Главная » 2021 » Февраль » 14 » Поднятая целина.Михаил Шолохов . 009
05:20
Поднятая целина.Михаил Шолохов . 009


17

 На следующий день на закрытом собрании гремяченской партячейки было единогласно принято решение обобществить весь скот: как крупный гулевой,
так и мелкий, принадлежащий членам гремяченского колхоза имени Сталина. Кроме скота, было решено обобществить и птицу.
Давыдов вначале упорно выступал против обобществления мелкого скота и птицы, но Нагульнов решительно заявил, что если на собрании колхозников не провести решения об обобществлении всей  живности, то весенняя посевная
будет сорвана, так как скот весь будет перерезан, и заодно и птица. Его поддержал Разметнов, и, поколебавшись, Давыдов согласился.
Помимо этого, было решено и занесено в протокол собрания: развернуть усиленную агитационную кампанию за прекращение злостного убоя, для чего в порядке самообязательства все члены партии должны были отправиться в этот же день по дворам. Что касается судебных мероприятий по отношению к изобличенным в убое, то пока решено было их не применять ни к кому,  а подождать результатов агиткампании.

- Так-то скотина и птица посохранней будет. А то  к  весне  ни  бычьего
мыку, ни кочетиного крику в хуторе не  услышишь, - говорил обрадованный
Нагульнов, пряча протокол в папку.
Колхозное собрание охотно приняло решение насчет обобществления всего скота, поскольку рабочий и мелочно-продуктивный  уже  был  обобществлен  и
решение касалось лишь молодняка да овец и свиней, -  но  по  поводу  птицы
возгорелись долгие прения. Особенно возражали бабы. Под конец их  упорство
было сломлено. Способствовал этому в  огромной  мере  Нагульнов.  Это  он,
прижимая к ордену свои длинные ладони, проникновенно говорил:
- Бабочки, дорогие мои! Не тянитесь вы за курями, гусями! На  спине  не
удержались, а уж на хвосте и подавно. Пущай и куры колхозом живут. К весне
выпишем мы кубатор, и, заместо квочков, зачнет он  нам  выпущать  цыпляток
сотнями. Есть такая машина - кубатор, она высиживает цыплятков преотлично.
Пожалуйста, вы не упирайтесь! Они ваши  же  будут  куры,  только  в  общем
дворе. Собственности куриной не должно быть, дорогие тетушки! Да  и  какой
вам от курей прок! Все одно они зараз не несутся. А к весне с  ними  суеты
вы не оберетесь. То она, курица то  есть,  вскочит  на  огород  и  рассаду
выклюет, то, глядишь, а она - трижды клятая - яйцо где-нибудь под  амбаром
потеряет, то хорь ей вязы отвернет... Мало ли чего с ней могет  случиться?
И кажин раз вам надо в курятник лазить, щупать, какая  с  яйцом,  а  какая
холостая. Полезешь и наберешься куриных вшей, заразы. Одна сухота с ними и
сердцу остуда. А в колхозе как они будут  жить?  Распрекрасно!  Догляд  за
ними будет хороший: какого-нибудь старика вдового,  вот  хоть  бы  дедушку
Акима Бесхлебнова, к ним приставим, и пущай он их целый  день  щупает,  по
нашестам полозиет. Дело и веселое и легкое, самое стариковское.  На  таком
деле грыжу сроду не наживешь. Приходите, милушки мои, в согласие.
Бабы посмеялись, повздыхали, посудачили и "пришли в согласие".
Сейчас же после собрания Нагульнов  и  Давыдов  тронулись  в  обход  по
дворам. С первого же квартала выяснилось, что  убоина  есть  доподлинно  в
каждом дворе... К обеду заглянули и к деду Щукарю.
 - Активист он, говорил сам, что скотиняк беречь надо. Этот не  зарежет,
- уверял Нагульнов, входя на щукаревский баз.
   "Активист" лежал на кровати, задрав ноги. Рубаха его была завернута  до
свалявшейся в клочья бороденки, а в тощий бледный  живот,  поросший  седой
гривастой  шерстью,  острыми  краями  вонзилась  опрокинутая  вверх   дном
глиняная махотка, вместимостью литров в шесть. По бокам  пиявками  торчали
две аптекарские банки.  Дед  Щукарь  не  глянул  на  вошедших.  Руки  его,
скрещенные на груди,  как  у  мертвого,  -  дрожали,  вылезшие  из  орбит,
осумасшедшевшие от боли глаза медленно вращались.  Нагульнову  показалось,
что в хате и воняет-то мертвежиной. Дородная Щукариха  стояла  у  печи,  а
около кровати суетилась проворная,  черная,  как  мышь,  лекарка  -  бабка
Мамычиха,  широко  известная  в  округе  тем,  что  умела  ставить  банки,
накидывать чугуны, костоправить, отворять и заговаривать  кровь  и  делать
аборты железной вязальной спицей. Она-то в данный  момент  и  "пользовала"
разнесчастного деда Щукаря.
   Давыдов вошел и глаза вытаращил:
   - Здравствуй, дед! Что это у тебя на пузе?
   - Стррррра-даю! Жжжжи-вотом!.. - в два приема, с трудом  выговорил  дед
Щукарь. И тотчас же тоненьким голосом заголосил,  заскулил  по-щенячьи:  -
С-сы-ми махотку! Сыми, ведьма!  Ой,  живот  мне  порвет!  Ой,  родненькие,
ослобоните!
   - Терпи! Терпи! Зараз полегчает, - шепотом уговаривала бабка  Мамычиха,
тщетно пытаясь оторвать край махотки, всосавшейся в кожу.
   Но дед Щукарь вдруг зарычал лютым зверем, лягнул лекарку ногой и обеими
руками вцепился в махотку. Тогда Давыдов поспешил ему на выручку:  схватил
с пригрубка деревянное скало, он оттолкнул старушонку,  махнул  скалом  по
днищу махотки. Та рассыпалась, со свистом рванулся из-под черепков воздух,
дед Щукарь утробно икнул, облегченно,  часто  задышал,  без  труда  сорвал
банки. Давыдов глянул на дедов живот, торчавший из-под  черепков  огромным
посинелым пупом, и упал на лавку, давясь от бешеного приступа  хохота.  По
щекам его текли слезы, шапка свалилась,  на  глаза  нависли  пряди  черных
волос...
   Живуч оказался дед Щукарь! Едва лишь  бабка  Мамычиха  запричитала  над
разбитой махоткой, он опустил рубаху, приподнялся.
   - Головушка ты  моя  горькая!  -  навзрыд  голосила  бабка.  -  Разбил,
нечистый дух, посудину! Таковских вас лечить, и добра не схошь!
   - Удались, бабка! Сей момент удались отседова! - Щукарь указывал  рукой
на дверь. - Ты меня чудок жизни не  решила!  Об  твою  бы  головешку  этот
горшок надо разбить! Удались, а то до смертоубийства могу  дойтить!  Я  на
эти штуки отчаянный!
   - С чего  это  тебе  подеялось?  -  спросил  Нагульнов,  едва  лишь  за
Мамычихой захлопнулась дверь.
   - Ох, сынки, кормильцы, верите: было пропал вовзят. Двое суток  с  базу
не шел, так штаны в руках и носил... Такой понос у меня открылся -  удержу
нет! Кубыть прохудился я, несло, как из куршивого гусенка: кажин секунд...
   - Мяса обтрескался?
   - Мяса...
   - Телушку зарезал?
   - Нету уж телушечки... Не в пользу она мне пошла...
   Макар крякнул, ненавидяще оглядел деда, процедил:
   - Тебе бы,  черту  старому,  надо  не  махотку  на  живот  накинуть,  а
трехведерный чугун! Чтобы он всего тебя с потрохом втянул! Вот выгоним  из
колхоза, тогда не так тебя понесет! Зачем зарезал?
   - Грех попутал, Макарушка... Старуха уговорила, а ночная кукушка -  она
перекукует завсегда... Вы смилуйтесь... Товарищ  Давыдов!  Приятели  мы  с
вами были, вы меня не увольняйте из колхозу. Я и так пострадамши  за  свое
доброе...
   - Ну, чего ты с него возьмешь? -  Нагульнов  махнул  рукой.  -  Пойдем,
Давыдов. Ты, хвороба! Ружейного масла  с  солью  намешай  и  выпей,  рукой
сымет.
   Дед Щукарь обиженно задрожал губами:
   - Надсмешку строишь?
   - Верно говорю. Мы в старой армии от живота этим спасались.
   - Я что же, железный, что ли? Чем  бездушную  ружье  чистют,  тем  и  я
должен пользоваться? Не буду! Лучше помру в подсолнухах, а масла не приму!
   На другой день, не успевши помереть, дед Щукарь уже ковылял по хутору и
каждому встречному рассказывал, как в гости к  нему  приходили  Давыдов  с
Нагульновым, как они спрашивали его  советов  насчет  ремонта  к  посевной
инвентаря  и  прочих  колхозных  дел.  В  конце  рассказа  дед  выдерживал
длительную паузу, сворачивая цигарку, вздыхал:
   - Трошки прихворнул я, и вот они уж пришли. Неуправка без меня  у  них.
Лекарства всякие предлагали. "Лечись, - говорят, - дедушка, а то,  не  дай
бог греха, помрешь, и мы пропадем без тебя!" И пропадут, истинный Христос!
То чуть чего - зовут в ичейку: глядишь, что-нибудь и присоветую им.  Уж  я
редко гутарю, да метко. Мое слово, небось, мимо не пройдет! -  и  поднимал
на собеседника выцветшие  ликующие  глазки,  угадывая,  какое  впечатление
произвел рассказ.

18

   И снова заколобродил притихший  было  Гремячий  Лог...  Скот  перестали
резать. На общественные базы двое суток гнали и тянули разношерстных  овец
и коз, в мешках несли кур. Стон стоял  по  хутору  от  скотиньего  рева  и
птичьего гогота и крика.
   В колхозе числилось уже  сто  шестьдесят  хозяйств.  Были  созданы  три
бригады. Якова Лукича правление колхоза уполномочило раздавать  бедноте  -
нуждающейся в одежде  и  обуви  -  кулацкие  полушубки,  сапоги  и  прочие
носильные вещи. Произвели  предварительную  запись.  Оказалось,  что  всех
удовлетворить правление было не в состоянии.
   На Титковом базу, где Яков Лукич  распределял  конфискованную  кулацкую
одежду, до потемок стоял неумолчный гул голосов.  Тут  же,  возле  амбара,
прямо на снегу разувались, примеряя добротную  кулацкую  обувь,  натягивая
поддевки,  пиджаки,  кофты,  полушубки.   Счастливцы,   которым   комиссия
определила выдать одежду или обувь в  счет  будущей  выработки,  прямо  на
амбарной приклетке телешились и, довольно крякая,  сияя  глазами,  светлея
смуглыми лицами от скупых, дрожащих улыбок, торопливо комкали свое старое,
латаное-перелатаное веретье, облачались в новую справу, сквозь которую уже
не просвечивало тело. А уж перед тем, как  взять  что-либо,  сколько  было
разговоров, советов, высказываемых сомнений, ругани...  Любишкину  Давыдов
распорядился выдать пиджак, шаровары и сапоги. Хмурый Яков  Лукич  вытащил
из сундука ворох одежды, метнул под ноги Любишкину:
   - Выбирай на совесть.
   Дрогнули у атаманца усы, затряслись  руки...  Уж  он  выбирал,  выбирал
пиджак - сорок потов с него сошло! Попробует сукно  на  зуб,  поглядит  на
свет: не побили ли шашел или моль, минут десять мнет в черных  пальцах.  А
кругом жарко дышат, гомонят:
- Бери, ишо детям достанется донашивать.
- Да где глаза-то у тебя! Не видишь - перелицованное.
- Брешешь!
- Сам стрескай!
- Бери, Павло!
- Не бери, померяй другой!
У Любишкина лицо - красная, обожженная кирпичина, жует  он  черный  ус,
затравленно озирается, тянется к другому пиджаку. Выберет. Всеми  статьями
хорош пиджак! Сунет длиннейшие свои руки в рукава, а они по локоть. Трещат
швы в плечах. И снова, смущенно и взволнованно улыбаясь, роется  в  ворохе
одежды. Разбегаются глаза, как у малого дитяти на  ярмарке  перед  обилием
игрушек; на губах такая ясная, детская улыбка, что  впору  бы  кому-нибудь
отечески погладить саженного атаманца Любишкина по голове. Так за полдня и
не выбрал. Шаровары и сапоги надел, хмурому Якову Лукичу сказал, проглотив
воздух:
   - Завтра уж прийду примерять.
   С база пошел  в  новых  шароварах  с  лампасами,  в  сапогах  с  рыпом,
помолодевший сразу лет на десять. Нарочно вышел  на  главную  улицу,  хотя
было ему и не под дорогу, на проулках часто останавливался,  то  закурить,
то со встречным погутарить. Часа три шел до дому, хвалился, и к вечеру уже
по всему Гремячему шел слух: "Там Любишкина нарядили, как на службу!  Ноне
целый день выбирал одежи... Во всем  новом  домой  шел,  шаровары  на  нем
праздничные. Как журавель выступал, небось, ног под собой не чуял..."
   Жененка Демки Ушакова обмерла над сундуком,  насилу  отпихнули.  Надела
сборчатую шерстяную юбку, некогда  принадлежавшую  Титковой  бабе,  сунула
ноги в новые чирики, покрылась цветастой шалькой, и только тогда  кинулось
всем в глаза, только тогда разглядели, что Демкина жененка  вовсе  недурна
лицом и собою бабочка статна. А как же ей, сердяге, было не  обмереть  над
колхозным добром, когда она за всю свою горчайшую жизнь доброго  куска  ни
разу не съела, новой кофтенки на плечах не износила? Как же можно было  не
побледнеть ее губам, выцветшим от постоянной  нужды  и  недоеданий,  когда
Яков Лукич вывернул из сундука копну бабьих нарядов? Из года в год  рожала
она детей, заворачивая  сосунков  в  истлевшие  пеленки  да  в  поношенный
овчинный лоскут. А сама, растерявшая  от  горя  и  вечных  нехваток  былую
красоту, здоровье и свежесть, все лето  исхаживала  в  одной  редкой,  как
сито, юбчонке; зимою же, выстирав единственную  рубаху,  в  которой  кишмя
кишела вошь, сидела вместе с детьми на печи голая, потому что нечего  было
переменить...
   - Родимые! Родименькие!.. Погодите, я, может, ишо не возьму эту юбку...
Сменяю...  Мне,  может,  детишкам  бы  чего...  Мишатке...  Дунюшке...   -
исступленно шептала она, вцепившись в крышку  сундука,  глаз  пылающих  не
сводя с многоцветного вороха одежды.
   У  Давыдова,  случайно  присутствовавшего  при   этой   сцене,   сердце
дрогнуло... Он протискался к сундуку, спросил.
- Сколько у тебя детей, гражданочка?
- Семеро... - шепотом ответила Демкина жена, от сладкого ожидания боясь
поднять глаза.
- У тебя тут есть детское? - негромко спросил Давыдов у Якова Лукича.
- Есть.
- Выдай этой женщине для детей все, что она скажет.
- Жирно ей будет!..
- Это еще что такое?.. Ну?.. - Давыдов злобно ощерил  щербатый  рот,  и
Яков Лукич торопливо нагнулся над сундуком.
Демка Ушаков, обычно говорливый и злой  на  язык,  стоял  позади  жены,
молча облизывая сохнувшие губы, затаив дыхание. Но  при  последних  словах
Давыдова он взглянул на него... Из косых Демкиных глаз, как сок из спелого
плода, вдруг брызнули слезы. Он сорвался с места, побежал к выходу,  левой
рукой расталкивая народ, правой - закрывая глаза.  Спрыгнув  с  приклетка,
Демка зашагал с база, стыдясь, пряча от людей свои слезы. А  они  катились
из-под черного щитка ладони по  щекам,  обгоняя  одна  другую,  светлые  и
искрящиеся, как капельки росы.
   К вечеру на дележ приспел и дед Щукарь. Он  вломился  в  дом  правления
колхоза, еле переводя дух - к Давыдову:
- Здорово живете, товарищ Давыдов! Живенького вас видеть.
- Здравствуй.
- Напишите мне бланку.
- Какой бланк?
- Бланку на получку одежи.
- Это за что  же  тебе  одежину  справлять?  -  Нагульнов,  сидевший  у
Давыдова, поднял разлатые брови. - За то, что телушку зарезал?
- Кто старое вспомянет, Макарушка, глаз ему долой, знаешь? Как так - за
что? А кто пострадал, когда Титка раскулачивали? Мы с товарищем Давыдовым.
Ему хоть голову  пробили,  это  пустяковина,  а  мне  кобель-то  шубу  как
произвел? Одни обмотки на ноги из  шубы  получились!  Я  же  страдалец  за
Советскую власть, и мне, значится, не  надо?  Пущай  бы  лучше  мне  Титок
голову на черепки поколол, да шубы не касался. Шуба-то старухина, ай  нет?
Она, может, меня за шубу со света сживет; тогда как? Ага, то-то и оно!
   - Не бегал бы, и шуба целая была.
   - Как так не бегал бы? А ты слыхал,  Макарушка,  что  Титкова  баба-яга
сотворила? Она травила на меня кобеля, шумела: "Узы его! Бери его,  Серко!
Он тут самый вредный!" Вот и товарищ Давыдов могет подтвердить.
- Хоть ты и старик, а брешешь как сивый мерин!
- Товарищ Давыдов, подтвердите!
- Я что-то не помню...
- Истинный Христос, так она шумела! Ну, страх в глазах, я,  конечно,  и
тронулся с база. Кабы он, кобель, был, как все протчие собаки, а то тигра,
ажник страшнее!
- Никто на тебя кобеля не травил, выдумляешь!
- Макарушка, ты же не помнишь, соколик! Ты сам тогда так испужался, что
на тебе лица не было, где уж там  тебе  помнить!  Я  ишо  тогда,  грешник,
подумал: "Зараз Макар вдарится бечь!" А меня-то как кобель потягал по базу
- я все это до нитки помню! Ежели б не кобель, Титку бы из моих рук  живым
не выйти, забожусь! Я - отчаянный!
Нагульнов сморщился, как от зубной боли, сказал Давыдову:
- Напиши ему скорее, нехай метется.
Но дед Щукарь на  этот  раз  был  больше,  чем  когда-либо,  склонен  к
разговору.
- Я, Макарушка, смолоду, бывало, на кулачках любого...
- Ох, не балабонь, слыхали тебя! Тебе, может, написать,  чтобы  чугунок
ведерный выдали? Живот-то чем будешь лечить?
Кровно  обиженный,  дед  Щукарь   молча   взял   записку,   вышел,   не
попрощавшись.  Но,  получив  из  рук  Якова  Лукича  просторный   дубленый
полушубок, вновь пришел в отличное  расположение  духа.  Глазки  его  сыто
жмурились,  ликовали.  Щепоткой,  как  соль  из  солонки,  брал  он   полу
полушубка, поднимал ее наотлет, словно юбку баба,  собравшаяся  переходить
через лужу, - цокал языком, хвалился перед казаками:
   - Вот он, полушубочек-то! Своим горбом заработал. Всем известно:  Титка
когда мы раскулачивали, он  и  напади  с  занозой  на  товарища  Давыдова.
"Пропадет, - думаю, - мой приятель!" Сей момент же кинулся на выручку, как
герой, отбил. Не будь меня - труба бы Давыдову!
   - А гутарили, кубыть ты от кобеля побег да упал, а он тебе и зачал, как
свинье, ухи рвать, - вставил кто-то из слушателей.
   - Брехня! Ить вот какой народ пошел: согнут, не паримши!  Ну,  что  там
кобель?  Кобель,  он  тварь  глупая  и  паскудная.  Никакого  глагола   не
разумеет... - И дед Щукарь искусно переводил разговор на другую тему.

19

   Ночь...
   На север от Гремячего Лога, далеко-далеко за увалами сумеречных степных
гребней, за логами и балками, за сплошняками лесов  -  столица  Советского
Союза. Над нею -  половодье  электрических  огней.  Их  трепетное  голубое
мерцание заревом беззвучного  пожарища  стоит  над  многоэтажными  домами,
затмевая ненужный свет полуночного месяца и звезд.
   Отделенная от Гремячего Лога  полутора  тысячами  километров,  живет  и
ночью, закованная  в  камень,  Москва:  тягуче-призывно  ревут  паровозные
гудки, переборами огромной гармони звучат  автомобильные  сирены,  лязгают
визжат, скрегочут  трамваи.  А  за  Ленинским  Мавзолеем,  за  Кремлевской
стеной, на вышнем холодном ветру, в озаренном небе  трепещет  и  свивается
полотнище красного флага. Освещенное снизу  белым  накалом  электрического
света, оно кипуче горит, струится, как  льющаяся  алая  кровь.  Коловертью
кружит вышний ветер, поворачивает на минуту тяжко обвисающий  флаг,  и  он
снова взвивается, устремляясь концом то на запад,  то  на  восток,  пылает
багровым полымем восстаний, зовет на борьбу...
   Два года назад, ночью, Кондрат Майданников, бывший в то время в Москве,
на Всероссийском съезде Советов, пришел  на  Красную  площадь.  Глянул  на
Мавзолей, на победно сияющий в небе красный флаг  и  торопливо  сдернул  с
головы буденовку. С обнаженной головой, в  распахнутом  домотканом  зипуне
стоял долго и недвижимо...
   В Гремячем же Логу  ночью  стынет  глухая  тишина.  Искрятся  пустынные
окрестные бугры, осыпанные лебяжьим пухом молодого  снега.  В  балках,  на
сувалках, по бурьянам пролиты густо-синие тени. Почти  касается  горизонта
дышло Большой Медведицы. Черной свечой тянется к тягостно высокому черному
небу раина [пирамидальный  тополь],  растущая  возле  сельсовета.  Звенит,
колдовски бормочет родниковая струя, стекая в речку. В текущей речной воде
ты увидишь,  как  падают  отсветившие  миру  звезды.  Вслушайся  в  мнимое
безмолвие ночи, и ты услышишь, друг, как заяц на кормежке гложет,  скоблит
ветку своими  желтыми  от  древесного  сока  зубами.  Под  месяцем  неярко
светится на стволе вишни янтарный  натек  замерзшего  клея.  Сорви  его  и
посмотри: комочек клея, будто вызревшая нетронутая слива, покрыт нежнейшим
дымчатым налетом. Изредка упадет с ветки ледяная корочка  -  ночь  укутает
хрустальный звяк тишиной. Мертвенно-недвижны  отростки  вишневых  веток  с
рубчатыми  серыми  сережками  на  них;  зовут  их  ребятишки  "кукушкиными
слезами"...
   Тишина...
   И только на зорьке, когда с севера, из-под тучи, овевая снег  холодными
крылами, прилетит московский ветер,  зазвучат  в  Гремячем  Логу  утренние
голоса  жизни:  зашуршат  в  левадах  голые  ветви  тополей,  зачиргикают,
перекликаясь, зазимовавшие  возле  хутора,  кормившиеся  ночью  на  гумнах
куропатки. Они улетят дневать в заросли  краснобыла,  на  песчаные  склоны
Яров, оставив возле мякинников на снегу вышитую крестиками лучевую россыпь
следов, накопы соломы. Замычат телята, требуя доступа к матерям,  яростней
вскличутся обобществленные  кочета,  потянет  над  хутором  терпко-горьким
кизяшным дымком.
   А пока полегла над хутором ночь, наверное, один Кондрат Майданников  не
спит во всем Гремячем. Во рту у него горько от табаку-самосаду,  голова  -
как гиря, от курева тошнит...
   Полночь. И мнится Кондрату ликующее марево огней над Москвой,  и  видит
он грозный и гневный мах алого полотнища, распростертого над Кремлем,  над
безбрежным миром, в котором так много льется слез из  глаз  вот  таких  же
трудяг, как и Кондрат, живущих за границами Советского Союза. Вспоминаются
ему слова покойной матери, сказанные  как-то  с  тем,  чтобы  осушить  его
ребячьи слезы:
   - Не кричи, милушка, Кондрат, не гневай  бога.  Бедные  люди  по  всему
белому свету и так кажин день плачут, жалуются  богу  на  свою  нужду,  на
богатых, какие все богатство себе забрали. А бог бедным терпеть  велел.  И
вот он огневается, что бедные да голодные все плачут да плачут, и  возьмет
соберет ихни слезы, исделает их туманом и кинет на  синие  моря,  закутает
небо невидью. Вот тут-то и начинают блудить по  морям  корабли,  потерямши
свою водяную дорогу. Напхнется корабль на морской горюч-камень и  потонет.
А не то господь росой исделает слезы. В одну ночь падет  соленая  роса  на
хлеба по всей земле,  нашей  и  чужедальней,  выгорят  от  слезной  горечи
хлебные злаки, великий голод и мор пойдет по миру... Стало  быть,  кричать
бедным никак нельзя, а то накричишь на свою шею... Понял, родимушка?  -  и
сурово кончила: - Молись богу, Кондратка! Твоя молитва скорей долетит.
   - А мы бедные, маманя? Папаня бедный?  -  спрашивал  маленький  Кондрат
свою богомольную мать.
   - Бедные.
   Кондрат падал на колени  перед  темным  образом  староверского  письма,
молился и досуха тер глаза, чтобы сердитому богу и слезинки не было видно.
   Лежит Кондрат, как сетную дель, перебирает в памяти прошлое. Был он  по
отцу донским казаком, а теперь - колхозник. Много передумал  за  многие  и
длинные, как степные  шляхи,  ночи.  Отец  Кондрата,  в  бытность  его  на
действительной военной службе, вместе со своей сотней порол плетью и рубил
шашкой   бастовавших   иваново-вознесенских   ткачей,   защищая   интересы
фабрикантов. Умер отец, вырос Кондрат и в 1920 году  рубил  белополяков  и
врангелевцев,   защищая   свою,   Советскую   власть,   власть   тех    же
иваново-вознесенских ткачей, от нашествия фабрикантов и их наймитов.
   Кондрат давно уже не верит в бога, а верит в  Коммунистическую  партию,
ведущую трудящихся всего мира к освобождению, к голубому будущему. Он свел
на колхозный баз всю скотину, всю - до пера - отнес птицу.  Он  -  за  то,
чтобы хлеб ел и траву  топтал  только  тот,  кто  работает.  Он  накрепко,
неотрывно прирос к Советской власти. А вот не спится Кондрату по  ночам...
И не спится потому, что осталась в нем жалость-гадюка к  своему  добру,  к
собственной худобе, которой сам он добровольно  лишился...  Свернулась  на
сердце жалость, холодит тоской и скукой...
   Бывало, прежде весь день напролет у  него  занят:  с  утра  мечет  корм
быкам, корове, овцам и лошади, поит их; в обеденное время опять таскает  с
гумна в вахлях [вахли - веревочная сетка для носки сена]  сено  и  солому,
боясь потерять каждую былку, на ночь снова надо убирать.  Да  и  ночью  по
нескольку раз выходит на  скотиний  баз,  проведывать,  подобрать  в  ясли
наметанное под ноги сенцо. Хозяйской заботой  радуется  сердце.  А  сейчас
пусто, мертво у Кондрата на базу. Не к кому выйти.  Порожние  стоят  ясли,
распахнуты хворостяные ворота, и даже кочетиного голоса не слышно  за  всю
долгую ночь; не по чем определить время и течение ночи.
   Только тогда смывается скука, когда приходится  дежурить  на  колхозной
конюшне. Днем же норовит он уйти поскорее из дому,  чтобы  не  глядеть  на
страшно опустелый баз, чтобы не видеть скорбных глаз жены.
   Вот сейчас она спит с  ним  рядом,  дышит  ровно.  На  печке  Христишка
мечется, сладко чмокает губами, лопочет во  сне:  "Батяня,  потихонечку!..
Потихонечку, потихонечку..." Во  сне  она,  наверное,  видит  свои  особые
светлые, детские сны; ей легко живется, легко дышится. Ее радует  порожняя
спичечная коробка.  Она  возьмет  и  смастерит  из  нее  сани  для  своего
тряпичного кукленка. Санями этими будет забавляться до вечера, а  грядущий
день улыбнется ей новой забавой.
   У Кондрата же свои думки. Бьется он в  них,  как  засетившаяся  рыба...
"Когда же ты меня покинешь, проклятая жаль? Когда же ты засохнешь, вредная
чертяка?.. И с чего бы это? Иду мимо лошадиных станков, чужие кони  стоят,
- мне хоть бы что, а как до своего дойду, гляну  на  его  спину  с  черным
ремнем до самой репки, на меченое левое ухо, и вот  засосет  в  грудях,  -
кажись, он мне роднее бабы в эту минуту. И все норовишь ему послаже  сенца
кинуть, попыреистей, помельче. И другие так-то: сохнет всяк возле  своего,
а об чужих и - бай дюже. Ить нету зараз чужих, все наши, а вот так  оно...
За худобой  не  хотят  смотреть,  многим  она  обчужала...  Вчера  дежурил
Куженков, коней сам не повел поить,  послал  парнишку;  энтот  сел  верхи,
погнал весь табун к речке в намет. Напилась какая,  не  напилась  -  опять
захватил в намет и - до конюшни. И никому не скажи  супротив,  оскаляются.
"Га-а-а, тебе больше всех надо!" Все это оттого, что трудно наживалося.  У
кого всего по ноздри, этому, небось, не так  жалко...  Не  забыть  сказать
завтра Давыдову, как Куженков коней поил.  С  таким  доглядом  лошадюка  к
весне и борону с места не стронет. Поглядеть  завтра  утрецом,  как  курей
доглядают, - бабы брехали, что кубыть штук семь уж  издохли,  от  тесноты.
Ох, трудно! И зачем зараз  птицу  сводить?  Хучь  бы  по  кочету  на  двор
оставить заместо часов... В еповской лавке товару нету, а Христишка босая.
Хучь кричи  -  надо  ей  чиричонки  бы!  Совесть  зазревает  спрашивать  у
Давыдова... Нет, нехай уж эту зиму перезимует на пече, а к лету они ей  не
нужны". Кондрат думает о нужде, какую терпит строящая пятилетку страна,  и
сжимает под дерюжкой кулаки, с ненавистью  мысленно  говорит  тем  рабочим
Запада, которые не за коммунистов: "Продали вы нас за хорошую жалованью от
своих хозяев! Променяли вы нас, братушки, на сытую жизнь!.. Через чего  до
се нету у вас Советской власти? Через чего вы так припозднились?  Ежели  б
вам погано жилось, вы бы теперича уж революцию сработали, а то, видно, ишо
жареный  кочет  вас  в  зад  не  клюнул;  все  вы  чухаетесь,   никак   не
раскачаетесь, да как-то недружно, шатко-валко идете... А клюнет он вас! До
болятки клюнет!.. Али вы не видите через границу, как нам  тяжко  подымать
хозяйство? Какую нужду мы терпим, полубосые и полуголые ходим, а сами зубы
сомкнем и работаем. Совестно вам будет, братушки, прийти  на  готовенькое!
Исделать бы такой высоченный  столб,  чтобы  всем  вам  видать  его  было,
взлезть бы мне на макушку этого столба, то-то я  покрыл  бы  вас  матерным
словом!.." Кондрат засыпает. Из губ его валится цигарка, прожигает большую
черную дыру на единственной  рубахе.  Он  просыпается  от  ожога,  встает;
шепотом ругаясь, шарит в темноте иголку, чтоб зашить дыру на рубахе, а  то
Анна утром доглядит и будет за эту дыру точить его часа два...  Иголки  он
так и не находит. Снова засыпает.
   На  заре,  проснувшись,  выходит  на  баз  до  ветру  и  вдруг   слышит
диковинное:  обобществленные,  ночующие  в  одном   сарае   кочета   ревут
одновременно разноголосым  и  мощным  хором.  Кондрат,  удивленно  раскрыв
опухшие глаза, минуты две  слушает  сплошной,  непрекращающийся  кочетиный
крик и, когда торопливо затихает последнее, запоздавшее "куке-кууу", сонно
улыбается: "Ну, и орут, чертовы сыны! Чисто - духовая  музыка.  Кто  возля
ихнего пристанища живет, сну, покою лишится. А раньше  то  в  одном  конце
хутора,  то  в  другом.  Ни  складу  ни  ладу...  Эт,  жизня!"  -  и  идет
дозоревывать.


   Утром, позавтракав, он направляется на птичий двор. Дед Аким Бесхлебнов
встречает его сердитым окриком:
- Ну, чего шляешься ни свет ни заря?
- Тебя да курей проведать пришел. Как живешь-могешь, дед?
- Жил, а зараз - не дай и не приведи!
- Что так?
- Служба при курях искореняет!
- Чем же это?
- А вот ты побудь тут денек, тогда узнаешь! Анафены кочета  целый  день
отражаются, от ног отстал, за ними преследуя.  На  что  уж  куры,  кажись,
бабьего полу, и энти схватют одна другую за  хохол  -  и  пошел  по  базу!
Пропади она пропадом такая служба! Нынче же пойду к Давыдову  увольняться,
отпрошусь к пчелам.
- Они свыкнутся, дед.
- Покеда они свыкнутся, дед ноги протянет. Да  разве  ж  это  мущинское
дело? Я ить, как-никак, а казак, в турецкой канпании участвовал. А  тут  -
изволь радоваться - над курями главнокомандующим поставили. Два  дня,  как
заступил на должность, а от ребятишков уж проходу  нету.  Как  иду  домой,
они, враженяты, перевстревают, орут: "Дед курощуп! Дед Аким курощуп!"  Был
всеми уважаемый, да чтобы при старости лет помереть  с  кличкой  курощупа?
Нету моего желания!
- Брось, дедушка Аким! С ребятишек какой вопрос?
-  Кабы  они  одни,  ребятишки,  дурили,  а  то  и  бабы  к  ним   иные
припрягаются.  Вчера  иду  домой  полудновать.  Возля  колодезя   Настенка
Донецковых  стоит,  воду  черпает.  "Управляешься  с   курями,   дед?"   -
спрашивает. "Управляюсь", - говорю. "А  несутся  какие  курочки,  дед?"  -
"Несутся,  -  говорю,  -  мамушка,  да  что-то  плохо".  А  она,  кобыляка
калмыцкая, как заиржет: "Гляди, - говорит, - чтоб  к  пахоте  кошелку  яиц
нанесли, а то самого тебя заставим курей  топтать!"  Стар  я  такие  шутки
слухать. И должность эта дюже обидна!
   Старик хотел  еще  что-то  сказать,  но  возле  плетня  грудь  в  грудь
ударились кочета, у одного из гребня цевкой свистнула кровь, у  другого  с
зоба вылетело с пригоршню перьев. Дед Аким рысцой затрусил к ним, на  бегу
вооружившись хворостиной.
   В правлении колхоза, несмотря на раннее утро,  было  полно  народу.  Во
дворе, возле крыльца, стояла пара лошадей, запряженных  в  сани,  поджидая
Давыдова, собравшегося ехать в район. Оседланный лапшиновский иноходец рыл
ногою снег, а около  топтался,  подтягивая  подпруги,  Любишкин!  Он  тоже
готовился к поездке в Тубянской, где должен был  договориться  с  тамошним
правлением колхоза насчет триера.
   Кондрат вошел в первую комнату. За столом  рылся  в  книгах  приехавший
недавно из станицы счетовод. Осунувшийся и хмурый за последнее время, Яков
Лукич  что-то  писал,  сидя  напротив.  Тут   же   толпились   колхозники,
назначенные нарядчиком на  возку  сена.  Бригадир  третьей  бригады  рябой
Агафон Дубцов и Аркашка Менок о чем-то спорили в  углу  с  единственным  в
хуторе кузнецом, Ипполитом Шалым. Из соседней комнаты  слышался  резкий  и
веселый голос Разметнова.
   Он только что пришел; торопясь и посмеиваясь, рассказывал Давыдову:
   - Приходют ко мне спозаранок четыре  старухи.  Коноводит  у  них  бабка
Ульяна, мать Мишки Игнатенко. Знаешь ты ее? Нет? Старуха такая,  пудов  на
семь весом, с бородавкой на носу. Приходют. Бабка Ульяна - буря бурей,  не
слышится от гневу, ажник бородавка на носу подсигивает. И с места наметом:
"Ах ты, такой-сякой, разэтакий!" У меня в Совете народ, а она  матюгается.
Я ей, конечно,  строго  говорю:  "Заткнись  и  прекрати  выражение,  а  то
отправлю в  станицу  за  оскорбление  власти.  Чего  ты,  -  спрашиваю,  -
взъярилась?" А она: "Вы чего это над старухами мудруете? Как вы могете над
нашей старостью смываться?" Насилу  дознался,  в  чем  дело.  Оказывается,
прослыхали они, будто бы всех старух, какие к труду неспособные, каким  за
шестьдесят перевалило, правление колхоза определит к весне... -  Разметнов
надулся, удерживая смех, закончил: - Будто бы за недостачей паровых машин,
какие  насиживают  яйца,  старух  определят  на  эту  работенку.   Они   и
взбесились. Бабка Ульяна и орет, как резаная: "Как! Меня на  яйца  сажать?
Нету таких яиц, на какие бы я села! И вас всех чапельником  побью  и  сама
утоплюсь!" Насилу их урезонил. "Не топись, - говорю, - бабка  Ульяна,  все
одно в нашей речке воды  тебе  не  хватит  утопнуть.  Все  это  -  брехня,
кулацкие сказки". Вот какие дела, товарищ Давыдов! Распушают враги брехню,
тормоз  нам  делают.  Начал  допрашивать,  откедова  слухом  пользовались,
дознался: с Войскового  монашка  позавчера  пришла  в  хутор,  ночевала  у
Тимофея Борщева и рассказывала им, что, мол, для  того  и  курей  сбирают,
чтобы в город всех отправить на лапшу, а старухам, дескать, такие  стульцы
поделают, особого фасону, соломки постелют и заставют яйца  насиживать,  а
какие будут бунтоваться, энтих, мол, к стулу будут привязывать.
   - Где эта монашка зараз? -  с  живостью  спросил  присутствовавший  при
разговоре Нагульнов.
- Умелась. Она не глупая: сбрешет - и ходу дальше.
- Таких  сорок  чернохвостых  надо  арестовывать  и  по  принадлежности
направлять. Не  попалась  она  мне!  Завязал  бы  ей  на  голове  юбку  да
плетюганов всыпал... А ты - председатель Совета, а в хуторе у тебя  ночует
кто хочешь. Тоже порядочки!
- Черт за ними за всеми углядит!
Давыдов, в тулупе поверх пальто,  сидел  за  столом,  в  последний  раз
просматривая-утвержденный колхозным собранием план весенних полевых работ;
не поднимая глаз от бумаги, он сказал:
   - Клевета на нас -  старый  прием  врага.  Он  -  паразит  -  все  наше
строительство хочет обмарать. А мы ему иногда козырь в руки даем, вот  как
с птицей...
- Чем это такое? - Нагульнов раздул ноздри.
- Тем самым, что пошли на обобществление птицы.
- Неверно!
- Факт, верно! Не надо бы нам на мелочи размениваться. У  нас  вон  еще
семенной материал не заготовлен, а мы за птицу взялись. Такая глупость!  Я
сейчас локоть бы себе укусил... А в райкоме мне за семфонд хвост наломают,
факт! Прямо-таки неприятный факт...
-  Ты  скажи,  почему  птицу-то  не  надо  обобществлять?   Собрание-то
согласилось?
   - Да не в собрании дело! - Давыдов поморщился. - Как ты не поймешь, что
птица - мелочь, а  нам  надо  решать  главное:  укрепить  колхоз,  довести
процент вступивших до ста, наконец посеять. И я, Макар, серьезно предлагаю
вот что: мы политически ошиблись с проклятой  птицей,  факт,  ошиблись!  Я
сегодня ночью прочитал кое-что по поводу организации колхозов и  понял,  в
чем ошибка: ведь у нас колхоз, то есть артель, а мы на  коммуну  потянули.
Верно? Это и есть левый уклон, факт! Вот ты и подумай. Я бы на твоем месте
(ты провел это и нас сагитировал) с большевистской  смелостью  признал  бы
эту ошибку и приказал разобрать кур и прочую птицу по домам. А? Ну, а если
ты не сделаешь, то сделаю я на свою ответственность, как только вернусь. Я
поехал, до свиданья.
   Нахлобучил  кепку,  поднял  высокий,  провонявший  нафталином  воротник
кулацкого тулупа, сказал, увязывая папку:
   - Всякие же монашки недобитые ходят, и вот ну болтать про нас - женщин,
старушек вооружать против.  А  колхозное  дело  такое  молодое  и  страшно
необходимое. Все должны быть за нас! И старушки и  женщины.  Женщина  тоже
имеет свою роль в колхозе, факт! - и вышел, широко и тяжело ступая.
   - Пойдем, Макар, курей разгонять по  домам.  Давыдов  правильные  слова
говорил.
   Разметнов, выжидая ответа, долго смотрел на Нагульнова... Тот сидел  на
подоконнике, распахнув полушубок, вертел в руках шапку, беззвучно  шевелил
губами. Так прошло минуты три. Голову  поднял  Макар  разом,  и  Разметнов
встретил его открытый взгляд.
   - Пойдем. Промахнулись. Верно! Давыдов-то, черт щербатый, в  аккурат  и
прав... - и улыбнулся чуть смущенно.
   Давыдов садился в сани, около него стоял  Кондрат  Майданников.  Они  о
чем-то оживленно говорили. Кондрат размахивал руками, с жаром рассказывая;
кучер нетерпеливо  перебирал  вожжи,  поправляя  подоткнутый  под  сиденье
махорчатый кнут. Давыдов слушал, покусывая губы.
   Сходя с крыльца, Разметнов слышал, как Давыдов сказал:
   - Ты не волнуйся. Ты поспокойнее. Все  в  наших  руках,  все  обтяпаем,
факт! Введем систему штрафов, обяжем  бригадиров  следить  под  их  личную
ответственность. Ну, пока!
   Над лошадиными спинами взвился и щелкнул кнут. Сани вычертили на  снегу
синие округлые следы полозьев, скрылись за воротами.
   На птичьем дворе сотни кур рассыпаны разноцветной галькой. Дед  Аким  с
хворостинкой похаживает по двору. Ветерок заигрывает с сивой его  бородой,
сушит на лбу зернистый пот. Ходит "курощуп",  расталкивая  валенками  кур;
через плечо у него висит мешок, наполовину  наполненный  озадками.  Сыплет
дед озадки узкой стежкой от амбара к сараю, а  под  ногами  у  него  варом
кипят      куры,      непрестанно       звучит       торопливо-заботливое:
"Ко-ко-ко-ко-ко-ко-ко!"
   На гумне, отгороженном частоколом, сплошными завалами известняка белеют
гусиные стада. Оттуда, как с  полой  воды  во  время  весеннего  перелета,
полнозвучный и зычный несется гогот, хлопанье крыл, кагаканье. Возле сарая
- тесно скученная толпа людей. Наружу торчат одни спины  да  зады.  Головы
наклонены вниз, - куда-то под ноги, внутрь круга, устремлены глаза.
   Разметнов  подошел,  заглянул  через  спины,  пытаясь  разглядеть,  что
творится в кругу. Люди сопят, вполголоса переговариваются.
   - Красный собьет.
   - Как то ни черт! Гля, у него уж гребень набок.
   - Ох, как он его саданул!
   - Зев-то разинул, приморился...
   Голос деда Щукаря:
   - Не пихай! Не пихай! Он сам начнет! Не пихай, шалавый!..  Вот  я  тебе
пихну под дыхало!..
   В кругу, распустив крылья,  ходят  два  кочета,  один  -  ярко-красный,
другой - оперенный иссиня-черным, грачиным пером. Гребни их  расклеваны  и
черны от засохшей крови, под ногами набиты черные и красные  перья.  Бойцы
устали. Они расходятся, делают вид,  будто  что-то  клюют,  гребут  ногами
подтаявший снег, следя друг за другом настороженными  глазами.  Притворное
равнодушие их коротко:  черный  внезапно  отталкивается  от  земли,  летит
вверх, как "галка" с пожарища, красный тоже подпрыгивает. Они сшибаются  в
воздухе раз и еще раз...
   Дед Щукарь смотрит, забыв все на  свете.  На  кончике  его  носа  зябко
дрожит сопля, но он не замечает. Все внимание его сосредоточено на красном
кочете. Красный должен победить. Дед Щукарь бился с  Демидом  Молчуном  об
заклад. Из напряженнейшего  состояния  Щукаря  неожиданно  выводит  чья-то
рука: она грубо тянет деда  за  ворот  полушубка,  вытаскивает  из  круга.
Щукарь поворачивается, лицо его изуродовано несказанной злобой,  кочетиной
решимостью броситься на обидчика. Но выражение  лица  мгновенно  меняется,
становится радушным и  приветливым:  это  -  рука  Нагульнова.  Нагульнов,
хмурясь, расталкивает зрителей, разгоняет петухов, мрачно говорит:
   - Китушки тут оббиваете, кочетов стравливаете...  А  ну,  расходись  на
работу, лодыри! Ступайте сено метать к конюшне, коли делать нечего.  Навоз
идите возить на огороды. Двое пущай идут по дворам и оповещают баб,  чтобы
шли разбирать курей.
   - Распушается куриный колхоз? - спрашивает один из любителей кочетиного
боя, единоличник в лисьем треухе, по  прозвищу  Банник.  -  Видать,  ихняя
сознательность не доросла до колхоза! А при сицилизме кочета будут драться
или нет?
   Нагульнов меряет спрашивающего тяжеленным взглядом, бледнеет.
   - Ты шути, да, знай, над чем шутить! За социализм  самый  цвет  людской
погиб, а ты, дерьмо собачье,  над  ним  вышучиваешься?  Удались  зараз  же
отседова, контра, а то вот дам тебе в  душу,  и  поплывешь  на  тот  свет.
Пошел, гад, пока из тебя упокойника не сделал! Я ить тоже шутить умею!
   Он отходит от притихших казаков, в последний раз глядит на баз,  полный
птицей, и медленно, сутуловато идет к калитке, подавив тяжелый вздох. 
 Читать  дальше ...

Источник : https://www.litmir.me/bd/?b=72986

***

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 001

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 004

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 005

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 006

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 007

Поднятая целина.Михаил Шолохов.008

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов.011

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов.014

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов.017

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 020

 

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 023

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 024

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 025

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 026

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 027

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 028

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 029

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 030

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 031

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 032

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 033

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 034

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 035

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 036

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 037

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 038

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 039

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 040

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 041

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 042

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 043

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 044

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 045

Поднятая целина.Михаил Шолохов. 046

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

Из НОВОСТЕЙ

Новости

 Из свежих новостей - АРХИВ...

***

***

Просмотров: 124 | Добавил: iwanserencky | Теги: 20 век, история, Роман, текст, слово, Поднятая целина, Поднятая целина. Михаил Шолохов, проза, классика, Михаил Шолохов | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: