Главная » 2018 » Март » 23 » Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 16
04:14
Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 16

***

***

***

 


6. ВОЙНА НАД ПИМЛИКО


   "Я все еще на острове Рэмполь, - говорил я себе, -  и  нет  надежды  на
спасение. Прекрасный, доброжелательный цивилизованный  мир,  о  котором  я
мечтал в дни моей юности, на поверку оказался лишь  волшебной  страной  из
детской сказки. Мы обречены жить  в  этом  ненавистном  ущелье,  испытывая
тяжкий гнет, и в этом ущелье мы вскоре умрем".
   Порою Ровена была почти готова согласиться со мною, но потом  из  любви
ко мне и  отчасти  из  самозащиты  начинала  бороться  с  овладевшим  нами
отчаянием. Ведь были же у  нас  в  жизни  минуты  ослепительного  счастья,
уверяла она, и это залог лучшего будущего; окружающий  нас  мирок  озаряют
проблески надежды, и она любит меня  больше  себя  самой!  Не  может  быть
мертвым мир, в котором живет любовь!
   Любила" ли она меня больше себя  самой?  Было  время,  когда  моя  душа
всецело зависела от нее, и если бы эта женщина,  слабая,  раздражительная,
подверженная приступам тоски и по глупости великодушная, оказалась явно не
на высоте, я окончательно бы погиб. Если  я  вел  жалкое  существование  в
каторжном труде, испытывая унижение и  бессильный  гнев,  то  на  ее  долю
выпали нестерпимые муки одиночества, ожидания и  страха.  У  нее  не  было
друзей в Европе, и она не  слишком  сблизилась  с  моими  малообщительными
родственниками. Она наняла квартирку вблизи  от  казарм,  где  я  проходил
военную муштру, но встречались мы очень редко и урывками, ибо я  не  хотел
стать убийцей, что легко могло бы случиться, если бы  я  ввел  ее  в  круг
галантных наглецов - капралов и сержантов, моих повелителей.
   Когда наконец меня  перевели  в  запасный  батальон  и  я  поселился  в
казармах в Лондоне, Ровена переехала в Пимлико. В Лондоне дисциплина  была
менее строгая, и нам удавалось видеться чаще. Мне страстно  хотелось  лишь
одного: чтобы меня не отправили во Францию прежде, чем она станет матерью.
   Теперь, когда прошло столько  лет,  эти  ночи  в  Пимлико  кажутся  мне
прекрасными. В то время из-за угрозы немецких  налетов  улицы  Лондона  по
ночам были погружены во мрак, дома казались странно высокими, все предметы
теряли свои привычные очертания и  пропорции,  а  на  темной  синеве  неба
непрерывно  разыгрывалась  какая-то  странная,  беззвучная  трагедия,  где
действующими лицами были прожекторы и таинственно мигающие звезды.  Мрачно
стояли ряды темных домов с колоннами и портиками, и  лишь  кое-где  сквозь
занавески  и  ставни  пробивались  тоненькие   полоски   золотого   света.
Набережная над поблескивавшей во мраке рекой была безмолвна  и,  казалось,
терпеливо ждала, чем кончатся магические заклинания прожекторов, и вверх и
вниз по реке ползли крохотные красные точки - фонари  на  почти  невидимых
судах.  Изредка  попадался  прохожий  или   раздавалось   глухое   гудение
автомобиля.
   Мы бродили по улицам, перешептываясь. Она  прижималась  ко  мне,  такая
теплая и мягкая, ее милое лицо прикасалось к  моему,  и  сердце  мое  было
переполнено любовью.
   - Эта война, видно, никогда не кончится, - шептала она.
   - Она не может продолжаться вечно, - утешал я ее.
   Хлопанье сигнальных ракет  предупреждало  нас  о  налете  врага,  и  мы
спешили домой, в ее квартиру; мы сидели обнявшись, слушая грохот  зенитных
орудий и разрывы падающих бомб. Я старался оттянуть  до  последней  минуты
возвращение в казармы. А иногда, ценой унижений и подкупов, я  устраивался
так, чтобы провести  с  ней  ночь.  Пока  я  находился  с  нею,  она  была
счастлива;  и  далеко  не  сразу  мне  стало  ясно,  как  она  томится  от
одиночества и какие переживает страхи в те дни, когда я не прихожу.
   До  последних  дней  беременности  Ровена  работала  в  одной   женской
организации под руководством леди Блетсуорси из Эпингминстера,  изготовляя
бинты в галереях Королевской академии.  Ее  квартирная  хозяйка,  смуглая,
добродушная женщина, очень к ней привязалась.
   Время от времени я совершал тяжкий  грех  против  дисциплины,  прибегал
пораньше к ней на квартиру, принимал  ванну  и  переодевался  в  запретное
штатское платье. После этого мы не  решались  ходить  по  улицам,  но  она
нанимала такси,  и  мы  отправлялись  в  укромный  и  уютный  ресторан  на
Уилтон-стрит, -  хозяина  его  звали  Ринальдо.  Не  знаю,  существует  ли
ресторан  сейчас.  Насколько  мне  известно,   вся   эта   часть   Лондона
перестраивается. В ресторанчике мы  занимали  вдвоем  маленький  столик  в
углу; лампа с красным абажуром, цветы и вся  эта  шаблонная,  но  приятная
роскошь позволяли мне на время забыть казарменный плац, а Ровене - войну.
   Ребенок наш появился на свет до моего отъезда в армию. Но уже через три
дня после его рождения мне нашили на плечо  красную  полоску,  означавшую,
что я отправляюсь на фронт. Роды у Ровены были  довольно  легкие,  но  она
очень ослабела, и только на  третий  день  я  решился  сказать,  что  меня
отправляют.  Я  повидался  с   Ферндайком   и   сделал   все   необходимые
распоряжения, чтобы обеспечить  ее.  Медицинская  комиссия  признала  меня
годным  для  фронтовой  службы,  и  я  получил  новенькое  обмундирование.
Откинувшись на подушки, Ровена мужественно приняла это известие  и  только
крепче стиснула мне руку.
   - Дорогая моя, - говорил я, - я уверен, что вернусь!
   - Я тоже в этом уверена, любимый мой, - отвечала она, - но не  могу  не
плакать, потому что я сейчас такая слабая и так тебя люблю, мой дорогой.
   Было бы безумием оставлять ее одну с младенцем  в  мрачном  и  туманном
Пимлико, которому постоянно грозили воздушные  налеты  и  бомбардировки  с
моря. Я выхлопотал себе  отпуск  и  отвез  Ровену  за  город,  в  здоровую
местность, где жена моего кузена Ромера, обычно проживавшего  в  Чолфтоне,
подыскала ей домик. Сам Ромер в это время находился в Египте; у  его  жены
тоже был маленький ребенок, и женщины сразу же почувствовали друг к  другу
симпатию. Меня утешала мысль, что в мое отсутствие  Ровена  будет  жить  в
близком соседстве с этой женщиной.
   Меня подвело железнодорожное  расписание,  и  я  приехал  в  Лондон  за
полтора часа до возвращения в клетку. Меня неудержимо потянуло в  ресторан
Ринальдо, и я тихонько направился в свой уголок. Там  уже  сидел  какой-то
мужчина, поглощенный едой; ресторан был битком набит,  и  я,  извинившись,
занял свое обычное место. Я раньше не бывал  здесь  в  военной  форме,  но
Ринальдо узнал меня, приветствовал ласковой улыбкой и ни слова  не  сказал
по поводу моего внезапного превращения в рядового.
   Я заказал точно такой же обед, какой  мы  как-то  раз  ели  с  Ровеной.
Только тогда я взглянул на субъекта, сидевшего против  меня,  который  уже
приступил к закуске.

 

7. ВСТРЕЧА НЕ КО ВРЕМЕНИ


   Я не сразу его узнал. Где я видел эту коренастую фигуру, эту квадратную
желтоволосую голову, и почему его вид так странно взволновал меня?
   Он был в морской форме, но не  с  прямыми  золотыми  нашивками,  как  у
кадровых моряков, а с волнистыми. Видимо,  он  был  офицером  какой-нибудь
запасной эскадры.
   И вдруг я весь задрожал! На мгновение я даже позабыл  о  Ровене,  -  на
меня нахлынули воспоминания, и вновь проснулась та мысль, которая когда-то
- сколько веков тому назад? - всецело захватывала меня. В  этом  месте,  в
час, предназначенный для самых нежных моих  воспоминаний,  мне  неожиданно
подвернулся случай для мести! Передо мною на стуле  Ровены  сидел  капитан
"Золотого льва"!  Все  завертелось  у  меня  перед  глазами.  И  пока  это
состояние не прошло, я не в силах был вымолвить ни слова.
   Капитан, по-видимому, не  замечал  меня.  Все  его  внимание  поглощали
редиска и маслины. Потом он принялся за картофельный салат.
   Как мне с ним обойтись?
   К своему удивлению, я  обнаружил,  что  мне  вовсе  не  хочется  с  ним
расправляться. Мне хотелось думать о Ровене, а не об этой старой-престарой
истории. Проклятый урод! Принесла же его нелегкая в такой момент! Да и что
мог я с ним сделать? Не мог же я его вдруг укокошить, да еще на том  самом
месте, где всего месяц назад сидела Ровена и ее  темные  глаза  с  любовью
смотрели на меня! Но все-таки нельзя же так  изменить  своему  прошлому  и
оставить эту встречу без последствий.
   Мой обед должен был начаться с консоме. Мне подали его как  раз  в  тот
момент, когда официант пришел  убирать  закуску  капитана.  Я  неторопливо
налил суп себе в тарелку. Ему тоже подали суп, оказавшийся каким-то густым
пюре. Я смотрел, как капитан  знакомым  мне  движением  заткнул  за  ворот
салфетку и схватил веснушчатой рукой  ложку.  Тут  мне  ударила  в  голову
мысль. Неужели же он ничему не научился за все эти годы после плавания  на
"Золотом льве"?
   Нет! Он все так же громко прихлебывал суп. Я взял ложку  и  в  точности
воспроизвел его манеру. Призраки старшего помощника и механика  как  наяву
встали передо мной. Капитан положил ложку и уставился на  меня  точно  так
же, как пять лет тому назад.  Присмотревшись,  он  как  будто  начал  меня
узнавать.
   - Странное место для встречи, - произнес я, с трудом подавляя смех.
   - Чертовски странное, - согласился он.
   - Вы меня узнаете?
   Он задумался. Память его, как видно, все еще не прояснилась.
   - Как будто я вас где-то встречал, - признался он, хмуро глядя на меня.
   - Как же вам меня не знать? - сказал я, постукивая пальцем по столу.  -
Ведь вы же в свое время чуть было не отправили меня на тот свет.
   - А! - вырвалось у него. Он поднес было ложку ко рту, но тут же опустил
ее на стол, расплескивая суп по скатерти. - Да. _Теперь_ я вас узнал.  Вот
уж не думал, что когда-нибудь вас увижу.
   - Вот как! - сказал я.
   - Так вы тот самый молодчик, а?
   Я отвечал, насколько мог, холодным, суровым и зловещим тоном:
   - Да, тот самый, которого вы утопили!
   Закусив губы, он медленно покачивал головой.
   - Ну уж нет, - проговорил он. - Я не верю в привидения. Да  еще  такие,
что передразнивают старших. Но _как_ это вам удалось выбраться  из  каюты?
Вы попали в другую лодку, так, что ли?
   Я покачал головой.
   По  всем  правилам  игры,  он  должен  был  бы  смутиться  и  прийти  в
недоумение, но ничего такого не случилось.
   - Есть такие люди, - сказал он,  -  которых  ни  за  что  на  свете  не
утопишь. Уж этому-то меня научила война.
   - Вы старались изо всех сил.
   - Бывают, знаете ли, такие антипатии, - сказал он, как бы извиняясь.
   Он мрачно усмехнулся и принялся доканчивать суп.
   - Господи боже мой! - снова заговорил он. -  До  чего  тошно  мне  было
видеть вашу физиономию за столом! Да что там тошно! Осточертела мне она!
   Я был окончательно сбит с толку.
   Он приветливо помахал мне ложкой, приглашая и меня заняться едой.
   - Ну, уж на этот раз как-нибудь вытерплю, - добавил  он  и  преспокойно
доел суп.
   - Ах вы старый негодяй! - вырвалось вдруг у меня, и мне  тут  же  стало
стыдно своей несдержанности.
   - Будет вам, - сказал он, явно смакуя последний глоток.
   Он отодвинул тарелку и несколько раз старательно вытер рот и  все  лицо
салфеткой. Покончив с этим, он обратился ко мне как-то непривычно ласково.
   - Вы в хаки, как  и  все,  -  сказал  он.  -  Стало  быть,  с  барством
покончено? Почему же это вас не сделали офицером, мистер Блетсуорси?
   - Я сам не захотел.
   - Ну, о вкусах не спорят. Да у вас, я вижу, красная нашивка.
   - Я отправляюсь на фронт на будущей неделе.
   - Я не мог бы выдержать окопов, - заявил он.  -  И  рад,  что  туда  не
попал.
   Бог знает куда девалась  наша  вражда.  Она  рассеялась,  как  дым.  Мы
беседовали теперь, как старые знакомые, которые случайно встретились. Ему,
видимо, не хотелось касаться прошлого, и я шел ему навстречу.
   - А чем вы сейчас занимаетесь? - спросил я.
   - Выполняю секретные задания, - сказал он. - Топим  немецкие  подводные
лодки; да еще мины вылавливаем. Ничего себе, дело идет.
   - И вам это нравится?
   - Еще бы не нравится. Ведь мне столько лет  приходилось  быть  каким-то
разносчиком, развозить посылки по всему свету. Еще как  нравится!  Мне  бы
хотелось, чтобы война никогда не кончалась, а уж если  меня  взорвут,  так
черт с ними... Я бы вам мог кое-что порассказать... Да только запрещено.
   Поколебавшись с минуту, он решил мне довериться. Наклонился над  столом
и, близко придвинувшись, хрипло прошептал:
   - Прикончил одну на прошлой неделе!
   Откинувшись назад, он улыбнулся и кивнул головой. От него так  и  веяло
добродушием.
   - Вынырнула ярдах в пятидесяти от нас. Битый час она гналась  за  нами,
поднимала перископ, давала сигналы. Мы, словно с  перепугу,  дали  по  ней
выстрел из старой винтовки и спустили флаг. Она  два  раза  обошла  вокруг
нашего судна, разглядывая нас, а потом подошла  к  самому  борту.  Вот  уж
молокососы! Правда, вид у нас был самый невинный.  У  нас,  понятно,  есть
орудие, но оно замаскировано брезентом, который выкрашен под цвет борта  -
мы не снимаем чехол и стреляем сквозь него, а потом надеваем новый. Они  и
охнуть не успеют, как уже пробиты! Маленькие тяжелые стальные снарядики. И
как здорово пробивают обшивку лодки, бог ты мой! У командира  -  глаза  на
лоб! Только было он с победоносным видом взялся за рупор, собирался что-то
нам по-свойски скомандовать, а через миг лодка под  ним  камнем  пошла  ко
дну, и  он  забарахтался  в  воде.  Наш  брезентовый  чехол,  как  всегда,
загорелся, едва мы пальнули, и этот  огонь,  видимо,  совсем  сбил  его  с
толку, никак не мог он сообразить, что произошло.  Должно  быть,  подумал,
что у нас на борту случился взрыв и мы горим. Совсем уж тонет, а все пучит
на нас глаза. Вода уже ему  по  горло,  воздух  пузырями  выходит  из  его
проклятой лодки, и море вокруг так и кипит! Ну и потеха! Давно  я  так  не
смеялся.
   Сейчас, положим, он не смеялся,  но  видно  было,  что  он  чрезвычайно
доволен собой.
   - Я бы многое еще мог вам порассказать, - прибавил он. И начались новые
рассказы. Видно было, что я нужен ему только как слушатель.
   Он рассказывал о мелких  хитростях  и  ловушках,  к  которым  сводилась
подводная война. Облокотившись на стол,  он  размахивал  ножом  и  вилкой,
переживая увлекательные эпизоды войны с  субмаринами.  И,  слушая  его,  я
приходил к выводу, что остров Рэмполь расползся по всему  земному  шару  и
поглотил его. Я был так подавлен этим потоком братоубийственных речей, что
не находил ни одного слова в защиту цивилизации. Я молча  сидел,  стараясь
постигнуть психологию человека, способного испытывать лишь радость победы,
- грубой победы самца над  покорившейся,  купленной  им  женщиной  или  же
торжество над обманутым им противником, погибающим у него на  глазах.  Кто
же из нас человек - он или я? Кто из нас ненормален - я или он?
   Выйдя из ресторана, мы попрощались с напускной сердечностью.
   - До свидания! - проговорил он.
   - До свидания! - сказал и я.
   - Желаю вам удачи! - прибавил он.
   - Желаю удачи, - откликнулся я, не углубляясь  в  вопрос,  желаю  ли  я
удачи ему, или первой мине, на которую он наткнется.
   Я был так потрясен этой нелепой встречей, обманувшей все мои  ожидания,
что шел в казармы как во сне, - с новой силой пробудилась во мне  мысль  о
жестокости жизни. Этот человек много лет назад отнял у меня веру в  жизнь,
вызвал у меня помрачение рассудка и чудовищный бред  об  острове  Рэмполь,
научил меня повсюду видеть только зло - и вот он появляется передо мною  в
момент,  когда  я,  под  впечатлением  разлуки  с   дорогими   существами,
преисполнен самых нежных, высоких  чувств,  появляется  словно  для  того,
чтобы показать мне, что остров Рэмполь - всего лишь жалкая  карикатура  на
жестокую действительность! И где тот "бог", которого  создал  дядя,  чтобы
утешить меня и поддержать мою юную душу!
   В тот вечер, когда я возвращался в казармы, мне казалось, что в далеком
синем небе, где тускло мерцают звезды над туманным силуэтом  Букингемского
дворца и других зданий, царит бог с ликом, столь же неумолимым,  как  лицо
старого  капитана,  бог   жестоких,   бессмысленных   побед,   упорный   и
беспощадный.  Насмерть  изувечить  безответного  юнгу  -  такой   поступок
пришелся бы по вкусу этому богу. И на произвол этого не  знающего  жалости
бога, этого бога ненависти, я вынужден был бросить свою любимую  и  нашего
слабенького, плачущего  младенца  и  принять  участие  в  свирепой  резне,
которую там, во Франции, называют войной.
   Пока  я  нехотя  плелся  к  своей  тюрьме,  вдруг   захлопали   ракеты,
предупреждая о налете,  и  где-то  на  востоке  раздался  грохот  зенитных
орудий. Гул и грохот  все  нарастали,  охватывали  меня  со  всех  сторон,
оглушали, отдавались в мозгу,  и  казалось,  чудовищные  взрывы  сотрясают
землю и небо.
   Прохожих словно смело с тротуаров, а я  продолжал  идти  не  спеша,  не
останавливаясь,  не  прячась  и  разговаривая  с   каким-то   воображаемым
противником.
   - Придется уж тебе убить меня, - говорил я. - Ведь я не  хочу  умирать.
Назло тебе я буду держаться, зверюга ты этакий! Я буду держаться до конца!
А если ты посмеешь дотронуться до моей Ровены, - ты ведь уже один раз чуть
не довел ее до смерти, - если ты причинишь хоть малейшее зло ей или нашему
ребенку...
   Я остановился, так и  не  придумав  кары,  и  только  погрозил  кулаком
туманным звездам.
   Всего три часа назад Ровена обнимала меня и мы вполголоса разговаривали
друг с другом. И  мне  казалось  прямо  невероятным,  что  где-то  в  этом
грохочущем, содрогающемся, свирепом мире спит моя кроткая, но мужественная
Ровена; ресницы у нее, верно, еще  влажны  от  слез,  какие  она  пролила,
прощаясь со мной, и,  припав  к  ее  теплой  груди,  безмятежно  спит  наш
младенец.

 

8. МИСТЕР БЛЕТСУОРСИ В БОЮ


   Наступил день, когда я написал Ровене последнее не  подлежащее  цензуре
письмо, и наш отряд замаршировал по улицам к вокзалу Виктория. Мы шли  под
звуки духового оркестра; девушки и женщины то  и  дело  врывались  в  наши
ряды, прощаясь со своими близкими. Меня никто  не  провожал,  но  всеобщее
волнение захватило меня" я махал рукой незнакомым людям,  меня  неожиданно
поцеловала какая-то женщина, и я орал:  "До  свидания!",  не  отставая  от
товарищей. Вот набережная, мол, пароход, набитый, как банка  с  сардинами,
гремящие сходни, медленно ползущие поезда, лагерь в тылу и долгий  переход
пешком на фронт.
   Нас возили вдоль передовой линии во мраке блиндированных  вагонов,  где
окна были заделаны листовым железом, и наконец, как  горох,  высыпали  под
моросящим дождем на голой равнине, - там глухо ревели  пушки,  которым  мы
теперь были отданы в жертву. Ардам добрался-таки до меня! Я был  побежден,
и Ардам мог теперь передвигать меня, как пешку,  в  сумасшедшей  шахматной
партии современной войны.
   Медленно, неуклонно меня перебрасывали все дальше, в глубь опустошенной
страны,  которая  становилась  все  более  безлюдной  и  разрушенной.   Мы
останавливались, отдыхали и двигались дальше.
   Деревья, дома, церкви, заводы в  этой  стране,  совсем  недавно  жившей
интенсивной умственной жизнью, превратились в  расщепленные  пни  и  груды
развалин. Время от времени мы принимались лихорадочно  рыть  новые  окопы,
возводить проволочные заграждения. Земля была вся  исковеркана  снарядами,
усеяна ржавым и негодным оружием. Среди этого  разрушения  тянулись  обозы
грузовиков и повозок с продовольствием, и беспрерывным  потоком  в  разных
направлениях шли войска. Мы видели полевые лазареты,  носилки,  тащившихся
пешком раненых солдат, группы военнопленных.
   Мы  сделали  привал,  и  нас  освободили  от  излишней   амуниции.   Мы
приближались к передовой линии.
   И  вот  мы  очутились  в  зоне  огня  и  теперь  могли  вволю   изучать
разнообразные оттенки свиста и воя снарядов и строить догадки, попадут  ли
они в нас. Вокруг рвались  снаряды,  выбрасывая  к  небу  огромные  столбы
черно-красного дыма, который долго стоял  на  месте,  клубясь  и  шипя,  и
мало-помалу расплывался в воздухе. Мы ощутили  сладковатый  запах  газа  и
надели противогазы, и наши головы в  раскрашенных  жестяных  шлемах  стали
похожи на свиные рыла. Потом над нами зажужжал самолет и стал поливать нас
из пулеметов; двое солдат рядом со мною были убиты наповал и  трое  тяжело
ранены. Один из них корчился и дико кричал, и я вдруг почувствовал к  нему
слепую острую ненависть. Ибо жестокость вселенной была  не  только  вокруг
меня, но и проникла в мою душу, и каждый мой нерв был болезненно натянут.
   Дождавшись сумерек, мы  двинулись  дальше  к  передовым  позициям.  Все
громче бухали тяжелые орудия, мы спотыкались,  сыпали  проклятиями  и  шли
вперед  по   неровной,   изрытой   местности.   Раз   мы   наткнулись   на
замаскированную батарею и едва не оглохли, когда залп  грянул  у  нас  над
самым ухом. Снаряды летели на нас, прямо  на  нас,  -  они  так  же  легко
находили  нас  в  темноте,  как  и  при  дневном  свете.  Красные  вспышки
осветительных ракет  зловеще  озаряли  эту  пустыню,  показывая  вражеским
пулеметчикам кучки наших солдат, и можно было разглядеть валявшиеся кругом
скорченные трупы.
   Мы приближались к месту самых ожесточенных боев. Все чаще ударял в  нос
смрад разлагающихся трупов. Потом мы пробирались среди наваленных  грудами
тел неприятельских и наших солдат. Почти все они были полураздеты.
   Я споткнулся и упал на труп, в котором так и кишели черви;  мое  колено
погрузилось в эту мягкую ужасную массу. В одном месте  всем  нам  пришлось
шагать по трупам наших солдат. Таким образом я добрался наконец до  окопа,
где мне дали ручную гранату и приказали  дожидаться  рассвета,  когда  наш
капитан подаст сигнал к атаке. А покамест мы сидели  скрючившись  в  грязи
окопа, через силу ели говядину и варенье,  курили  папиросы,  вздрагивали,
когда мимо нас пролетал снаряд, и размышляли о жизни.
   - Остров Рэмполь, - говорил я себе, - по сравнению с _этим_  адом,  был
прямо-таки благополучной страной, - далеко ему до этого ужаса!
   И вдруг меня пронзила мысль,  что  я  непременно  буду  убит  и  Ровена
останется на свете одна, брошенная на произвол человеческой  жестокости  и
гнусности. Штука в этом роде пришлась бы по  вкусу  Старику-капитану!  Как
глупо было верить, что я вернусь цел и невредим из этой бойни!
   Я вскочил на ноги.
   - Боже мой! - вырвалось вдруг у меня. - Что я тут делаю?  Я  сейчас  же
ухожу домой, подальше от этого проклятого сумасшедшего дома! У  меня  дома
дела посерьезнее.
   Наш капитан смахивал на лавочника, "джентльмен на час", как мы называли
таких офицеров; он был примерно  одного  со  мной  возраста  и  такого  же
сложения. В руке у него  был  зажат  револьвер,  но  он  и  не  думал  мне
угрожать. Он нашел ко мне подход.
   - Правильно, старина, тут сущий сумасшедший дом, - проговорил он, -  но
покамест лучше уж оставаться здесь. Для всех нас дорога  домой  лежит  вот
туда - на восток! Вы и минуты не проживете, если вздумаете удрать из  этой
траншеи. Это все равно что кончать жизнь самоубийством.
   - Ну если  так,  то  ведите  нас  вперед,  на  восток,  -  сказал  я  и
утихомирился.
   Казалось, конца не будет этому ожиданию.
   - И зачем только я уехал из Америки? - твердил я.
   Капитан стоял около меня, поглядывая на ручные часы.
   - Готовы? - спросил он наконец.
   Я возился, наводя порядок в патронташе.
   - Пора! - сказал он,  и  мы  вместе  выбрались  из  окопа.  Уже  совсем
рассвело; небо на востоке  было  залито  красным  сиянием.  Казалось,  там
развертывается безбрежный простор. При  нашем  появлении  небесная  лазурь
вдруг взорвалась от вспышек ракет и  залпов  орудий.  Вдалеке,  в  голубом
тумане, взлетели вихрем столбы дыма и пыли, поднятые нашими снарядами.
   Атака состояла в том, что, сгибаясь под тяжестью амуниции, мы с  трудом
пробирались по изрытой земле к невидимому  неприятелю.  Солдаты  были  так
перегружены,  что  вовсе  не  походили  на  атакующих.  С  унылым   видом,
сгорбившись, они брели вперед и, казалось, отступали под натиском врага, а
вовсе не шли в атаку.
   В холодном, мертвенном  свете  зари  эти  цепочки  фигурок  цвета  хаки
образовывали какой-то движущийся, вечно повторяющийся узор. Обходя  ямы  и
лужи, солдаты то и дело нарушали строй и порой даже сбивались в кучки.
   Мой маленький лавочник в капитанском чине, сперва шагавший бок о бок со
мной, вдруг побежал вперед и остановил группу  солдат.  По  его  жестам  я
понял,  что  он  приказывает  им  развернуться.  С  минуту  пятеро  солдат
двигались вперед, и рядом с ними,  размахивая  рукой,  шел  офицер.  Потом
неизвестно откуда на них что-то упало, ослепительно вспыхнуло, и  раздался
оглушительный грохот.
   Меня ударило чем-то мокрым. Пяти человек как не бывало.  Только  бешено
кружился  черный  столб  дыма  и  пыли.  Но  вокруг  меня   уже   валялись
окровавленные  клочки   одежды,   обрывки   амуниции,   трепещущие   куски
человеческого мяса, которые несколько секунд еще шевелились, как живые.  Я
остановился в ужасе. Ноги  у  меня  подкашивались,  я  зашатался,  и  меня
стошнило.
   Я стоял на поле битвы ошеломленный, растерянный, меня мутило,  к  горлу
подступали рыдания. Потом в мозгу  у  меня  всплыли  слова  капитана,  что
единственный путь отсюда - на  восток,  через  неприятельские  позиции.  Я
побрел вперед. Не знаю, сколько времени я шел. Кажется, я всхлипывал,  как
обиженный ребенок.
   Вдруг меня чем-то подшибло, и я рухнул  на  землю.  Словно  хватило  по
ногам железным ломом.
   - Проклятием - вскрикнул я. - Я убит! - И  почувствовал,  что  все  мои
надежды погибли.
   Мое детское отчаяние сменилось яростью. Я  покатился  вниз  по  откосу,
проклиная бога и судьбу, и очутился на дне похожей на чан впадины; наверху
мелькали каски, но самих людей не было видно. Это была  рота  "Д"  -  наша
вторая штурмовая волна. Они прошли мимо и  скрылись.  Подозреваю,  что  на
некоторое время я потерял сознание, потом очнулся. В этой яме я  находился
вне сферы огня, хотя бой шел где-то совсем близко, в нескольких футах  над
моей головой. Время от времени земля по  краям  впадины  клубами  взлетала
кверху. Я перевернулся на спину, осмотрел свое убежище и, убедившись,  что
оно достаточно надежно, сел и принялся осматривать  свои  раны.  Из  одной
ноги слегка сочилась кровь, но кость другой ноги была раздроблена. Итак, я
остался в живых.
   Я стал обдумывать свое положение. Я обдумывал всю свою жизнь.
   Так вот для чего я пошел в армию! Служба моя кончилась.  Вот  для  чего
меня  привезли  сюда  из  Америки,  муштровали  и  обмундировывали!  Какая
бессмыслица! А там в вышине, над полем битвы,  розовело  утреннее  небо  и
ровная полоска облаков сверкала, как отполированное червонное золото.
   Сперва я почти не чувствовал боли, только сильно резануло под коленкой,
когда я шевельнул перебитой ногой. Меня охватило острое возмущение. И ради
этого родиться на свет! И ради этого жить!
   Я обратился ко всей вселенной:
   - Ах ты, воплощенная бессмыслица! Ну,  что  еще  ты  мне  преподнесешь,
прежде чем уничтожишь меня навсегда?

***          Читать  далее ...  

*** Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 01

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 02 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 03

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 04 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 05  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 06  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 07 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 08 

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 09

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 10 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 11  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 12 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 13

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 14

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 15

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 16

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 17

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 18

***   http://lib.ru/INOFANT/UELS/blettswo.txt

***   Писатель Герберт Уэллс

***



Солнечный день, июль 2012, велопробег



 Лагонаки, поход, июль

На тропе утренней

 

***  Выбор пути ... 

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 123 | Добавил: iwanserencky | Теги: Мистер, чтение, Герберт Уэллс, Мистер Блетсуорси, Роман, на острове Рэмполь, писатель, текст, литература, Блетсуорси на острове Рэмполь | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: