Главная » 2018 » Март » 23 » Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 06
02:52
Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 06

***

***

***

 

 

5. ПЕРЕХОД ДО РИО


   Я остановился так подробно на этих первых неделях плавания потому,  что
хотел по возможности обрисовать обстановку я условия, в  которых  медленно
развивалось мое душевное заболевание. Ибо весь мой  рассказ,  по  существу
говоря, не что иное, как история психической болезни.
   После пережитого мною надлома воли и помрачения памяти я думал, что это
была лишь неприятная  случайность  и  мне  удастся  вполне  оправиться.  Я
согласился с мнением, что стоит мне  порвать  с  Оксфордом  и  Лондоном  и
начать новую жизнь - и все пойдет хорошо;  но  теперь  на  меня  нахлынули
сомнения, и в бесконечно  долгие  часы  бессонницы  я  пытался  доискаться
причин обрушившейся на меня беды и делал всевозможные предположения.
   На меня угнетающе подействовала перемена погоды, после  Пернамбуку  она
сильно испортилась, и к  смятению  мыслей  и  чувств  присоединился  чисто
животный страх. Казалось, стихии вступили в заговор с людьми и  обрушились
на меня, подрывая во мне мужество и самоуверенность. Неужели  я  заболеваю
морской  болезнью?  Этого  еще  не  хватало!  Теперь  я   стану   всеобщим
посмешищем.
   Напрасно старался я отогнать эти мысли.
   Чтобы подчинить себе непокорную диафрагму,  я  пробовал  по-дилетантски
применять методы "христианской науки". Предвосхищая  систему  самовнушения
Куэ, я то и дело повторял: "Я не заболею морской болезнью!  Я  не  заболею
морской болезнью!" А за обедом в тот же день решил,  что  заболеваю,  и  с
позором выскочил из-за качающегося стола.
   Ночью шторм усилился. Каюта моя все сильнее  качалась  и  скрипела,  ее
подбрасывало кверху, швыряло из  стороны  в  сторону;  я  чувствовал,  что
корабль уже не может  быть  для  меня  твердым,  надежным  оплотом.  Каюта
прыгала, металась, поднималась все выше и выше, но стоило мне  примириться
с ее стремлением ввысь, как она, взвившись на дыбы, на мгновение  замирала
как бы в задумчивости и стремглав летела в бездну. Или  внезапно  ложилась
набок. Корабль, как  огромный  штопор,  ввинчивался  в  пучину.  Потом  он
прикидывался ярмарочными качелями. Затем новое превращение: он  становился
лифтом, который испортился и летит вниз, проваливаясь в бездонный колодец.
Или - вагонеткой  фуникулера,  медленно  совершающей  головоломный  спуск.
Тогда неприятные ощущения сменялись чувством нарастающего  ужаса.  Корабль
то и дело отчаянно встряхивало. Вспененная волна врывалась  в  каюту,  как
заблудившаяся  собака  в  поисках  хозяина,  металась  из  угла  в   угол,
промачивала все насквозь и убегала. Все неприкрепленные  предметы  прыгали
по каюте. Мои ботинки были подхвачены волной и унесены в море; я  вывихнул
себе кисть руки  и  ушиб  колено.  Фляга  с  водой  отделилась  от  стола,
ударилась об стену, разлетелась вдребезги, и ее осколки  метались  во  все
стороны, грозя моим рукам и  ногам.  Пять  суток  прожил  я  в  этом  аду.
Мало-помалу я начал есть, хотя приступы тошноты все еще меня мучили. Я пил
горячий кофе все с большим удовольствием и жадно проглатывал хлеб, который
приносил мне Ветт.
   Четыре или пять дней я провел у себя в каюте во время шторма, и обо мне
все позабыли, кроме Ветта, вездесущего стюарда, да как-то  раз  на  минуту
заглянул второй помощник, и  механик  задал  мне  несколько  вопросов,  на
которые не получил ответа; эти дни встают в  моем  воображении  как  вихрь
смутных, мучительных загадок, которые, в сущности, угнетали меня  и  до  и
после этого времени. Я ломал голову над этими загадками, метался  и  ерзал
по койке, а кошмарные образы  неотвязно  кружились  передо  мной.  Меня  и
тошнило, и хотелось есть. И только в отрывочных, бессвязных словах могу  я
поведать обо всем, что происходило со мной.
   Я старался осмыслить свое положение; корень зла, как мне казалось,  был
в том, что я вступил в жизнь с величайшей верой в себя, в человечество,  в
природу - и внезапно утратил эту веру. Я  перестал  верить  в  свои  силы.
Чуждый всем своим  ближним,  я  стал  бояться  их  и  теперь  находился  в
томительном разладе с окружающим меня негостеприимным миром. Я  и  понятия
не имел о своей слабости, о своем неумении приспособляться и защищаться, -
а тут как раз стихия и случай неожиданно ополчились на  меня.  Как  ужасно
было это протекавшее в одиночестве путешествие;  казалось,  ему  не  будет
конца. С моей стороны было сущим безумием отправиться в море. Зачем, зачем
повернулся я спиной к  своей  настоящей  среде?  Зачем  последовал  совету
старика Ферндайка? Раньше я был счастлив; если и не был счастлив в  полном
смысле этого слова, то, во всяком случае,  успел  приспособиться  к  своей
среде. Промокший до костей, изнемогая от  качки,  я  метался  по  скачущей
козлом койке, то и дело увертываясь  от  своих  вещей  и  мебели,  которые
нахально бросались на меня, и с удивлением думал о том,  что  некогда  мне
жилось хорошо и спокойно. Я ходил по твердой земле спокойными,  уверенными
шагами и дружески улыбался звездам.  Я  вспоминал  залитые  солнцем  холмы
Уилтшира  и  вечерние  улицы  Оксфорда,  как  нечто  неправдоподобное,  но
неизменно прекрасное. Неужели же все это было на самом деле? Да,  к  этому
миру, к благоустроенной жизни в центральной и южной Англии  я  был  вполне
приспособлен. Я принимал необходимые в обществе условности, доверял людям,
жил добропорядочно, легко  и  уверенно  чувствовал  себя  среди  них.  Мои
бедствия начались лишь после того, как я решительно порвал с этим миром. И
вот я все дальше и дальше отхожу от него!
   Да,  но  разве   можно   назвать   нормальным   мое   полное   неумение
приспосабливаться?
   Я  припоминаю,  как  у  меня  в  мозгу,  подобно  ритмическому  качанию
маятника, размеренно звучали слова:  "Нормально,  ненормально,  нормально,
ненормально, нормально?"
   Вот, например, у нас на  корабле  я  больше  всех  страдаю  от  морской
болезни. Интересно знать, испытывают ли другие это недомогание и  тошноту?
Приходилось ли им  раньше  так  страдать?  А  может  быть,  и  они  сейчас
страдают? Я присматривался к Ветту. А он-то вполне здоров? Он пошатывался.
Он ходил бледный, весь мокрый. Но добросовестно исполнял свои  обязанности
и приносил мне кофе.
   Меня непрестанно угнетало сознание своей полной непригодности к  жизни,
но неужели никто из этих людей не испытывал такой мрачной подавленности?
   Быть может, они грубее меня, более толстокожи?
   Откуда  такое  недружелюбие?  Неужели  оно  вызвано  моей   болезненной
застенчивостью, неумением  сходиться  с  людьми?  Или  же  это  происходит
потому, что я не могу думать ни о чем, кроме постигшей меня катастрофы?  Я
не знаю, умеют ли они действительно сходиться с людьми? Или,  может  быть,
они так же безмерно одиноки, как и я, только не сознают этого? Замечают ли
они, до чего они необщительны? Но если все они живут одиноко, то что же  в
таком случае человеческое общество, как не  иллюзия?  В  Оксфорде  человек
говорит: "Добрый день!", "Как дела?", надеясь получить дружелюбный  ответ.
Да полно, так ли это? Быть может, это нам только так кажется? И встречаешь
ли когда-нибудь сочувствие у людей? Вот, например,  если  теперь,  утратив
юность, я вернусь домой, найду ли я прежний Оксфорд, и Уилтшир, и дружбу?
   Да  в  конце  концов  дружба,  связывавшая  меня  с  Лайолфом  Грэвзом,
обернулась против меня и оказалась такой же пустой, как и любовь.  И  если
весь этот привлекательный мир был только сном и я пробудился от сновидений
лишь для того, чтобы ошалело метаться среди кипящих вод, то что ждет  меня
дальше?
   Помнится, несколько дней меня била лихорадка, и в бреду я  разговаривал
с Веттом. Но вот ветер стал быстро затихать, выглянуло ослепительно  яркое
солнце и просушило палубу нашей железной посудины; треск и  стоны  корабля
обрели обычный ритм,  тяжелые  прыжки  волн  сменились  мерной  и  плавной
пляской и постепенно перешли в тихую зыбь.  Я  почувствовал,  что  ко  мне
вновь вернулись аппетит и силы. Ветт помог мне привести в порядок каюту, я
сбрил, морщась от боли, отросшую жесткую щетину,  переменил  белье,  надел
чистый воротничок, повязал галстук и вышел к обеду.
   - Возвращаетесь к жизни? - приветливо проговорил механик, не переставая
жевать. - Теперь вы знаете, что такое море!
   - А вот как обогнем мыс Горн, так будет еще почище,  -  сказал  старший
помощник.
   - Хотите бобов? - предложил Ветт, протягивая консервную банку.
   - С удовольствием!
   До чего вкусные и сытные были эти бобы!
   - У меня была книга, - начал механик, - где говорилось о силе прилива и
волн. Эта сила прямо-таки ужасна. В книге были вычисления. Правда, я их не
совсем  понял,  но  цифры  меня  потрясли.  Представьте  себе,  что   если
использовать силу волны, можно построить огромную башню, пустить в ход все
поезда в Европе и осветить электричеством чуть не  весь  мир.  И  все  это
пропадает даром! Ну, не чудо ли это?
   - Не верьте этому, - сказал штурман.
   - Ну, положим, с математикой не поспоришь, - возразил механик.
   - Мы скользим по поверхности вещей, - сказал я, но, кажется,  никто  не
оценил моего замечания.
   -  А  вот  я  знаю  одно  местечко  возле  Нью-Хэвена,  где   пробовали
использовать приливы, - с усилием выговорил третий помощник.
   - И затея провалилась? - спросил старший помощник.
   - Ни черта не вышло, сэр.
   - Так я и думал, - отвечал старший помощник. - А зачем им  понадобилось
использовать приливы?
   - Не знаю, сэр!
   - Они и сами того не знали, - с величайшим презрением отозвался старший
помощник.
   Капитан не проронил ни слова. Он сидел неподвижно и глядел перед  собой
в пространство. Лицо у него было бледное, жесткое  и  казалось  еще  более
свирепым, чем обычно. Белесые ресницы прикрывали  его  глаза.  "О  чем  он
думает?" - недоумевал я.
   - Рио! - вдруг проговорил он. - Рио!
   Никто не ответил; да и что было отвечать?  И  он  ничего  не  прибавил.
Несколько мгновений старший помощник глядел  на  своего  товарища,  слегка
прищурив один глаз, потом снова принялся за еду.
   - Вы найдете в Рио сколько угодно  матросов  получше  наших,  -  сказал
механик, очевидно разгадав мысли капитана.

 

6. МАШИНЫ ИСПОРТИЛИСЬ


   Сначала мы прибыли в Рио, а затем Рио  преспокойно  вытолкнуло  меня  и
моих спутников в море, как это было в  Пернамбуку;  "Золотой  лев"  сильно
пропах кофе,  ромом  и  какой-то  растительной  гнилью  и  поплыл  дальше,
навстречу злоключениям и злодействам.
   Отплывая из Рио, я находился в  подавленном  состоянии  духа.  Здесь  я
чувствовал  себя  еще  более  одиноким,  и  мне  еще  труднее  было  найти
пристанище, чем в Ресифи. У меня не было  никаких  рекомендательных  писем
хотя бы к таким лицам, как Андерсен;  я  поселился  один  во  второсортной
гостинице и развлекался, как умел, -  в  сущности,  весьма  неумело.  Меня
поразил  этот  большой  и  шумный  город,  тропическая  растительность   и
ослепительное  солнце,  широкий,  красивый  проспект,  -  я  позабыл   его
название, - своего рода Елисейские поля,  восхитили  бесконечные  виллы  и
чудесные пляжи.
   Я сделал изумившее меня открытие, что у жителей Южной  Америки  имеются
курорты с горячими водами куда веселее нашего Брайтона или Борнемута.  Спи
построили музей изящных искусств, где было  великолепное  собрание  картин
современных художников, и я часами простаивал там.  Очень  помогли  мне  и
кинотеатры,  большие,  прекрасные  кинотеатры.  Это  была   золотая   пора
кинематографии, когда без всякого  шума  и  рекламы  постоянно  показывали
Чарли Чаплина. Люди здесь  показались  мне  гораздо  более  счастливыми  и
благоденствующими, чем у нас в Англии. Я не прочь был  бы  развлечься,  но
находился в такой прострации, что ни с кем не сумел свести  знакомства.  У
меня были встречи с уличными женщинами,  о  которых  лучше  не  упоминать.
Какой превосходной и благотворной могла  бы  стать  профессия  куртизанки,
если бы к ней относились с уважением и если бы эти женщины  умели  утешать
одиноких людей, прибегающих к ним!  Но  я  не  мог  купить  ничего,  кроме
грубого хохота и неуклюжих попыток утолить желание. Я попробовал пить,  но
после моих похождений в Норвиче  у  меня  осталось  смутное  отвращение  к
хмелю. Все мое существо теперь взывало к  дружбе  и  жаждало  близости.  Я
бродил по этому богатому,  великолепному  городу  и  мучительно  спрашивал
себя: найдется ли в этой толпе,  казавшейся  такой  веселой  и  довольной,
человек, который сможет понять мою безумную жажду человеческого тепла? Или
же  это  просто  сборище  одушевленных  масок,  производящих   впечатление
расположенных друг к другу людей? Эти мысли угнетали меня.
   Во-первых, я не говорил по-португальски. Казалось бы, и без того  много
всяческих перегородок между людьми, а тут еще незнакомый язык.  Не  раз  я
слышал  английскую  речь   и   раза   два   видел   довольно   симпатичных
соотечественников, сначала - семейство  из  пяти  человек,  потом  -  чету
туристов, это были, как видно, новобрачные; я долго шел за ними по  пятам,
наконец они обратили на это внимание, и я показался им  подозрительным.  Я
как-то бессмысленно тащился за ними, даже не пытаясь  придумать  предлога,
чтобы заговорить и чем-нибудь их заинтересовать. Мое одиночество приобрело
характер какой-то одержимости и сковывало меня на каждом шагу.
   В конце концов, спрашивал я себя, что я могу  дать  этим  людям?  Ведь,
пожалуй, и сам я только маска.  Мне  еще  нужно  обрести  человечность  не
только в окружающем мире, но и в самом себе. Допустим, что эти приятные на
вид люди вдруг согрели бы меня лаской, пригласили бы позавтракать  с  ними
или пойти вместе на прогулку,  заставили  бы  меня  разговориться,  -  что
сказал бы я им? Чем бы я мог их занять и развлечь? Куда мы могли бы вместе
отправиться?
   И вот мы, обитатели корабля, снова на своих местах. Нас повлекло  назад
в море, как рабочего тянет на фабрику или горняка - в  шахту,  ибо  некуда
больше пойти и нечего делать.  Мы  вернулись  в  нашу  гремучую  тюрьму  и
поплыли через огромную гавань, направляясь в открытое море.
   В этот вечер эпитет  "гремучая  тюрьма"  весьма  подходил  к  "Золотому
льву".
   - Мистер Мидборо!  -  отважился  я  обратиться  ко  второму  помощнику,
который случайно оказался около меня. - Наши старые  часы  как-то  странно
тикают!
   - Так и вы это заметили? - сказал он.
   - Неужели что-нибудь случилось во время последнего шторма? -  продолжал
я. - Мне казалось, что машины были не в порядке еще  до  прибытия  в  Рио.
Слышны были какие-то перебои, но не так отчетливо, как сейчас.
   Он шагнул ко мне и задумчиво процедил сквозь зубы, словно  обращаясь  к
бразильским холмам:
   - Старик упрям, как осел. Раз уж он  сказал,  что  машины  выдержат  до
Буэнос-Айреса, так ему наплевать, что бы там  ни  говорил  механик,  ей-ей
наплевать.
   - Да разве машины сами не говорят? - заметил я.
   Мы перестали смотреть на берег и начали прислушиваться  к  прерывистому
ритму машин.
   - Разваливаются к черту! Каждый толчок может нас доконать... Нам  каюк?
Нет,  еще  плывем...  Колесо  погнулось.  Прислушайтесь-ка!  Машины  прямо
плавают в масле. Да разве на масле далеко уедешь? А механик сидит себе  да
книжки почитывает!
   Я ждал дальнейших откровений.
   - Послали каблограмму в Лондон, - продолжал он. - Капитан твердит свое,
а механик - свое. В Буэнос-Айресе встанем на ремонт. Капитан настаивает на
этом. И если погода не испортится - дело, пожалуй, выгорит.
   Мистер Мидборо испытующим оком обвел горизонт. Он, видимо,  не  доверял
погоде.
   - Есть такие люди, которые считают себя чуть ли не богами, -  задумчиво
проговорил он. - Как Старик  сказал,  так  и  должно  быть!  А  когда  оно
оказывается не так, виноват кто угодно, хоть лысый черт, только не он.  Он
все еще думает, что он  бог,  и  ищет  только,  на  ком  бы  сорвать  свой
священный гнев.

 

7. РЕВОЛЬВЕР МЕХАНИКА


   Еще до того как мы прибыли в Рио,  я  смутно  ощущал,  что  у  капитана
какие-то нелады с командой. Но я не  обращал  на  это  внимания,  так  как
напряженно, мучительно думал о своем. В Рио они поругались  из-за  выплаты
жалованья. Обращались даже в британское консульство. На улице  раздавались
крики и брань, и пришлось вызвать полицейского.
   - Старик здорово бушевал, ну да теперь, пожалуй, нам будет  получше,  -
сказал Рэдж, обращаясь к Мидборо, когда мы возвращались на пароход.
   Я не стал задавать вопросов, да это,  по  правде  сказать,  меня  и  не
касалось.
   Мидборо пробормотал что-то насчет засилья "итальяшек" у нас на корабле.
   Присматриваясь к экипажу,  я  приметил  одно  или  два  новых  лица,  а
кое-кого из матросов недосчитался. Наше великолепное концертино, очевидно,
сошло на берег в Рио, да так и не вернулось.
   Я  спрашивал  себя,  уж  не  связана   ли   напряженная   атмосфера   в
кают-компании с недовольством, царившим  на  баке?  Должно  быть,  капитан
привык воевать со своими матросами. Этот человек  был  всецело  во  власти
рутины, и ссоры с  матросами  были  единственным  развлечением,  вносившим
разнообразие в его скучную жизнь.
   Быть может, на каждом торговом судне между начальством и командой  идет
своего рода классовая борьба. Но только после Рио я понял, что за мрачная,
зловещая фигура этот капитан; недаром мои попытки сблизиться с  ним  ни  к
чему не привели.
   Мне нужно было вернуть книгу о кооперативных молочных фермах в Дании со
статистическими таблицами и диаграммами, эту  книгу  механик  рекомендовал
мне "для легкого чтения"; войдя в каюту, я увидел, что он держит  в  своей
мускулистой руке только  что  вычищенный  револьвер,  запас  патронов  был
аккуратно разложен на койке.
   - Тяжеловатая у вас игрушка, - заметил я.
   - Да это вовсе не игрушка, - буркнул механик.
   - Но зачем вам заряжать его здесь? Ведь от людей и вообще от земли  нас
отделяют добрые две сотни морских миль!
   - В том-то все и дело, - сказал механик, словно раздумывая, стоит ли со
мной откровенничать, и, очевидно, решил промолчать.
   - А вы прочли всю книгу насквозь? - спросил он через  минуту-другую.  -
Сомневаюсь. Вы скользите по поверхности жизни, молодой человек!  Вы  через
все перескакиваете. Я бы сказал,  что  вы  порхаете,  как  мотылек.  -  Он
помолчал и, заметив, что я  не  свожу  глаз  с  коротенького,  отливавшего
синевой револьвера, зажатого у него в руке, добавил более мягко: - Уж этот
ваш Оксфорд! Какой от него толк! Наплодили  на  свет  нарядных  бабочек  и
всяких там мошек. Летают, порхают и только портят вещи. А  работать  никто
не умеет. Это не университет, а какой-то инкубатор для насекомых.
   - Я вашу книгу прочел до конца.
   Он что-то недоверчиво пробурчал в ответ.
   - Теперь  я  могу  вам  дать  только  книгу  Робинзона  "Функциональные
расстройства кишечника". У вас тоже есть кишечник, но станете ли вы читать
ее? Ведь нет!
   - А вы пробовали читать романы, которые я вам давал?
   -  Достоевский  не  так  уж  плох.  Все  остальное  дрянь.  Достоевский
интересен в некоторых отношениях. Я перевел рубли и копейки, встречающиеся
у Достоевского, в шиллинги и пенсы. Некоторые вещи  вдвое  дороже,  чем  в
Лондоне, а кое-что чуть не втрое дешевле.
   Он вложил последний патрон, щелкнул  курком  таинственного  револьвера,
прислушался к неровному стуку машин и, словно прячась от меня,  повернулся
к шкафчику, набитому подержанными книгами.

 

8. КРИК ВО ТЬМЕ


   Я не знаю, что произошло в эту ночь, и до сих пор упрекаю себя за  свое
равнодушие. Мне следовало вмешаться в это дело! Кажется,  я  уже  говорил,
что страдал бессонницей и по ночам то и дело бродил по палубе.  Но  в  эту
ночь я проснулся от выстрела. Может быть, это мне приснилось,  после  того
как я увидел револьвер механика. Этот звук был похож и на хлопанье  троса.
Но мне стало как-то не по себе. Я сел на постели  и  стал  прислушиваться,
потом наспех оделся и поднялся на палубу.
   Пароход   продвигался   вперед,   разрезая   маслянистую,    зыблющуюся
поверхность моря, волны разбивались у бортов,  слабо  фосфоресцируя,  небо
покрыто было рваными облаками, сквозь которые порой проглядывала  луна.  Я
прошел на фордек. С минуту  все  казалось  спокойным.  Высоко  надо  мной,
неподвижная,  как  изваяние,  маячила  туманная  фигура  рулевого,  тускло
освещенная луной. Впереди вырисовывалась другая фигура, еле  различимая  в
темноте и словно окаменевшая под качающимся фонарем. Потом мне почудилось,
что во мраке у передних люков происходит какая-то возня. Я скорее  ощутил,
чем увидел, матросов,  сгрудившихся  на  палубе  у  входа  в  кубрик,  они
толкались и бурно жестикулировали.  В  то  же  мгновение  я  заметил  двух
вахтенных, неподвижно стоявших  в  тени  у  неосвещенного  входа  на  бак.
Внезапно  послышался  резкий  крик,  почти  вопль,  и  голос,  по-видимому
принадлежавший юноше, жалобно простонал:
   - Ой-ой! Ради бога!
   И тотчас же раздался грубый голос капитана:
   - Будешь ты завтра работать как положено?
   - Ладно. Если только смогу, Ой! Ой, ради бога! Буду! Буду!
   Последовала пауза, которая показалась мне бесконечной.
   - Отпустите его, - послышался голос  старшего  помощника.  -  Хватит  с
него.
   - Что? - прорычал капитан. - Да разве такую ленивую свинью когда-нибудь
проучишь?
   Старший помощник понизив голос:
   - Дело ведь не только в нем.
   - Пускай хоть все соберутся! - рявкнул капитан.
   - Помощник прав, - вмешался механик.
   Капитан снова выругался.
   Послышался звук, как от брошенного на палубу  троса,  вслед  за  тем  -
всхлипывание, похожее на плач испуганного или больного  ребенка.  Я  хотел
было кинуться вперед и вмешаться, но  страх  удержал  меня.  Я  неподвижно
стоял в лучах луны. Опять все  стихло.  Затем  штурман  что-то  вполголоса
сказал капитану.
   - Он притворяется, - бросил капитан и тут же добавил:  -  Эй,  вы  там,
отнесите его на койку!
   Раздался глухой звук, словно кого-то пнули ногой.
   На баке замелькал свет фонаря, и я увидел движущиеся силуэты людей.  До
меня донеслись приглушенные голоса.
   - Я заставлю их слушаться! - прогремел голос капитана. - Пока мы в море
- я хозяин на корабле... А британский консул может убираться к черту!
   Я увидел, как с палубы  подняли  какой-то  неподвижный  предмет,  и  он
тотчас же исчез в кубрике. Фигуры  капитана,  штурмана  и  механика  четко
выделялись в розоватом свете фонарей; они стояли почти неподвижно,  спиной
ко мне, слегка нагнувшись вперед. Механик заговорил, понизив  голос,  и  в
его тоне мне почудился упрек.
   - К черту! - яростно крикнул капитан. - Что, я не знаю своего дела?
   Они направились в мою сторону.
   - Здравствуйте! - воскликнул механик, заметив меня.
   - Вот как, господин шпион? - сказал капитан, заглядывая мне в  лицо.  -
Подслеживаете за нами? А?
   Я промолчал; да и что я мог ответить! Все  трое  прошли  мимо  меня  на
корму.
   Из глубины кубрика доносился какой-то грубый, хриплый голос.  Время  от
времени его прерывали другие голоса. По-видимому,  никто  из  матросов  не
спал в эту ночь.
   Наверху рулевой, словно в полусне, поворачивал колесо. Вахтенный  занял
свое обычное место, машины по-прежнему стучали в перебойном ритме. Плывшие
по небу в кольце радужного сияния разорванные облака  и  безмолвное,  чуть
тронутое зыбью море, лениво отражавшее лунный свет,  казались  мне  теперь
заговорщиками, соучастниками какого-то страшного  злодеяния.  Что  же  там
произошло? В долетевшем до меня крике звучала смертельная мука.
   "Избили до смерти", - вдруг пронеслось у меня в голове; какие  страшные
слова!
   Я тихонько пробрался к себе в каюту и не мог заснуть до утра.
   Неужели на этом свете ничего нельзя добиться,  не  прибегая  к  грубому
насилию?

 

9. ПОХОРОНЫ В ОТКРЫТОМ МОРЕ


   На  следующее  утро  Ветт  заметил  вскользь,  что  один  из   матросов
"надорвался" и, кажется, умирает, а после второго завтрака, за которым все
угрюмо молчали, Рэдж сообщил мне, что матрос умер. Механика нигде не  было
видно; он был внизу, у своих расхлябанных машин, не то я  спросил  бы  его
кое о чем. Рэдж притворялся, будто не знает, отчего умер матрос. Неужели я
так и не доберусь до истины?
   Какой-то длинный белый предмет лежал возле люка, и, подойдя, я различил
контуры окоченелого тела, закутанного в одеяло. Я остановился и минуты три
разглядывал его; несколько матросов, стоявших и сидевших около  покойника,
при моем приближении замолчали и наблюдали за мной в  каком-то  загадочном
безмолвии. Мне хотелось расспросить  их,  но  я  не  сделал  этого,  боясь
услыхать страшную истину или вызвать взрыв негодования.
   Я чувствовал, что мне бросают вызов, но был  не  в  силах  ответить  на
него.  Подняв  голову,  я  увидел,  что  капитан  стоит  на   мостике   и,
перегнувшись через перила, наблюдает за  мной  с  явной  враждебностью.  Я
подошел к борту  и  стал  размышлять,  закрыв  лицо  руками.  Пойти  разве
расспросить матросов? Но хватит ли у меня смелости на это? Я решил  сперва
поговорить с Веттом.
   Ветт упрямо твердил свое: "Надорвался".
   На следующий день  погода,  до  тех  пор  пасмурная  и  теплая,  начала
меняться. Мертвая зыбь усилилась, и поднялась качка. Вяло работавший  винт
то и дело останавливался.
   К вечеру мертвеца предали морю. Почти все, кроме кочегаров, механика  и
трех  подручных,  работавших  в  машинном  отделении,  присутствовали   на
церемонии, если это можно назвать церемонией. Зашитое  в  грубую  парусину
тело было положено ногами вперед на две смазанных салом доски  и  прикрыто
запачканным красным флагом,  но,  против  обыкновения,  молитву  читал  не
капитан, а старший помощник. Казалось, капитан поменялся  с  ним  ролью  и
отдавал приказания, стоя  в  рубке.  Помощник  с  минуту  помедлил,  потом
взглянул, правильно ли положено тело, поспешно вытащил молитвенник, бросил
взгляд на зловещее небо, словно спрашивая у него совета, и принялся читать
заупокойные молитвы. Читал он отрывисто, раздраженным тоном. Казалось,  он
выражает протест против всей этой церемонии. Я  встал  у  поручней,  возле
Мидборо,  держа  в  руке  шляпу.  Почти  все  обнажили   головы.   Капитан
по-прежнему оставался в рубке; сутулый, неподвижный, он  поглядывал  вниз,
как филин с дерева, а матросы стояли или сидели  на  корточках  в  угрюмом
молчании. Двое из них должны были столкнуть тело за борт.
   Меня так взволновала эта трагическая сцена, что я не  обратил  внимания
на резкие перемены в атмосфере. На время я совершенно забыл о погоде. Лица
у всех приняли какое-то зловещее выражение, чувствовалось, что надвигается
беда,  -  и  мне  стало  ясно,  что  это  связано  с  печальным  событием,
происшедшим  во  мраке.  Нависло  гнетущее  молчание.  Казалось,   вот-вот
раздадутся  упреки  и  обвинения.  Угрозы  готовы  были  сорваться  с  уст
матросов. Что-то будет? За пределами власти жестокого капитана,  на  суше,
нас ожидала власть закона, нудная  процедура  следствия  и  неясный  исход
дела.  Начнутся  допросы,  свидетельские  показания,  лжесвидетельства,  а
затем, может  быть,  последует  несправедливый  приговор.  Интересно,  что
скажет тогда хотя бы старший помощник, который поспешно бормочет  молитвы?
О чем будут спрашивать механика? Пойдут ли эти люди на ложь, чтобы  спасти
себя и капитана? И вся эта тайна никогда  не  выйдет  наружу?  Что  именно
видели матросы? Знают ли они что-нибудь определенное или  же  им  пришлось
только догадываться? Может быть, они сообща сочинят  какую-нибудь  сказку?
Кто узнает о трагедии, разыгравшейся на корабле в ту  темную  ночь?  Да  и
можно ли докопаться до правды? Допустим, меня призвали бы к ответу, -  что
бы я мог, собственно, показать? И выдержу ли я перекрестный допрос?
   Старший помощник продолжал  бормотать  молитвы.  Тут  только  я  смутно
почувствовал,   что   мрачное   волнение   окружающих   перекликается    с
надвигающейся грозой. Покамест он читал, - а  читал  он  плохо,  не  делая
остановок на знаках препинания,  -  за  его  спиною  вздувались  волна  за
волной,  они  медленно  вырастали,   поднимались   над   его   головой   и
проваливались в бездну, и тогда одинокая фигура старшего  помощника  четко
выступала на фоне туч.
   Вдруг  я  заметил,  что  небо  как-то  странно  побелело,  стало  почти
ослепительным. Я понял, что на нас несется шторм. Корабль швыряло  во  все
стороны. Я обвел глазами небосвод. О ужас! Огромная свинцово-синяя туча  с
лохматыми, крутящимися краями тяжело наползала,  закрывая  небо.  На  моих
глазах эти растрепанные края превратились в чудовищные когти и вцепились в
солнце,  а  водное  пространство  залил  зловещий  медный  блеск.   Палуба
погрузилась в холодную темноту. Все люди и предметы казались тоже черными,
как чернила. Зато небо с подветренной стороны посветлело, стало еще  белее
и ярче.
   Все стоявшие на палубе перевели взгляд с  мертвеца,  распростертого  на
досках, на черный балдахин туч, который злые духи вот-вот обрушат на  нас.
Старший помощник взглянул на небо, перевернул страницу  и  загнусавил  еще
быстрее, проглатывая слова; капитан что-то крикнул в  машинное  отделение.
Замолчавшие машины через минуту снова прерывисто застучали.
   - Да ну, кончайте же! - глухо бросил Мидборо.
   Вдруг раздался адский грохот, словно ударили сразу в тысячи  литавр;  я
увидел, что помощник,  не  выпуская  молитвенника  из  рук,  подает  знаки
матросам, стоявшим около покойника. Теперь уже невозможно было  расслышать
слова молитвы. Палуба  накренилась  навстречу  огромной  желтовато-зеленой
волне, величиной с доброго кита, и белый кокон, жалкая оболочка того,  кто
еще недавно был живым человеком, соскользнул с доски и стремглав полетел в
тусклую водяную пучину;  в  следующий  миг  борт  закрыло  от  меня  море.
Помощник,  медленно  поднимавшийся  кверху,  дочитывал   последние   слова
молитвы, но его уже никто не слушал - все лихорадочно принялись за работу,
готовясь встретить шторм.
   Как удары бича, по палубе захлестал град. Я бросился к ближайшему трапу
и едва успел добраться до него, как раздался короткий сухой удар,  похожий
на выстрел.
   Мелькнула фигура помощника, без  шапки,  с  раскрытым  молитвенником  в
руках, он шатался, как пьяный; тут меня сбросило толчком в люк, я скатился
по трапу и чуть не ползком стал пробираться к себе в каюту.

 

10. ШТОРМ


   К этому времени я уже несколько привык к причудам океана и  теперь  уже
более  стойко  переносил  шторм.  В  начале  плавания  я  страдал  морской
болезнью, но интеллект мой не был затронут,  и  я  достаточно  точно  могу
восстановить все события.
   Во всех моих воспоминаниях неизменно играет роль разъяренный капитан.
   Странное дело: только теперь, когда он  стал  впадать  в  бешенство,  я
начал понимать этого человека! Так по  крайней  мере  мне  помнится,  хотя
возможно, что я постиг его характер несколько позже.  Вначале  он  казался
мне олицетворением зла и низменных качеств.  Он  вел  отчаянную  борьбу  с
жестоким миром, бессознательно утверждая свою волю, и потерпел  поражение.
Подобно мне, он вступил в жизнь  полный  надежд  и  далеко  простиравшихся
туманных желаний, мечтал упиваться всеми благами жизни, но  судьба  упорно
ему в этом отказывала. Как необузданны были  его  аппетиты!  Как  пламенно
верил он в свой успех!  А  жизнь  безжалостно  указывала  ему  его  место,
заставляя тянуть лямку капитана торгового судна,  быть  вечно  озлобленным
начальником столь же ожесточенных и пришибленных  жизнью  людей,  хозяином
ветхого суденышка, которого он явно стыдился. Он ненавидел  свой  корабль;
он с удовольствием вывел бы его из строя. Он негодовал на владельцев этого
корабля за то, что был у них в подчинении, и еще больше бы  их  ненавидел,
если бы они  не  взяли  его  на  службу.  Он  презирал  свои  обязанности,
сводившиеся к перевозке в Бразилию стенных часов, швейных машин и готового
платья; кофе, сахар, папиросы и хлопок он доставлял в Аргентину, а оттуда,
с остатками британских товаров и всякой дребедени,  направлялся  в  другое
полушарие. В сущности, если  пренебречь  расстоянием  и  опасностями,  наш
капитан немногим отличался от какого-нибудь ломовика, а другие  счастливцы
тем  временем  разгуливали  по  суше,  командовали  и   господствовали   и
наслаждались всеми земными благами.  Он  неохотно  выполнял  свои  скучные
обязанности  и  при  этом  делал  отчаянные   усилия   поддерживать   свое
достоинство.  Он  хотел  быть  неограниченным  властелином  в  этом  своем
маленьком царстве. А матросы не желают его слушаться!  Какой-то  никчемный
высокомерный юнец смеет над ним насмехаться за общим столом!  Машины  тоже
вышли из повиновения. Погода издевается над его предсказаниями.  Будь  они
все прокляты! Провались они в тартарары!
   Погода  обманула  его.  Он  рассчитывал   благополучно   добраться   до
Буэнос-Айреса, прежде чем изменится ветер. Он обозвал  механика  олухом  и
вывел корабль  из  безопасной  гавани  Рио  в  открытое  море.  И  вот  за
какие-нибудь два дня пути до Буэнос-Айреса погода испортилась.
   Жизнь сделалась прямо невыносимой для капитана, в эти дни он  испытывал
горькое разочарование,  в  ярости  метался  по  каюте,  как  дикая  кошка,
попавшая в тенета.
   Неожиданно я увидел капитана, он  шел  по  среднему  проходу  вместе  с
механиком, они возбужденно о чем-то спорили.
   - Я уже говорил вам, что  не  могу  за  них  отвечать,  -  оправдывался
механик. - Это нужно было сделать в Рио.
   Капитан проклинал так внезапно налетевший шторм. Он кричал, бранился  и
грозил небу кулаком. Механик скорчил гримасу и пожал плечами.
   Я отскочил в сторону, но корабль внезапно накренился,  и  меня  бросило
прямо под ноги капитану. Лицо его исказилось сатанинской злобой, он ударил
меня кулаком и  отшвырнул  к  двери.  Я  был  ошеломлен  и  сознавал  свое
бессилие. Так велик был престиж командира, что я  не  осмелился  дать  ему
сдачи. Капитан с механиком проследовали  дальше  на  корму,  а  я  побрел,
пошатываясь, к себе в каюту.
   Корабль то зарывался носом в волны, то становился на дыбы,  сражаясь  с
водяными громадами. Прошло несколько минут, - а может быть, и часов, - как
вдруг раздался металлический грохот, лязг и  скрежет,  и  мы  поняли,  что
машины вышли из строя. Это не было неожиданностью. Экипаж был давно  готов
к такому удару. Помнится, даже не было особого волнения, все  приняли  это
стоически, как  некую  неизбежность.  Все  давно  ждали  этой  катастрофы;
удивительно только, что она не произошла еще раньше. Удивительно,  что  мы
до сих пор еще плыли в этом бушующем хаосе.
   Я мельком видел  механика:  весь  мокрый,  с  измученным,  но  все  еще
бесстрастным лицом, хватаясь за стенки, он пробирался к себе в каюту.  Ему
больше нечего  было  делать.  Да  и  вообще  больше  нечего  было  делать,
приходилось лишь то  и  дело  откачивать  воду,  заливавшую  судно.  После
катастрофы с машинами корабль  окончательно  потерял  курс.  Мы  сделались
игрушкой волн. Нас немилосердно швыряло из стороны  в  сторону.  Порой  мы
попадали в боковую качку. Это была временная передышка,  и  мы  напоминали
гарнизон крепости, который сдался  в  плен  и  ожидает,  что  его  вот-вот
перебьют. Наш корабль, как щепка, носился  по  прихоти  волн.  Они  словно
сговорились нас опрокинуть не с носа, так  с  бортов.  Мы  уже  больше  не
боролись. Не смотрели опасности в глаза. Волны яростно  хлестали  корабль,
порой перекатывались через палубу, и тогда становилось темно,  как  ночью.
Мы были побеждены. Корабль  то  проваливался  в  какую-то  темную  ревущую
бездну, то вновь поднимался на свет божий.
   Может быть, корабль дал течь?
   На следующее утро я выбрался  из  каюты,  чтобы  раздобыть  чего-нибудь
поесть. Встретил Рэджа, направлявшегося в камбуз,  и  мы  прокричали  друг
другу несколько слов.
   - Неужели корабль дал течь? Кажется, нет, - нас только заливают  волны,
перекатываясь через борт.
   - Воды еще не так много, с ней  можно  справиться,  -  бросил  Рэдж,  -
только бы обшивка выдержала.
   Делать  было  нечего,  оставалось   покориться   судьбе.   В   те   дни
беспроволочный телеграф еще не получил  распространения,  и  мы  не  могли
подать сигнал бедствия. Мы были затеряны в океане; быть может, мы случайно
встретим какое-нибудь судно, и оно нас подберет? Или корабль разобьется  о
скалы и будет выброшен на берег? Или мы попросту потонем? Если не встретим
помощи, мы будем носиться по волнам, пока не стихнет шторм, а потом начнем
дрейфовать.
   Таково было мнение Рэджа.
   Наш кок каким-то чудом ухитрился развести огонь и сварить очень вкусный
и питательный суп из мясных консервов.  Суп  издавал  острый  запах  лука.
Матросы один за другим пробирались в  камбуз,  борясь  с  окатывавшими  их
волнами, каждому хотелось получить свою порцию этой лакомой еды.  Все  ели
из общей миски и то и дело валились  друг  на  друга.  Кричали:  "Эй,  ты,
потише! Чего не держишься?" Всякий этикет был забыт.
   Но  когда  внезапно  в  дверях  камбуза  показался  капитан,  в  мокром
клеенчатом комбинезоне, с серыми от морской соли ресницами, и ухватился за
косяк, повернув к нам искаженное яростью, неподвижное, как маска, лицо,  -
все мигом расступились; двое матросов поспешили уйти из  камбуза,  а  Ветт
подал ему отдельную миску.
   Никто не осмелился заговорить; капитан что-то бормотал себе под  нос  и
ругался. Я стоял возле него, грызя галету, и слышал, как он сказал:
   - Мы доберемся до Буэнос-Айреса, говорю вам! Мы до него доберемся  или,
клянусь богом...
   - Это одному богу известно, - процедил сквозь зубы механик.
   -  Эти  свиньи  опять  шатаются  без  дела!  А?  -  прорычал   капитан,
уставившись на нас пронзительными, злыми глазами. - Погодите  вы  у  меня,
вот только стихнет ветер!..
   Но прошло четыре или пять дней - не знаю, сколько именно, ибо я потерял
всякое представление о времени, - а ветер все не спадал. Большей частью мы
сидели каждый  у  себя  в  каюте,  изредка  бродили  по  коридорам  или  с
отчаянными усилиями пробирались по скользкой палубе по колено или по  пояс
в воде. Нас бросало во все стороны. Мы ударялись о  вещи,  о  стены  кают.
Один раз мне показалось, что я повредил себе ребра,  и  я  добрых  полчаса
ощупывал бока, делая глубокие вдохи и выдохи.
   Между тем кок продолжал творить чудеса, угощая нас горячей  едой,  чаще
всего кофе. В промежутках мы жили надеждой. Чтобы  добраться  до  камбуза,
приходилось отчаянно пробиваться сквозь бурлящие волны. Иной раз мне так и
не удавалось туда пробраться. Оглядев палубу, то и дело  превращавшуюся  в
пенистый водоворот, и убедившись, что по дороге не за  что  ухватиться,  я
отступал. Я припрятал у себя в каюте жестянку с галетами и питался ими, но
сильно страдал от жажды. Казалось, соль  оседала  кристаллами  у  меня  на
губах, вкус ее постоянно преследовал меня, и я чувствовал позывы к  рвоте.
И сейчас я думаю, что все на корабле были близки  к  голодной  смерти.  Мы
промокли до костей. Все тело было в синяках и ныло от ушибов; это были дни
отчаянной борьбы за жизнь, когда волны одолевали нас и корабль,  казалось,
хотел вышвырнуть нас в океан. Я видел, как один матрос в  полном  отчаянии
бросился было вниз по накренившейся палубе, но другой,  держась  рукой  за
поручни, схватил его за шиворот  и,  когда  корабль  покачнулся  в  другую
сторону, швырнул товарища в безопасное место.
   Однажды мне пришлось увидеть нечто совершенно  невероятное.  К  нам  на
корабль попала огромная акула. Поднялась гигантская  зеленовато-оливковая,
остроконечная, как горный пик, волна, нависла над  нами,  яростно  шипя  и
встряхивая развевающейся гривою, потом всей громадою обрушилась на палубу.
Я приютился под капитанским мостиком и  чувствовал  себя  в  относительной
безопасности. Казалось, вот-вот  эта  волна  расколет  корабль  пополам  и
сбросит всех нас в пучину. Вода со свистом хлестала меня по ногам, прыгала
все выше, тычась мне в колени, как расшалившийся  терьер.  Палуба  исчезла
под волнами, кроме фордека и запертого входа в кубрик.
   Потом из воды стала медленно выступать  средняя  часть  палубы,  вся  в
завитках крутящейся пены, - и вдруг появилась  огромная  белобрюхая  рыба,
она катилась по палубе, то сгибаясь дугой, то вновь распрямляясь и  щелкая
пастью; напоминала она гигантский  взбесившийся  чемодан.  Она  была  куда
больше человека. Рыба свирепо ударяла хвостом и  бросалась  из  стороны  в
сторону, оставляя на палубе  сгустки  слизи,  которые  тотчас  же  сдувало
ветром. Брюхо у  нее  было  в  крови.  Корабль,  казалось,  с  минуту  был
ошеломлен появлением  этого  нового  пассажира,  потом  отчаянным  усилием
вышвырнул его вместе с клочьями пены  за  борт,  словно  возмущенный  этим
наглым вторжением.
   Я видел это собственными глазами.

***                     Читать   далее  ...

***  01

***  02 

***   03

***   04 

***  05  

 

***   07 

***   08 

***    09

***    10 

***  11  

***    12 

***    13

***   14

***    15

***    16

***    17

***   18

***   http://lib.ru/INOFANT/UELS/blettswo.txt

***   Писатель Герберт Уэллс  

***



У воды и камней ... 2008 год, под Горячим Ключом, на Природе (168).JPG

На Оштене и в его окрестностях, фото летней поры

Летом, в условиях туристических

На яхте, июль

 

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 115 | Добавил: iwanserencky | Теги: текст, на острове Рэмполь, Герберт Уэллс, чтение, Мистер, Блетсуорси на острове Рэмполь, Мистер Блетсуорси, литература, писатель, Роман | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: