?
   - Есть!
   - Дай, ради Христа! Я четвертые сутки... -  гнилыми  кислицами...  -  и
сделал судорожное глотательное движение.
   У него дрожали губы, по-волчьи сверкали глаза, наблюдавшие за тем,  как
рука Якова Лукича извлекает из-за пазухи краюху хлеба.
   К хлебу припал он с такой голодной яростью, что  у  Якова  Лукича  даже
дыхание перехватило. Рвал  черствую,  пригорелую  корку  зубами,  раздирал
мякоть скрюченными пальцами и с жадностью  глотал,  почти  не  прожевывая,
трудно двигая острым кадыком.  И  только  тогда  поднял  на  Якова  Лукича
опьяневшие, утратившие недавний лихорадочный блеск глаза,  когда,  давясь,
проглотил последний кусок.
   - Наголодал ты, парень... - сожалеюще проговорил Яков Лукич.
   -  Говорю,  что  пятый  день  с  голоду  то  прелую  кислицу  съем,  то
прошлогоднюю сухую тернинку найду... Отощал я.
   - Ну, ты как же это сюда?
   - Пеши со станции. Ночьми шел, - устало отвечал Тимофей.
   Он  заметно  побледнел,  словно  истратил  на   еду   последние   силы.
Безудержная икота сотрясала его, заставляла болезненно морщиться.
   - А папаша-то живой? Семейство как, в здравии? - продолжал Яков  Лукич,
но с коня не сошел и время от времени тревожно поглядывал по сторонам.
   - Отец помер от воспаления нутра, мамаша с сеструшкой там. А  у  вас  в
хуторе как? Лукерья Нагульнова там проживает?
   - Она, парнишка, с мужем ить развелася...
   - Где же она зараз? - оживился Тимофей.
   - У тетки живет, на вольных харчах.
   - Ты, дядя Яков, вот что... Ты, как приедешь, перекажи  ей,  чтобы  она
мне беспременно нынче же харчишков принесла  сюда.  Я  отощал  вовзят,  не
пойду, надо отлежаться, переночевать. Да и подбился  дюже.  Сто  семьдесят
верст, и ночьми, а по незнакомой местности ночью знаешь как ходить?  Идешь
вслепую... Пущай принесет. А как чудок поправлюсь, сам  в  хутор  приду...
Скучился по родным местам до смерти! - И виновато улыбнулся.
   - Как же ты жить думаешь в дальнеющем? - выпытывал неприятно пораженный
встречей Яков Лукич.
   И Тимофей, с ожесточившимся лицом, ответил:
   - Не знаешь - как? Я зараз на бирючином положении. Вот отдохну  трошки,
приду ночью в хутор, вырою винтовку... Она у меня зарытая  соблюдалась  на
гумне... И зачну промышлять! Мне одна направления дадена. Раз меня казнят,
и я буду казнить. Кое-кому влеплю гостинцу... кое-кто  почухается!  Ну,  в
дуброве перепетую до осени, а с заморозками подамся  на  Кубань  либо  ишо
куда. Белый свет-то просторный, и нас, таких вот, найдется, гляди, не одна
сотняга.
   - Лушка-то Макарова вроде к председателю колхоза зачала прислоняться, -
нерешительно сообщил Яков Лукич, не раз примечавший, как  Лушка  бегала  к
Давыдову на квартиру.
   Тимофей лег под куст. Повалила его нестерпимая боль в желудке.  Но  он,
хотя и с паузами, все же заговорил:
   - Давыдову, вражине, первому... В поминание его пущай...  А  Лушка  мне
верная... Старая любовь не забывается... Это не хлеб-соль... Я к ее сердцу
стежку всегда сыщу... не заросла, небось...  Загубил  ты  меня,  дяденька,
своим хлебом... живот мне раздирает... Так Лушке перекажи... пущай сала  и
хлеба принесет... Хлеба побольше!
   Яков Лукич предупредил Тимофея о том, что  в  дуброве  завтра  начнется
порубка, выехал из  леса  и  направился  на  поле  второй  бригады,  чтобы
осмотреть  засеянный  кубанкой  участок.  На  всем  пространстве   недавно
углисто-черной  пахоты  нежнейшей   зеленой   прошвой   сияли   наконец-то
пробившиеся всходы...
   В хутор Лукич вернулся только ночью. От колхозной конюшни шел домой все
под тем же, не покидавшим его весь день тягостным впечатлением от  встречи
с  Тимофеем  Рваным.  А  дома  ждала  его  новая   и   несравнимо   горшая
неприятность...
   Еще в сенцах выскочившая из кухни сноха шепотом предупредила его:
   - Батя, у нас гости...
   - Кто?..
   - Половцев и энтот... косой. Пришли, чуть стемнело... мы с маманей  как
раз коров доили... Сидят в горейке. Половцев  дюже  выпитый,  а  энтот  не
поймешь... Обносилися обое страшно! Вши у них кипят... прямо посверх одежи
ходом ходют!
   ...Из горенки слышался разговор; покашливая, насмешливо и едко  говорил
Лятьевский:
   -  ...Ну,  конечно!  Кто  вы  такой,  милостидарь?  Я  вас   спрашиваю,
достопочтенный господин Половцев. А я скажу вам, кто вы  такой...  Угодно?
Пжалуста!  Патриот  без  отечества,  полководец  без  армии  и,  если  эти
сравнения вы находите слишком высокими и  отвлеченными,  -  игрочишка  без
единого злотого в кармане.
   Заслышав глухой половцевский басок, Яков Лукич обессиленно  прислонился
спиной к стене, схватился за голову...
   Старое начиналось сызнова.   
   Читать   дальше   ...   

Источник : https://www.litmir.me/bd/?b=72986

***

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 001

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 002

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 003

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 004

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 005

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 006

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 007

Поднятая целина.Михаил Шолохов.008

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 009

Поднятая целина.Михаил Шолохов.010

Поднятая целина.Михаил Шолохов.011

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 012

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 013

Поднятая целина.Михаил Шолохов.014

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 015

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 016

Поднятая целина.Михаил Шолохов.017

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 018

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 019

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 020

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 021

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 022 

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 023

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 024

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 025

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 026

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 027

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 028

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 029

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 030

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 031

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 032

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 033

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 034

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 035

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 036

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 037

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 038

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 039

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 040

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 041

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 042

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 043

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 044

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 045

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 046

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

Алёшкино сердце. Михаил Шолохов

Два лета подряд засуха дочерна вылизывала мужицкие поля...Читать дальше »

---

О писателе Шолохове...

Как писатель, Михаил Шолохов погиб в январе 1942 года

... взял этого образованного офицерика-гениуса в плен, поселил у себя в баньке, каждый день поил самогонкой и заставлял писатьЧитать дальше »

---

Жизнь и творчество Шолохова. 

...В 1910 году семья покинула хутор Кружилин и переехала в хутор Каргин: Александр Михайлович поступил на службу к каргинскому купцу. Отец пригласил местного учителя Тимофея Тимофеевича Мрыхина для обучения мальчика грамоте. В 1912 году Михаил поступил сразу во второй класс Каргинской министерской (а не церковно-приходской, как утверждают некоторые биографы писателя) начальной школы. Сидел за одной партой с Константином Ивановичем Каргиным — будущим писателем, написавшим весной 1930 повесть «Бахчевник». В 1918—1919 годах Михаил Шолохов окончил четвёртый класс Вёшенской гимназии... Читать дальше »

 

 

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен...

Из живописи фантастической

Шахматист Волков

Шахматы в...

Обучение

О книге 

На празднике

Поэт 

Художник

Песнь

Из НОВОСТЕЙ

Новости

 Из свежих новостей - АРХИВ...

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 150 | Добавил: iwanserencky | Теги: Поднятая целина. Михаил Шолохов, Роман, проза, слово, история, Поднятая целина, текст, 20 век, Михаил Шолохов, классика | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: