Главная » 2018 » Март » 23 » Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 08
03:06
Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 08

***

***

***

 


13. РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТВЕРЖЕННОГО


   Только ночью я начал сознавать всю безнадежность своего положения.
   Я уже давно понял, что отрезан от всего мира, но  не  в  состоянии  был
долго об  этом  думать.  Мое  сознание  было  опутано  сетью  всевозможных
привычек и ассоциаций, и я сразу не  сообразил,  что  теперь  я  один  как
перст. До сих пор я держал себя, как человек, который, испытывая кое-какие
затруднения, хочет свести счеты с врагом, покусившимся на его жизнь.  Днем
все выглядело по-другому, и я еще хорохорился.  Но  теперь  мне  пришло  в
голову, что, по существу говоря, со мной уже покончено и  мне  никогда  не
свести счетов с капитаном.
   Есть ли у меня шансы вернуться в мир  людей?  С  холодным  отчаянием  в
сердце я стал взвешивать эти возможности. Я был жив, здоров, вполне сыт  и
физически чувствовал себя куда лучше, чем раньше, но никогда прежде у меня
не было сознания такой полной отрешенности от всего мира. Я был так  далек
от человеческой суеты, как если бы очутился вне пределов нашей планеты.  Я
не знал в точности, где нахожусь, во всяком  случае,  где-то  много  южнее
Байя-Бланка,   последнего   сколько-нибудь   значительного   аргентинского
торгового порта. Было чрезвычайно мало шансов, что какое-нибудь каботажное
судно набредет на меня. К тому же меня отнесло слишком далеко на запад,  и
пароходы, огибающие мыс Горн, не могли на меня  наткнуться.  Будет  просто
чудо, если меня подберут прежде, чем разразится  новый  шторм  и  доконает
корабль. Наверняка доконает! Вовсе нет надобности, чтобы  открылась  новая
течь  или  треснула  переборка,  волны   покрупней   и   теперь   свободно
перекатываются через полубак - так глубоко осело судно.
   На какой-то срок я  даже  позабыл  о  своем  враге-капитане.  Я  хорошо
сознавал, что изолирован от остальных  людей  и  что  эта  изоляция  может
кончиться только моей гибелью. Однако я  как-то  не  вполне  осознал  этот
факт.  О  своем  положении  я  размышлял  так,  словно  готовился  кому-то
рассказать о нем. Может быть, наш разум не в состоянии до  конца  осознать
одиночество? Может быть, как уверяют современные ученые, процесс  мышления
всякий раз сопровождается неприметным движением губ и голосовых связок,  и
говорить мы можем, лишь обращаясь к кому-нибудь, хотя бы  к  воображаемому
собеседнику. Без сомнения, можно размышлять и в полном одиночестве, но  не
теряя при этом связи с окружающим миром.
   Я начал разговаривать сам с собою, испытывая странную раздвоенность,  -
ощущение, от  которого  я  никак  не  мог  отделаться:  казалось,  во  мне
перекликались два голоса.
   - Что же такое жизнь? - рассуждал я вслух. - Жизнь, которая  начинается
так таинственно в тепле и мраке и приходит вот к такому концу? Мне кажется
прямо невероятным, что меня занесло сюда  и  я  скоро  утону.  Но  почему,
собственно, это невероятно? Какие у меня объективные основания считать это
невероятным? Быть может, мне только потому кажется это невероятным, что до
сих пор у меня были самые превратные представления о действительности. Но,
по существу говоря, мне не следовало ожидать от жизни ничего  хорошего.  В
детстве, чтобы мы были смирными, послушными, добрыми  и  доверчивыми,  нам
внушают всякие радужные иллюзии, которые решительно ни на чем не основаны,
а когда мы узнаем правду жизни, мы оказываемся слишком  далеко  от  людей,
чтобы разоблачить этот обман. Меня  приучили  думать,  что,  если  я  буду
честен, трудолюбив и услужлив, на мою долю выпадет достаточно счастья и  я
буду вполне доволен своей жизнью. И вот тебе  на!  Похоже  на  то,  что  я
оказался жертвой какой-то скверной шутки! И сейчас, пока я невредим, сыт и
меня греет солнышко, -  быть  может,  в  последний  раз,  -  я  могу  даже
посмеяться над шуткой, которую надо мной сыграли!
   Вот как я разглагольствовал, обращаясь к  воображаемому  слушателю;  но
слушатель не отвечал.
   - Шутка? - громко сказал я и задумался.
   Если же это не шутка, то что же это такое, наконец? Ради чего  вся  эта
музыка? Что, если над этим чудовищным обманом даже некому смеяться?
   Некоторое время я сидел бездумно, потом стали  возникать  совсем  новые
мысли.
   - Но ведь обман, - рассуждал я, - создан  нами  самими.  Обман  кроется
внутри нас. Природа никогда ничего не обещает и не обманывает.  Мы  только
неправильно ее понимаем. Я слишком доверял людям, - это и привело меня  на
корабль, который станет моим смертным ложем. Судьба всегда более жестока и
сурова, чем нам угодно признавать. Жизнь  -  хрупкое  и  неразумное  дитя,
которое  не  оправдывает  возлагаемых  на  него  ожиданий.   Оно   падает,
разбивается. Какое же право оно имеет сетовать, что никто не  внемлет  его
воплям? Десять тысяч семян пропадают даром, прежде чем хоть одно  зернышко
даст росток; почему человек должен быть  исключением  из  этого  всеобщего
закона?
   Вот до чего я дофилософствовался  в  ту  ночь!  Помнится,  я  сидел  на
корточках, глубокомысленно размышляя о своем сходстве с семенем  растения.
По всему лицу земли рассеяны такие бесплодные  семена,  которые  с  ужасом
узнают о своей судьбе, когда уже слишком поздно  жаловаться  и  взывать  о
помощи. Жизнь, разбросавшая их наобум, идет своим чередом.
   Или я забыл дальнейшие свои  рассуждения,  или  кончилось  тем,  что  я
улегся поудобнее и заснул.

 

14. ТЕРПЕЛИВЫЙ СПУТНИК


   На следующее утро мои  мысли  приняли  другое  направление,  -  оставив
философию, я  снова  стал  думать  о  капитане.  Я  проснулся  в  скверном
настроении, которое отнюдь не улучшилось  после  того,  как  мне  пришлось
порядком  помучиться,  приготовляя  себе  кофе.   Капитан,   поклялся   я,
поплатится за все это.  После  кофе  я  развил  необычайную  деятельность:
настрочил жалобу в трех экземплярах, разыскал несколько уксусных и  винных
бутылок с крепкими пробками - я не доверял пивным пробкам - и основательно
их закупорил. Потом подошел к борту и швырнул бутылки, одну за другой, как
можно дальше  от  корабля.  Все  три  бутылки  нырнули,  всплыли  и  стали
покачиваться на волнах, горлышком кверху, оставаясь  на  месте.  Помнится,
меня слегка огорчило, что мои посланцы не отправились тотчас же спешно  на
север, туда, где царила цивилизация. Я воображал, что будет именно так. Но
бутылки оставались на месте и все время дрейфовали с кораблем, медленно  к
нему приближаясь, пока их не прибило к борту.
   Я был разочарован. Но мне уже совсем не  понравилось,  когда  я  увидел
темную блестящую спину, слегка изогнутую, с плавником вдоль хребта, она на
миг показалась из воды, едва раздался всплеск  третьей  бутылки.  Какая-то
рыба - я не сомневался, что  это  акула!  -  явилась  посмотреть,  что  за
предмет упал в море.
   Я уже примирился с мыслью, что вскоре, - не сейчас еще, но очень скоро,
-  погружусь  в  воду  и  утону,  но  я  представлял  себе,  что  утону  с
достоинством. Меня ничуть не соблазняла перспектива, очутившись в  волнах,
вступить в безнадежную схватку с акулой. Это было бы просто  омерзительно!
На время я даже перестал думать о том, что меня ждет неизбежная гибель,  и
вновь начал надеяться, что  в  конце  концов  меня  подберет  какое-нибудь
судно. Между тем я пристально и  взволнованно  всматривался  в  воду,  ища
новых признаков присутствия акулы.
   Мне стало ясно, что к акулам у меня своего рода врожденное  отвращение.
Совершенно такое же, как у некоторых людей  к  кошкам.  Удостоверившись  в
соседстве акулы (или акул), я уже не мог не думать о них. Должно быть, они
долго занимали мои мысли, ибо перед вечером я  пожертвовал  целым  кочаном
капусты, чтобы проверить, не ошибся ли я. Мне почудилась за кормой в  воде
какая-то длинная тень, настороженно застывшая; и вот я взял кочан,  -  это
была круглая красная головка капусты, из тех, что употребляют для  засола,
- и изо всех сил  швырнул  его  в  сторону  тени.  За  капустой  мне,  без
сомнения, пришлось спуститься в камбуз, но этот момент  выпал  у  меня  из
памяти.
   Когда раздался всплеск, тень зашевелилась, скрылась  из  глаз  и  опять
появилась, проделав спиральный поворот. Когда хищник  схватил  капусту,  я
увидел блестящее белое брюхо.  Сомнений  больше  не  было;  только  акула,
хватая, поворачивается на спину.
   Результат  моего  опыта  оказался  весьма  убедительным  и  далеко   не
отрадным.

 

15. ЗВЕЗДЫ-ЯЗЫЧНИЦЫ


   Чтобы отвлечься от мысли об акулах, я начал снова думать о капитане,  о
том, как я с ним расквитаюсь. Я представлял  себе  самые  разнообразные  и
весьма драматичные встречи то в городе, то в зале суда,  то  на  пустынном
острове, то на негостеприимном берегу. "Наконец-то мы встретились!"  Потом
я бросил об этом думать, так как сообразил, что такая  встреча  совершенно
неправдоподобна.  Тут  я  заставил  себя  размышлять  на   философские   и
религиозные темы, я долго сидел,  ломая  голову  над  этими  вопросами,  и
одергивал себя всякий раз, как  отвлекался  от  них,  возвращаясь  к  тому
непреложному факту, что стены помещения, где велась эта  дискуссия,  были,
можно сказать, оклеены обоями с изображением акул и капитанов.
   Я бился над вопросом, справедлива ли выпавшая мне судьба. Я усомнился в
справедливости не только своей  личной  участи,  но  и  судеб  всего  рода
человеческого. Отважные, грандиозные надежды, питавшие меня  в  юности,  я
объяснял обычной юношеской самонадеянностью  и  ставил  в  связь  со  всей
системой верований, при помощи которых  людей  убеждают  покоряться  своей
участи. В дни студенчества при мне  кто-то  упомянул  в  споре  про  книгу
Уинвуда Рида "Мартиролог человека", и я поспешил ее прочесть. Сейчас перед
моим умственным взором проходили одно за другим  мрачные  события  истории
человечества. Я видел, как жрецы развертывают перед народами вероучение за
вероучением, прикрывая ими,  как  завесой,  жестокую  действительность;  я
видел, как эта торговля надеждой то и дело срывается и вновь воскресает. Я
думал о длинной веренице моих предков, проходивших сквозь века, видел, как
они стремятся вперед, к этому  странному  финалу,  словно  их  притягивает
поджидающая свою добычу ненасытная пучина, - все идут и идут  под  палящим
солнцем и холодными звездами, свершающими свой извечный  круговорот.  Этот
образ показался мне символичным, - такова участь всего рода человеческого,
думалось мне. Ну, что ж, по крайней мере я умру без иллюзий!
   Я пытался припомнить верования моего детства:  любопытно,  что  от  них
сохранилось  в  моем  сознании?  Но  живучей  всего   оказалась   во   мне
бессознательная  уверенность   юности.   Единственная   всеобщая   религия
человечества, даже всего животного мира, сводится к  простейшему  догмату:
"Все обстоит благополучно", и мы верим в это до тех пор, пока какой-нибудь
удар или  ряд  ударов  не  нарушит  нашего  благополучия.  "Что  же  тогда
остается?" - спрашивал я себя.
   Что касается человеческого рода - он может и  вовсе  исчезнуть  с  лица
земли. Жизнь всегда может начаться снова.  Рожденье  и  смерть  -  уток  и
основа жизненного процесса; жизнь похожа на  плутоватого  купца,  который,
чтобы продолжать свои  аферы,  уничтожает  старые  счета.  И  я  -  просто
сброшенное со счетов обязательство, обманутый кредитор, отвергнутый долг.
   Я подумал о феерической судьбе христианства - этой последней для  людей
Запада завесы над действительностью, - столь щедрого  на  обещания,  столь
юного по сравнению с масштабами человеческой истории  и  так  безраздельно
властвовавшего над миром в дни моего ученичества; я постарался определить,
имеет ли оно  ценность  как  утешительное  вероучение.  Да,  оно  принесло
утешение. Да, оно вселяло в душу твердую уверенность. В миллионах душ  оно
воспитало эту уверенность. Да, но устояло ли оно среди жестоких болезней и
трагедий, истребляющих людей мириадами и оставляющих в живых лишь немногих
счастливцев, дабы они могли поведать о  катастрофе?  Оставшийся  в  живых,
естественно, будет освещать трагедию с  положительной  стороны.  Ведь  его
милосердно пощадили! Зерна же, упавшие на бесплодную почву, вообще  ничего
не могут  рассказать.  Действительно  ли  вера  в  эпоху  своего  расцвета
придавала людям мужество? В Оксфорде мне пришлось слышать, как один смелый
безбожник назвал христианство обезболивающим средством. Но можно  ли  быть
уверенным,  что  тот,  кто  умирает,  потерпев  поражение,  не  испытывает
страданий? И в самом ли деле христианство такая уж утешительная религия? А
что сказать о  других  вероучениях,  более  гордых  и  более  героических,
которые существовали до христианства?  А  стоицизм?  Я  перетряхивал  весь
скудный запас своих познаний и, блуждая в туманном лабиринте учения  моего
дядюшки, старался  отыскать  надежное  мерило  ценностей,  как  вдруг  мне
блеснула странная идея и мысли мои приняли новое течение. Она вспыхнула  у
меня в мозгу как некое откровение и до сих  пор  свежа  в  моем  сознании.
Вероятно, это самое оригинальное из наблюдений, сделанных мною в жизни.
   Я смотрел на столь разочаровавшее меня созвездие Южного Креста, которое
медленно перемещалось в поле  моего  зрения  благодаря  вращению  корабля.
"Могли бы найти  крест  получше",  -  проворчал  я.  И  тут  меня  осенило
изумительное открытие. Я уселся и обвел глазами необъятный купол, усеянный
звездами. Южный Крест!  Из  всех  небесных  красот  на  долю  христианства
досталось лишь одно жалкое созвездие! Христианство так еще молодо, что все
звезды подвластны греческим и персидским богам! Оно еще  не  завоевало  ни
неба, ни дней недели,  ни  месяцев  года!  Там,  на  недосягаемой  высоте,
безмятежно царят древние боги. Разве не удивительно, что  христианству  не
удалось завоевать неба! А между тем на небосводе при желании можно увидеть
и капли Христовой крови, и гвозди, его пронзившие. Плеяды - этот священный
звездный поток - напомнили мне терновый венец, а Орион стал как бы образом
сына человеческого, грядущего в славе своей. Планеты -  его  блистательные
ученики и святые, а Полярная звезда  -  само  божественное  слово,  вокруг
которого вращается вселенная. Я сидел и дивился: как это христиане до  сих
пор не удосужились перекрестить небесные тела?
   Меня прямо увлекла эта мысль, я даже позабыл, что давно потерял веру, и
стал мысленно перекрещивать созвездия, обращая их в  христианство,  и  это
заняло у меня добрую половину ночи.
   Я так увлекся, что даже не заметил, как звезды начали блекнуть одна  за
другою в лучах занимавшегося дня.  Они  погасли  не  все  сразу.  Медленно
меркли, бледнели. Желая проверить одно свое наблюдение, я бросил взгляд на
нужную мне звезду, но она уже исчезла. У меня было такое чувство, словно я
протянул руку, чтобы опереться на перила лестницы, а их  не  оказалось  на
месте. Тут я прекратил свои благочестивые занятия.
   "Вот так, - подумалось мне, - постепенно  слабеет  и  исчезает  вера  в
христианские догматы. Она не переживет моего поколения.  Орион  уж  больше
никогда не будет сыном человеческим, приходящим в славе своей, а Юпитер  и
Сатурн будут царить там,  в  вышине,  даже  когда  навеки  будет  позабыта
христианская троица, временно владевшая умами".
   Вот каким  размышлениям  предавался  я  на  потерпевшем  аварию  судне,
отчаявшийся и всеми покинутый в пучине южного океана.

 

16. АКУЛЫ И КОШМАРЫ


   Дни проходили за днями в безысходном одиночестве,  и  мне  все  труднее
становилось бороться с мрачными предчувствиями и жуткими сновидениями. Сны
были еще страшнее мыслей, которые приходили ко мне наяву.  Кончилось  тем,
что я стал отгонять сон, так боялся мучительных видений, одолевавших меня,
едва я смыкал глаза в дремоте. Меня  все  больше  угнетало  ощущение,  что
корабль безостановочно погружается в пучину. Вначале мне казалось, что  он
потонет еще не скоро; теперь я чувствовал,  что  он  медленно  тонет.  Мне
часто снилось, что я нахожусь в трюме  корабля,  темном  и  гулком,  вода,
просачиваясь сквозь переборки, жалобно всхлипывала, и когда я пробуждался,
мне не верилось, что это был сон. По десять раз в день я  отмечал  уровень
воды на палубе. Забывал, когда именно я сделал последнюю пометку,  силился
вспомнить, которая из меток была сделана раньше, колеблясь между  надеждой
и отчаянием.
   Я смертельно боялся, как бы корабль не пошел ко дну во время моего сна.
Едва я задремывал, как мне  начинало  мерещиться,  что  корабль  уходит  в
глубину, я вскакивал в ужасе и сидел, не в силах уснуть.
   Один сон навел меня на мысль, как избежать роковой встречи с акулой. До
сих пор я помню его ярче всего остального, кроме некоторых реальных  своих
переживаний.
   Мне снилось, что я веду длительный спор с акулой, и акула  по  какой-то
непостижимой прихоти сновидения оказывалась  не  акулой,  а  капитаном.  Я
видел себя сидящим по пояс в воде, но это, без сомнения, было вызвано тем,
что во время сна с меня сползали одеяла и ноги мои начинали зябнуть. Акула
появилась в  огромном  белом  жилете  с  красным  кармашком  для  часов  и
пригласила меня на обед. "Но кто из нас будет хозяином, - спросил я,  -  а
кто гостем?" Тут акула, отбросив все церемонии, выложила мне  всю  правду:
"Я съем тебя еще до того, как ты утонешь. У меня глотка так  уж  устроена,
что выбраться из  нее  никак  невозможно".  Я  заметил,  что,  верно,  она
незнакома с моим дядюшкой, преподобным  Рупертом  Блетсуорси,  настоятелем
Гарроу-Гоуарда, а не то ей  было  бы  известно,  что  даже  самые  тяжелые
обязанности можно выполнять учтиво и  с  приятностью.  "Ишь  ты  какой,  -
буркнула акула, - вздумал  меня  критиковать,  а  сам  ничего  не  знаешь!
Грубоватость прекрасно уживается с сердечной добротой. Вот увидишь, совсем
не плохо получится. Начну тебя глотать, ты и забудешь о том, что тонешь, а
как вспомнишь, что идешь ко дну,  забудешь  о  том,  что  я  тебя  глотаю,
вдобавок я вопьюсь в тебя зубами, у тебя голова кругом пойдет от всех этих
бурных впечатлений, - так что ты едва ли успеешь почувствовать боль".
   Я возразил акуле, что  меня  совершенно  не  занимают  эти  технические
подробности. Без сомнения, при данной ситуации у нее большие  преимущества
передо мной; но она чересчур настойчиво заявляет о своих притязаниях, и  я
нахожу, что это прямо-таки невежливо с ее стороны.  Дядюшка  давно  внушил
мне ту истину, что кушать следует благопристойно и можно мягко и  тактично
властвовать в своем мирке.
   Но эту акулу не так-то легко было смутить. "Такие тонкости, - возразила
она, - не для нас, морских жителей. Море,  по  существу  говоря,  колыбель
жизни! Кто не жил в море, тот не знает, что такое  жизнь.  Не  суше  учить
море, как ему жить! Правда, известное число  обитателей  моря  вылезло  на
сушу, но это, - утверждала акула, - было лишь уходом от  настоящей  жизни.
Иной раз их можно, не без сожаления, увидеть на  берегу.  Они  ползают  по
суше. Над сушей и воздух совсем не тот,  он  совсем  не  бодрит.  Все  эти
создания ничуть не лучше крабов, мокриц и прочей дряни, что  прячется  под
камнями. А в море жизнь смелая, свободная, открытая - настоящая  жизнь!  И
уж я знаю ей цену! Вот ты, например, сидишь на корточках на своей палубе и
никак не можешь расстаться со своими дурацкими иллюзиями, да все тужишь  о
своей жалкой, ползучей сухопутной жизни, а у меня, к счастью,  не  имеется
ни легких, ни иллюзий! Куда денутся все  надежды  и  страхи,  все  желания
человеческого сердца, все мечты о жертве и славе,  когда  ты  две  минутки
пробудешь в недрах моря, в этой  великой  Реальности?  А  ведь  я  реально
существую! Спустись-ка в море на минутку-другую, - уговаривала меня акула,
- и познай, что такое Реальность!" - "Поднимись сюда, - возражал я, - и  у
меня на ужин будет жареная акула!" - "Все равно  не  уйдешь  от  меня!"  -
лязгнув зубами, ответила акула. Эта любительница покушать пришла в ярость,
услыхав, что ее тоже можно съесть.
   Тут меня и осенило вдохновение, какое приходит только во сне.
   "Ничуть не бывало! - отвечал я. - Ты забыла самое  главное.  Жалкий  ты
мешок с потрохами, только и умеешь, что лязгать зубами,  тебе  никогда  не
построить судно и у тебя самое смутное представление о каютах: как  только
эта старая калоша начнет нырять, я пойду в свою каюту и запрусь в ней! Ну,
что скажешь? Ускользну у тебя из-под  носа  да  к  тому  же  сохраню  свое
человеческое достоинство! А ты будешь тыкаться носом в доски  и  вертеться
во все стороны, ища обеда, который улизнул от тебя! Я спущусь в  бездонную
глубину, куда тебе, презренная тварь, так же  невозможно  нырнуть,  как  и
взлететь в воздух!" - "О, что за подлость! -  завопила  акула.  -  Тебе-то
какая прибыль?. Сколько добра даром пропадет!"
   "Если не любишь акул..." - начал я.
   Тут она  окончательно  вышла  из  себя  и,  перевернувшись  в  воздухе,
бросилась на меня, - однажды так прыгнула на моих глазах другая  акула  на
палубе. Я устремился на нее, и между  нами  завязалась  отчаянная  борьба;
проснувшись, я обнаружил,  что  вцепился  мертвой  хваткой  в  собственный
матрац!
   Когда я очнулся от сна, у меня созрело решение:  впредь  я  буду  спать
только у себя в каюте и запрусь там, как только корабль начнет погружаться
в море. Уже окончательно пробудившись, я  хохотал,  радуясь,  что  оставил
акулу в дураках.
   Это один из моих самых связных и приятных снов, если только сны  бывают
приятными.
   Но снились мне и другие сны, которые инстинкт  самосохранения  заставил
меня выбросить из памяти. От этих страшных снов  я  внезапно  переходил  к
кошмарной действительности. Но все  мои  переживания  и  во  сне  и  наяву
окутывала пелена  забвения,  и  все  последующие  мои  воспоминания  носят
недостоверный, неотчетливый характер.
   Помню, как я бегал ночью по кораблю с  топориком  в  руке,  гоняясь  за
исполинским осьминогом с лицом  капитана,  который  медленно  и  неуклонно
опутывал своими невидимыми щупальцами  корабль,  все  крепче  его  сжимал,
готовясь увлечь в пучину. Когда я наскочил на такое щупальце и изрубил его
в куски, оно оказалось просто обрывком троса. По ночам мне мерещилось, что
пароходная труба -  совсем  не  труба,  а  капитан,  который,  обернувшись
трубой, остался на корабле,  чтобы  потопить  его.  Я  испытывал  страх  и
безумную ненависть к трубе и не раз бешено  рубил  ее  топориком,  надеясь
сбросить за борт и облегчить корабль, который  уже  набрал  много  воды  и
сильно накренился.


17. ОСТРОВ РЭМПОЛЬ ПОЖАЛОВАЛ НА БОРТ


   Я с трудом припоминаю, как появились на пароходе дикари. Возможно,  что
это случилось, когда я был без сознания.
   Я лежал на палубе и вдруг увидел, что надо  мной  стоят  двое  дикарей,
внимательно  разглядывая  меня.  Они  были   темно-коричневого   цвета   и
совершенно  голые.  У  них  были  необычайно   свирепые   лица,   покрытые
отвратительной  татуировкой,  и  черные  волосы,  кое-как  зачесанные   на
затылок. Опираясь  на  длинные  копья,  они  глядели  на  меня  ничего  не
выражающим взглядом. Оба медленно жевали что-то, тяжело двигая челюстями.
   Несколько секунд я смотрел на них, потом стал протирать  глаза,  думая,
что это остатки кошмара, который вот-вот рассеется.  Убедившись,  что  это
живые люди, я схватил зазубренный топорик, лежавший у меня  под  рукой,  и
вскочил на ноги, готовый защищаться.
   Но один из дикарей ухватил меня за руку; вдвоем они  одолели  меня  без
особого труда.

***                          Читать далее ... 

*** Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 01

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 02 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 03

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 04 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 05  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 06  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 07 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 08 

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 09

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 10 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 11  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 12 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 13

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 14

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 15

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 16

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 17

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 18

***   http://lib.ru/INOFANT/UELS/blettswo.txt

***   Писатель Герберт Уэллс  

***

***



Адыгея, в горах Кавказа

У вод Лунных водопадов. Лето 2010, Мезмай-Оштен

На Ясенской косе при солнечном восходе...

В свете утреннем на вершине, Фото туристическое

 

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 128 | Добавил: iwanserencky | Теги: Блетсуорси на острове Рэмполь, текст, Мистер, чтение, Роман, литература, Герберт Уэллс, Мистер Блетсуорси, писатель, на острове Рэмполь | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: