Главная » 2018 » Март » 23 » Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 17
04:21
Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 17

***

***; 

 

 

9. МИСТЕР БЛЕТСУОРСИ ЛИШАЕТСЯ НОГИ


   В этой яме я пролежал полтора дня, задыхаясь  от  бессильного  гнева  и
жестоко страдая. Смутно припоминаю медленно тянувшиеся  часы  лютой  боли,
жажды и лихорадки. Казалось, мучениям не  будет  конца.  Я  страдал  целую
вечность, терял сознание и вновь рождался на свет, снова жил.
   Но вот в мою яму заполз тяжело раненный солдат из роты "Д". У него было
прострелено плечо, а потом он несколько раз попадал под пулеметный  огонь,
напрасно пытаясь укрыться. Добравшись до края впадины, он свалился в  нее,
вконец обессилев. Он сорвал с себя противогаз  и  попросил  пить,  но  так
ослаб, что не мог проглотить ни  капли  воды,  которую  я  ему  подал.  Он
медленно истекал кровью. Лицо у него посерело, он лежал  не  шевелясь,  не
ответил, когда я заговорил с ним, и  по  временам  только  хрипло  шептал:
"Во-о-ды". Гимнастерка у него потемнела от крови. Потом он раза два тяжело
вздохнул, всхлипнул и перестал шевелиться и говорить. Он лежал неподвижно.
Лежал молча, с раскрытым ртом; я не слышал его предсмертного  хрипа  и  не
знаю, когда он умер.
   Потом появился еще один из наших, я его немного знал, -  он  был  ранен
совсем легко. Он упал прямо на меня, распластался на земле,  тяжело  дыша,
потом стал вытирать пот с лица. Некоторое время он пристально  смотрел  на
мертвеца, потом отвернулся.
   - Дело наше дрянь, - проговорил он. - Половина наших ребят перебита.
   Он назвал несколько имен.
   - А проклятой немчуры я и в глаза не видел! - прибавил он.
   Оба  мы  вздрогнули,  когда  где-то  поблизости  разорвался  снаряд.  И
некоторое время сидели притихнув и скорчившись, словно он еще мог  настичь
нас.
   - Я помогу тебе выбраться отсюда, когда стемнеет, - пообещал он,  когда
я показал ему свои раны.
   Он, видимо, обрадовался предлогу остаться в яме  и  не  возвращаться  в
бой. Рассуждая теоретически, он еще обязан был наступать.  Он  отнесся  ко
мне по-братски и довольно ловко перевязал перебитую ногу. Но всю эту  ночь
немцы так ревностно прощупывали "ничейную зону" прожекторами и так  жарили
из пулеметов, что мы не решились выйти из прикрытия. Товарищ  мой  сунулся
было наружу, но тотчас же вернулся назад.
   Мы сильно страдали от жажды. Я вылил  добрую  половину  воды  из  своей
фляжки на губы умирающего солдата, который теперь  лежал  рядом  со  мной,
холодный и окоченелый. Живой же мой товарищ все собирался снять  фляжку  с
водой с кого-нибудь из убитых, лежавших наверху, но не решался вылезти  из
ямы.
   На следующую ночь стрельба затихла, и мы с трудом  выползли  из  ямы  и
кое-как добрались до  окопа,  откуда  началась  атака.  Обе  мои  ноги  не
действовали, и когда я попробовал согнуть ту, которая не была перебита, из
нее пошла кровь. Поэтому я полз на руках,  и  всякий  раз,  как  вспыхивал
прожектор, замирал на месте и притворялся мертвым, боясь, как бы  меня  не
заметил какой-нибудь зоркий немецкий снайпер или пулеметчик.  Товарищ  мой
пробирался  рядом  со  мною,  но  от  него  было  мало  толку,  разве  что
подбадривало сознание близости человеческого существа.
   Мы совершенно случайно попали в свой  окоп.  Я  свалился  туда  головой
вперед, и меня чуть было не прикололи штыком, приняв за немца. Там нашлась
вода,  и  мне  оказали  помощь.  В  окопе  находились   солдаты   Девятого
Девонширского полка, который сменил наш разгромленный батальон.
   Утром откуда-то  появились  носилки,  и  началось  тяжкое,  мучительное
путешествие, - я направлялся в тыл, в мир нормальных людей. Стиснув  зубы,
я напряженно думал о Ровене. Я готов был перенести самые ужасные  мучения,
- лишь бы сохранить жизнь ради нее.  Меня  протащили  по  окопам,  вынесли
наверх на открытое место и положили у шоссе в ожидании санитарной повозки;
приехала она только через полдня. После долгих часов страданий, казавшихся
мне годами, я добрался до перевязочного пункта, где меня наспех перевязали
и  отправили  дальше.  Потом  опять  санитарная  повозка,  распределитель,
эвакуационный  пункт   и   громыхающий,   тяжело   ползущий,   без   конца
маневрирующий, то и дело останавливающийся поезд, наконец  госпиталь,  где
мне ампутировали по колено ногу.
   В  таком  виде,  искалеченный  и  морально  опустошенный,   я   наконец
направился в Англию - к Ровене.

 

10. НОЧНЫЕ БОЛИ


   Когда лежишь неподвижно на койке бесконечно долгие часы, испытывая боль
в ноге, которой уже нет, когда сон и покой, кажется, навеки тебя оставили,
а впереди  перспектива  безрадостного  "хромого"  существования,  мысль  с
необычной легкостью странствует по безбрежной, покинутой богом  вселенной.
Тут только я осознал, что во мне не осталось ни  тени  веры  во  все,  что
проповедовал мой дядя, и волей-неволей я должен  приспособиться  к  иному,
чуждому милосердия миру, жить в мире, где все, начиная  с  моей  гноящейся
раны и кончая самой далекой звездой, лишено какого бы то ни было смысла. Я
не был одинок в своем разочаровании, ибо  прекрасно  знал,  что  весь  мир
давно утратил наивную веру. Я принадлежу к поколению, которое  никогда  не
верило по-настоящему. Но обстоятельства сложились так, что я  с  особенной
остротой почувствовал все это.
   Нет доброго, милосердного бога, нет и бессмертия для  человека  в  этой
мрачной пустыне времени и пространства! Это, кажется, все теперь признают.
   И все же добро существует.
   Ведь что-то связывает меня с Ровеной. Быть может, это "что-то" непрочно
и скоро исчезнет. Тем не менее оно несомненно существует и в нашей душе  и
вокруг нас. Это - не я и  не  Ровена.  Это  никак  нельзя  назвать  просто
удовлетворением. Это лучше меня и Ровены. Что же это, как не любовь!
   Бывают моменты, когда все  окружающее  предстает  нам  в  новом  свете,
приобретает  смысл  и  значительность,  -  и  все  страдания,  жестокость,
тупость, страхи и опасения отступают на задний план. Порой нам  доставляет
высокое наслаждение красота, и музыка открывает  нам  такие  глубины,  что
даже  мой  капитан  со  всей  своей  отвратительной  жестокостью  начинает
казаться  маленьким  и  жалким.   Даже   я,   несчастный   калека,   видел
преображенный мир и был потрясен его величием!
   К тому же я вовсе не собираюсь умирать. Во мне еще не иссякло мужество;
я не знаю, откуда оно ко мне приходит, но  уверен,  что  где-то  вне  меня
существует какой-то непостижимый источник.
   Любовь, красота и мужество. В борьбе за них я сжимал кулаки и стискивал
зубы в часы жестоких ночных страданий.
   В эти долгие часы одиночества и мучений моя мысль свободно  странствует
по всей вселенной, но всякий раз возвращается ни с чем и делает передышку,
словно завершив какой-то этап.
   Увенчаются ли когда-нибудь успехом мои искания?

 

11. ДРУЖЕСТВЕННЫЙ ГЛАЗ


   Лежа в  госпитале  для  выздоравливающих,  близ  Рикменсуорта,  я  стал
примечать, что за мной непрерывно следит чей-то глаз.
   Глаз был красноватый, карий. Он  выглядывал  из  сложного  переплетения
бинтов, над которыми торчала копна каштановых волос, а пониже  были  видны
яркий выразительный  рот  и  большая  каштановая  борода.  Этот  глаз  был
почему-то поглощен созерцанием  моей  особы.  Тело,  которому  принадлежал
глаз, находилось в одной палате со мной.
   В то время как глаз наблюдал  за  мной,  яркий,  но  бесстрастный,  как
электрический фонарик, - его обладатель стремился со мной познакомиться  и
делал попытки завязать беседу. Иной раз, просыпаясь ночью,  я  видел;  что
раненый сидит на постели, повернув ко мне свою забинтованную  голову  так,
чтобы глаз мог следить за мной из-за разделявших нас коек.
   Я охотно пошел навстречу его попыткам к сближению. Этот раненый был  не
из тяжелых. Он уже выздоравливал. Осколок снаряда сорвал у него чуть ли не
всю кожу со лба и одно веко, каким-то чудом  не  повредив  глаза,  который
сейчас бездействовал, скрываясь под бинтами. Вскоре он выглянет  на  белый
свет, целый и невредимый, и будет сиять рядом со своим  собратом.  Рука  у
этого человека была на перевязи. Тот же самый осколок ухитрился ранить его
правую  руку.  Хирургия  сделала  все,  чтобы  спасти  ему  руку,  но  еще
неизвестно, вернется ли к ней прежняя гибкость. Полифем, - так я про  себя
окрестил этого человека, - делал попытки писать и рисовать левой рукой. Он
проявлял большую настойчивость. "С каким удовольствием  я  сбрею  всю  эту
растительность, когда придет время!" - говорил он, Он  твердо  верил,  что
все мы, пострадавшие на войне, до  конца  дней  будем  окружены  вниманием
благодарных ближних, но уверял меня, что хочет быть независимым.  Я  знал,
что он уже задумал вместе с  другим  раненым  из  прифронтового  госпиталя
организовать на паях бюро рекламы. А  для  этого  надо  быть  в  состоянии
писать и научиться немного рисовать.
   Каждый день мы подолгу  с  ним  беседовали,  и  всякий  раз  он  как-то
неохотно кончал разговор. Мы поделились  с  ним  своими  переживаниями  на
фронте, а потом говорили большей частью о пустяках, но всякий раз  у  него
был такой вид, будто он не договаривает чего-то самого главного.
   Однажды  Ровена,  постоянно  меня  навещавшая,  принесла  показать  мне
ребенка. Я уже начал ходить на костылях и с нетерпением  ожидал  обещанный
мне замечательный протез,  -  меня  уверяли,  что  искусственную  ногу  не
отличить от настоящей. Протез этот был очень дорогой. К  этому  времени  я
уже примирился со своим несчастьем и не без гордости помышлял о  том,  как
буду пользоваться этим  приспособлением  из  пружин  и  пробки;  замечу  в
скобках, что впоследствии оно, конечно,  не  оправдало  моих  ожиданий.  Я
показал Ровене чертежи ноги, которые мне дали посмотреть.
   Это был на редкость счастливый для меня день. Ровена  была  удивительно
мила и обаятельна, война и житейские невзгоды бесконечно далеки от  нашего
цветущего и жизнерадостного сыночка. Хотелось верить, что  мир  водворился
надолго.  Ребенок  подрастал,  он  уже   узнавал   родителей   и   пытался
объясняться, прибегая к междометиям и односложным словам. Ему  можно  было
прямо позавидовать. Он был очарователен, бесконечно мне дорог  и  забавен.
Казалось, он отнял у меня весь мой эгоизм, сделавшись центром моей жизни.
   Мы долго сидели на веранде; мне не хотелось отпускать своих гостей, и я
проковылял на костылях, провожая их до самых ворот.
   Вернувшись на веранду, чтобы взять оставленные там книги  и  бумаги,  я
увидел, что Глаз поджидает меня. Все время,  пока  Ровена  была  со  мной,
Полифем наблюдал за нами.
   - Что это за человек? - спросила Ровена.
   - Это "ежедневный наблюдатель", он же  и  "воскресный  наблюдатель",  -
отвечал я. - Он готов отбивать хлеб у репортеров.
   - Пусть себе смотрит,  -  сказала  Ровена,  -  если  это  хоть  немного
облегчает его участь.
   После ее ухода он подошел ко мне.
   - Я рад видеть вас таким счастливым, Блетсуорси! - сказал он.
   - Очень вам благодарен, - отвечал я с искренней признательностью, ибо в
счастье гораздо реже можно встретить сочувствие, чем в беде.
   - Это, право же, меня очень, очень радует.
   - Мне приятно, что я могу вас чем-то порадовать.
   - Поверьте, что это так, - настаивал он. -  У  меня,  видите  ли,  есть
совсем особые основания желать вам добра!
   Я насторожился и удивленно уставился на него.
   - Я должен вам очень много - и в прямом и в переносном смысле.
   В его жестах и в интонациях мне почудилось что-то знакомое.
   - Три тысячи фунтов, не говоря уже о процентах.
   - Лайолф Грэвз! - вскричал я.
   - Да... - Он примолк, ожидая, как я буду реагировать.
   - Три тысячи фунтов золотом и золотоволосую девушку! Ну,  ее-то  я  вам
готов простить.
   - Еще бы! - проговорил Грэвз, указывая рукой  на  ворота,  за  которыми
скрылась Ровена.
   Он тоже простил мне старую обиду. А я понимал, что я гораздо счастливее
его и что бессмысленно теперь его преследовать.
   Протянув руку над костылем, я пожал ему левую руку.
   - Какой я был глупый, желторотый юнец! - вымолвил я.
   - А я-то, со своими сумасшедшими планами! Но я получил хороший урок.
   Мы оглядели друг друга.
   - А теперь на кого мы похожи!
   - Хороши, нечего сказать!
   - А чему мы научились за это время? Чего добились?
   Мы замолчали,  испытывая  некоторую  неловкость.  Сквозь  маску  бинтов
начали проступать знакомые черты. У него были все те же манеры,  -  муштра
ничего не изменила. Словно сговорившись, мы сели на  веранде  и  принялись
беседовать. Сейчас мы были пленниками в этом госпитале, и  нам  оставалось
либо наладить дружеские отношения, либо окончательно  рассориться.  А  это
значило бы скучать в одиночестве.
   - Вы побывали на Золотом Берегу? - спросил я.
   - У Кросби и Митчесона я обделывал недурные дела, - отвечал  он.  -  Но
когда грянула война, все полетело  к  черту.  Я  обнаружил  способности  к
торговле. Да они и сейчас при мне. И мне удалось здорово наладить  рекламу
даже в джунглях Западной Африки. Это было новостью для старинной  фирмы  и
принесло немалый доход.
   - Ну, а потом?
   - Подцепил брюшной тиф в Салониках. Работал агентом в Италии,  пока  не
забрали на действительную службу. А потом - всего за три дня до  перемирия
- получил вот эту штуку.
   Он подробно рассказал мне о  своей  военной  службе  и  о  послевоенных
планах, и чем  дольше  говорил,  тем  все  больше  становился  похожим  на
прежнего Грэвза, с которым я  не  виделся  целых  шесть  лет.  Теперь  мне
казалось странным, как это я не узнал его сразу,  несмотря  на  бинты.  Он
уверял меня, что развивал в Италии  весьма  важную  деятельность.  Там  он
приобрел много  ценных  и  полезных  знаний  и  намеревался  их  применить
впоследствии. Ему не терпелось вырваться из госпиталя и снова  взяться  за
дела. Ему сказали, что он не будет обезображен.
   Он остался все таким же легковерным прожектером. Он считал, что  теперь
можно, как никогда, быстро разбогатеть. Да он и всегда  в  это  верил.  Он
проповедовал, что "упорными усилиями" всего добьешься, - он и  раньше  так
говорил.  Даже  вызванные  войной  опустошения,  по  его   мнению,   имели
положительную сторону. "Мы перестроим свое сознание и весь мир", -  уверял
он. Он так мало изменился, что я по контрасту почувствовал, какие глубокие
перемены произошли во мне самом, и с удивлением услыхал, что я  нимало  не
изменился, - он с первого же взгляда узнал меня в госпитале.
   - Фасад, быть может, остался, каким был, - ответил я, - но внутренне  я
изменился, жизнь крепко меня потрепала.
   Он почти не расспрашивал меня о том, что  было  мною  пережито  за  эти
годы; из предыдущих бесед он уже знал, в каком я полку служил  и  как  был
ранен. Некоторое время мы избегали говорить об Оксфорде. Но,  видимо,  его
так и подмывало затронуть эту щекотливую тему.
   - Вы знаете, два месяца назад, - начал он, - я был  в  Оксфорде.  Перед
моей последней операцией.
   - Ну, как вы его нашли?
   - Он словно  стал  меньше.  И  там  куда  больше  суеты,  чем  подобает
Оксфорду. Целая куча послевоенных студентов последнего курса, с усами, как
зубная щетка... Видел вашу Оливию Слотер!
   Я вопросительно хмыкнул.
   - Она замужем. Мать ее торгует все в той же лавчонке. Оливия  вышла  за
колбасника, у которого лавка на углу  Лэтмир-Лейн,  и,  представьте  себе,
всего через несколько месяцев после... вашего отъезда. Может быть,  она  и
раньше об этом мечтала. Мне думается, это мамаша  нацелилась  на  вас.  Не
знаю, право. Словом, она замужем  за  мясником.  Этакий  кудрявый  парень,
румянец во всю щеку, в ярко-синем переднике, а в лавке  у  него  мраморные
прилавки, на которых лежат  розовые  колбасы.  У  нее  всегда  были  самые
примитивные вкусы, и я полагаю, с ним она куда счастливее, чем была  бы  с
вами или со мной. Уж он-то ее не идеализировал.
   Грэвз замолчал. Я засмеялся.
   - А я как раз этим и занимался, - сказал я. - Дальше. Так, значит,  она
вышла замуж за колбасника.
   - Да, но по-прежнему субтильна. Она рассказывала мне, что  всякий  раз,
как муж собирается заколоть свинью, она заранее затыкает уши.
   - Вы с ней разговаривали?
   - Ну конечно. Она сидит в лавке за конторкой и ведет книги.  Очень  мне
обрадовалась. Ни тени обиды. "Ко  мне  заходят  многие  из  наших  прежних
покупателей", - уверяла она. И спросила, побывал ли я у ее маменьки.
   - А вы у нее были?
   - И не подумал! Мне никогда не нравилась ее маменька.
   - А дети у нее есть?
   - Трое, не то четверо. Во время  войны  она  вела  все  дела  со  своим
дядюшкой, а муженек приезжал в отпуск,  закалывал  парочку  свиней  и  все
такое. Дети очень милы, Блетсуорси, розовые и золотоволосые. Здоровые, как
вся их порода. Не то, что этот ваш маленький джентльмен - комочек нервов!
   - Но как она была прелестна, Грэвз!
   -  Она  порядком  располнела.  Теперь  вам  было   бы   трудновато   ее
идеализировать, Блетсуорси.
   - Она была приветлива с вами?
   - Спрашивала про вас. "Ну а что, говорит,  ваш  приятель,  -  тот,  что
открыл вместе с вами магазин?"
   - Как вы думаете, рассказала она о нас своему муженьку?
   - Ни словечка. Было бы слишком сложно все это объяснять, а вкусы у  нее
были всегда примитивные. Да, может быть, она и сама толком не поняла,  что
такое стряслось.
   - Вы думаете, она все скрыла?
   -  Попросту  забыла.  Вспоминать  обо  всем  этом   было   бы   слишком
утомительно, да и не очень-то приятно. Эта история потеряла для нее всякий
интерес, - разве что с мужем у нее могли быть из-за нее стычки.  Наверное,
она перестала об этом думать еще до того, как вы уехали из Оксфорда.
   - Говорят, ум человеческий не менее разборчив, чем желудок.
   - Дело в том, что жизнь дает слишком уж  богатую  пищу  нашему  уму,  -
продолжал он. - Нам приходится волей-неволей сбрасывать кое-какой балласт.
Быть  может,  когда-нибудь  путем  трепанации  черепа  удастся   расширить
мозговую коробку и выращивать более вместительный мозг. Такой, что  сможет
охватить все на свете. Кто знает? Мне говорили, что это вполне возможно  -
в будущем. Но в наши дни умнее всего тот,  кто  умеет  упрощать  жизнь.  А
такова была, есть и останется  Оливия.  Если  не  отбрасывать  всякие  там
трудности, то придется их принять, как-то  принарядить  или  лицемерно  их
скрывать. Это только усложняет жизнь, мешает нам жить... Да и что  в  этом
хорошего? И к чему это нас приводит? По существу говоря, я  человек  дела,
Блетсуорси. Каждый из нас должен идти своей дорожкой, что  бы  у  него  ни
было на душе. И что за польза человеку, если он  будет  разрешать  мировые
проблемы и проворонит свое маленькое дело? А  все  эти  серьезные  вопросы
только излишний балласт! В лучшем  случае,  они  вызывают  у  нас  смутные
порывы  и  желания,  которые  неизбежно   приводят   к   разочарованию   и
недовольству.
   - Но если уж я так устроен, что не умею отбрасывать?
   - Да. Тут уж, пожалуй, ничего не поделаешь.
   - Но если человек чувствует,  что  он  должен  во  всем  разбираться?..
Положим, вы отбросите разные сложные  вещи,  положим  даже  они  на  время
отвяжутся от вас, но они по-прежнему окружают вас, движутся наперекор  вам
или же совершенно не считаясь с вами. Может  быть,  их  не  так-то  просто
изгнать, как вы думаете. Например, пуля могла бы сразить господина мясника
или же бомба могла бы угодить в  детскую  на  Летмир-Лейн.  Вы  шли  своей
дорожкой на Золотом  Берегу,  но  куда  девалась  эта  ваша  благонадежная
дорожка, когда разразилась война? Я еще до войны  размышлял  над  судьбами
человечества, тревожился  и  бунтовал,  а  вы,  видите  ли,  пытались  все
благоразумно упростить...
   - Насколько мог.
   - А между тем нас постигла почти  одинаковая  судьба  -  только  у  вас
пострадало веко и рука, а у меня - нога.
   - Ну, а _вы_ что делали перед мировой войной?
   - Путешествовал. Побывал гораздо дальше, чем этот ваш Золотой Берег. Во
всяком случае, на войну я пошел с открытыми глазами.
   - Еще вопрос, является ли это преимуществом, но  не  будем  спорить,  -
сказал Грэвз.
   Затем, подстрекаемый его вопросами, я начал рассказывать ему об острове
Рэмполь и обо всех приключениях, какие описаны в этой книге. Быть может, я
рассказывал не совсем так и не в такой  последовательности,  -  ведь  я  в
первый раз пытался передать свои впечатления, и, уверяю вас, это  было  не
легко. Может быть, если бы не Грэвз, я так  и  не  взялся  бы  писать  эту
повесть. Я постарался бы забыть всю эту историю, как были преданы забвению
тысячи подобных историй, хотя пережившие их люди еще здравствуют поныне.

 

12. ЖИЗНЬ ИДЕТ ДАЛЬШЕ


   Я был рад  возобновить  знакомство  с  Лайолфом  Грэвзом,  и  это  меня
оживило. Разумеется, нам было о чем поговорить  друг  с  другом.  Мне  его
недоставало все эти годы, хотя я и не отдавал себе в этом отчета.  Оба  мы
выросли, сильно возмужали, пережили много  тяжелого  и  приобрели  богатый
жизненный опыт, но мы сохранили основные черты своего характера и, как и в
дни юности, дополняли друг друга. Я был по-прежнему впечатлителен  и  мало
самостоятелен; а он все так же убежден в своей необычайной практичности  и
все  так  же  безудержно  предприимчив.  Мысль  о  трепанации  черепа  для
расширения  нашего  умственного  и  творческого  диапазона   была   весьма
характерна для него. Он хотел использовать свой  опыт  по  распространению
швейных машинок на  Золотом  Берегу  для  планомерной  реорганизации  всей
мировой экономики. Теперь он носился с проектами сбыта не только книг,  но
и всех других товаров на совершенно  новых  началах,  и  я  слушал  его  с
живейшим интересом, твердо решив не вкладывать своего капитала ни  в  одно
из его смелых начинаний.
   Последние недели моего пребывания в Рикменсуорте,  пока  я  привыкал  к
своей искусственной ноге и устраивал  вместе  с  Ровеной  наше  теперешнее
жилище в Чизлхерсте, мне приходилось подолгу с ним беседовать.  Оказалось,
что я мог говорить ему о себе  решительно  все.  Он  обладал  удивительной
способностью понимать меня с полуслова, вспыхивал, как бенгальский  огонь,
освещая вопрос с разных сторон, что было мне совершенно недоступно. Он  во
многом со мной соглашался и вместе с тем глубоко  расходился  со  мной  во
мнениях. Да, мир - это остров Рэмполь, а цивилизация - всего лишь мечта; и
тут же он, не переводя духа, пускался в рассуждения о том, как  превратить
эту мечту в действительность. Так же, как и я, он был  стоиком,  но  ни  у
кого я не встречал столь агрессивного стоицизма.
   А  пока  что  его  денежные  дела,  по-видимому,  были  плоховаты.   Он
разрабатывал все  новые  многообещающие  проекты  стремительного  развития
рекламного дела  по  продаже  автомобилей,  шикарных  отелей,  аэропланов,
консервов, портативных складных ванн для маленьких  квартир,  -  поле  его
деятельности  расширялось  с  каждым  днем.  Эти  коммерческие  планы  шли
вперемежку с проектами, зародившимися у него в  мозгу  под  влиянием  моих
пессимистических выводов: о необходимости полной реорганизации Лиги  Наций
и окончательного обуздания Ардама, который будет навеки закован в цепи,  а
также пересмотра всех религиозных догм. Казалось, он ничуть не сомневался,
что  всех  мегатериев  на  свете  можно  не  только  истребить,  но  самым
гигиеничным путем избавиться от их трупов и что всех зловредных  капитанов
и слабоумных старцев можно усмирить, положить на  обе  лопатки  или  вовсе
упразднить.
   Вскоре у него  сняли  бинты  с  лица  и  заменили  их  большим  зеленым
козырьком, и рука у него была теперь только на  черной  перевязи.  Он  все
больше и больше становился похож  на  прежнего  Грэвза,  только  его  лоб,
раньше такой гладкий,  теперь  пересекал  красный  шрам,  придававший  ему
несколько сердитый вид; вероятно, он останется у  него  еще  на  несколько
лет. Этот нахмуренный лоб странно контрастировал с  доверчивым  выражением
его рта.
   Время от времени я находил нужным поддерживать его небольшими денежными
суммами; он был крайне щепетилен в отношении этих авансов и приписывал  их
к сумме крупных долгов.
   - Я надеюсь, Блетсуорси, - говорил он, бывало, - что недалек тот  день,
когда вы дадите мне расписку в получении всей суммы сполна, до  последнего
пенни, с начислением четырех с половиной процентов, включая  день  уплаты.
Затем вы поставите мне бутылку самого лучшего шампанского, какое  найдется
в продаже. Мы разопьем его вдвоем, и это будет счастливейшая минута в моей
жизни.
   У него было мало связей, и ему не на кого было опереться в эти  трудные
дни послевоенной перестройки. Я, со своей стороны,  теперь  убедился,  как
выгодно иметь многочисленную родню. Моя жена внушила горячую симпатию леди
Блетсуорси, под руководством которой раньше шила бинты,  и  подружилась  с
миссис Ромер.  Ромер  благополучно  вернулся  с  фронта,  да  еще  в  чине
полковника; он отличился во время последнего похода  на  Дамаск,  а  фирма
"Ромер и  Годден"  до  неприличия  нажилась  на  войне.  Примерно  так  же
сложилась судьба и других моих  кузенов.  Естественно  поэтому,  что  всем
хотелось что-то сделать для героя, пострадавшего на войне.  Некоторые  мои
родственники, например суссекские Блетсуорси, потеряли сыновей, и я  почти
автоматически оказался младшим директором полуторавековой фирмы коньяков и
вин "Блетсуорси и Кристофер". Прошли те времена, когда  младших  отпрысков
английских семей посылали за границу. На них теперь был спрос  на  родине.
Счастливый поворот моей карьеры казался мне столь же незаслуженным, как  и
мои былые злоключения, и я старался сохранять свой внутренний  стоицизм  и
внешнюю учтивость.
   Я поспешил сделать Грэвза представителем нашей  фирмы,  и  он  блестяще
справился со своей задачей; по его инициативе был введен целый  ряд  новых
марок, например: "Марс",  "Юпитер"  и  "Старый  Сатурн",  хорошо  знакомых
любителям крепких, доброкачественных, выдержанных коньяков.  Он  и  сейчас
состоит нашим коммерческим консультантом.

 

13. ВОЗВРАЩЕНИЕ БЫЛЫХ УЖАСОВ


   Ровена убеждена, что если бы не Грэвз, я  давно  бы  забыл  об  острове
Рэмполь.  Как  любящая  жена,  она  считает  своим  долгом  всеми   силами
изглаживать  из  моей   памяти   весь   этот   комплекс   воспоминаний   и
представлений.  Я  согласен,  что  повседневность  беспощадно   истребляет
всякого рода фантастические идеи, но все же она не  в  силах  окончательно
вытеснить из моего сознания все то,  что  так  глубоко  меня  захватывало.
Правда, мало-помалу рутина затягивает меня,  рутина,  которой  так  богата
новая фаза моего существования, и я  уже  вижу  себя  пожилым  обывателем,
которому,  кажется,  не  на  что  пожаловаться.  Жена  и  дети,  прекрасно
обставленный дом в Чизлхерсте, дело, которым я  должен  заниматься,  чтобы
моя семья могла вести обеспеченную жизнь, друзья и  знакомые,  прогулки  и
развлечения - все это отнимает у  меня  немало  времени;  запутанная  сеть
насущных интересов держит в плену мое бодрственное сознание большую  часть
дня. И все же я чувствую, что где-то у меня в душе все еще  лежат  мрачные
тени ущелья, и, несмотря на уверенность  и  благополучие  нашей  жизни,  я
никак не могу забыть крик юнги ночью на  борту  "Золотого  льва",  мертвые
тела на полях сражений, и свои раны, и свое отчаяние.
   На улицах Лондона мне частенько ударяет в нос запах  мегатериев  (чаще,
чем  я  осмеливаюсь  себе  признаться),  и  за  декорациями  послевоенного
благополучия мне слышатся порой  шаги  капитана,  совершающего  все  новые
зверства. Я не только  не  могу  забыть  остров  Рэмполь,  но  иногда  мне
кажется, что реальный мир вот-вот исчезнет из моего сознания, и я  начинаю
судорожно цепляться за него. Был  случай,  когда  мне  лишь  с  величайшим
трудом удалось удержаться в этом мире.
   Быть может, мои изувеченные товарищи и умудряются  забыть  войну  и  то
звериное лицо, каким повернулась к ним жизнь, - мне это никак не  удается.
Несмотря на страстное желание  Ровены,  я,  по  правде  сказать,  вряд  ли
склонен это все позабыть. Если бы даже какой-нибудь психиатр предложил мне
изгнать из моего сознания все следы систематического  бреда,  если  бы  он
уверил  меня,  что  я  больше  не  буду   жить   двойственной   жизнью   и
действительность станет для меня такой же прочной и  надежной,  какой  она
представляется молодому животному, - я уверен, что  не  согласился  бы  на
это. Мне приходилось читать, что человек, едва не погибший в пустыне,  или
исследователь, претерпевший неописуемые лишения полярной зимы,  всю  жизнь
будет стихийно стремиться к месту своих страданий. После всего  пережитого
обыденная жизнь кажется пресной и скучной, сильные,  глубокие  впечатления
всегда живы в его душе. Так случилось и со мной. Остров Рэмполь неудержимо
притягивает меня. У меня такое чувство, что меня ждет там настоящее дело и
что вся моя теперешняя жизнь с ее  комфортом  и  удовольствиями  отвлекает
меня от моей основной жизненной задачи. Я чувствую, что мне никогда уже не
забыть острова Рэмполь, что мне  еще  предстоит  свести  с  ним  счеты.  А
покамест остров ждет меня. Для этой цели я создан, для этого  только  я  и
существую, мыслю и чувствую.
   Правда, в течение нескольких  лет  я  добросовестно  старался  помогать
психиатрам, старался отгонять эти видения, вытеснять их из главного потока
моего существования, так, чтобы они мало-помалу исчезли. Мне казалось, что
моя любовь к Ровене поможет мне начать новую жизнь. Теперь  я  понял,  что
для меня совершенно невозможно начать новую жизнь. Мы оба с ней поверили в
эту иллюзию. Ровена тоже во власти навязчивых мыслей, хотя и не вполне это
сознает.
   Ровена ревниво оберегает наше счастье, ибо оно куплено  дорогою  ценой.
Как-никак я лишился ноги, нам пришлось с этим примириться.  Но  все  же  я
уцелел, и когда на меня находит  очередной  приступ  мрачного  настроения,
когда  я  готов  проклясть  весь  мир,   -   она   называет   это   черной
неблагодарностью.
   Так остров Рэмполь, словно тень, стоит  между  нами,  и  нам  никак  не
удается достигнуть полного душевного единения и  взаимопонимания,  которых
мы так жаждем. Ей представляется, что это злое наваждение, от которого она
призвана меня избавить. Она не может понять, в чем  состоит  его  обаяние.
То, что ей не удается заставить меня о нем позабыть, она воспринимает  как
свое поражение. Вот почему она из всех моих друзей  считает  Грэвза  своим
врагом. Она интуитивно чувствует, что именно  с  ним  я  делюсь  тем,  что
скрываю от нее, и ей никогда не понять, что беседы с ним не усиливают  мои
страдания, но приносят мне облегчение. По ее мнению, он портит нашу жизнь.
Он разоблачает фальшь этой жизни. В присутствии Грэвза  ей  даже  изменяет
обычное ее достоинство. Она держится с ним подчеркнуто вежливо. А  за  его
спиной открыто высказывает свою антипатию.
   - Ты сам говоришь, что этот  человек  обманул  и  разочаровал  тебя,  -
говорит она, - и все-таки считаешь его своим другом и даже взял его к себе
на работу.
   - Он прекрасно ведет дела.
   - Еще бы ему не стараться. Подумай, сколько вреда он тебе причинил!
   Я молчу.
   - Я никак не могу понять мужчин, - продолжает она, - вы в иных  случаях
проявляете какую-то странную терпимость и совсем уж неразумное упрямство!
   Только одному Грэвзу мог я рассказать о скрытом душевном кризисе, какой
я пережил в связи с процессом Сакко и Ванцетти в Массачусетсе, о том,  как
волновался  в  дни  суда,  отсрочек,  всей  этой  волокиты,  закончившейся
пересмотром дела  и  казнью.  Я  не  буду  излагать  обстоятельства  этого
процесса. Они всем хорошо известны. Возможно, что дело обстояло совсем  не
так, как мне представлялось. Но я пишу историю своего сознания - обо всем,
что совершалось у меня в душе, и не  собираюсь  рассказывать  о  том,  что
происходило в зале массачусетского суда. Вместе с миллионами других  людей
я убежден, что Сакко и Ванцетти не  виновны  в  преступлении,  за  которое
понесли наказание, что их  судили  пристрастно  и  вынесли  несправедливый
приговор и что пересмотр  их  дела  поставил  под  сомнение  умственные  и
нравственные качества целого народа. Если я ошибаюсь, то  вместе  со  мной
ошибаются такие люди, как Франкфуртер  из  Гарвардского  университета  или
знаменитый  юрист  Томпсон,  изучившие  до  мельчайших  подробностей  этот
невероятно затянувшийся и запутанный процесс. И особенно меня потрясла  та
невообразимая черствость, бесчеловечность и мстительность, какую  проявили
во всем мире богатые и влиятельные люди, словно  сговорившиеся  уничтожить
этих "радикалов".
   Признаться, меня не так волновало, что обвиняют ни в  чем  не  повинных
людей, как возмущало все, что говорилось по этому поводу. Это  все  больше
меня удручало. Я потерял сон. По ночам меня мучали кошмары. Я  чувствовал,
что это неразумно с моей стороны, но ничего не мог поделать.
   Я  постоянно  размышлял  над  запутанными  перипетиями  этого  дела,  и
мало-помалу остров Рэмполь оживал в моем сознании. Все  нарастало  чувство
раздвоенности. Сквозь расплывчатые очертания окружающих меня предметов все
явственнее проступали высокие скалы и над ними полоска  голубого  неба.  И
когда я,  бывало,  ехал  утром  в  Лондон  и  сидел  с  газетой  в  руках,
прислушиваясь  к  разговорам  своих  коллег-дельцов,  мне  вдруг  начинало
казаться, что это не поезд грохочет, а шумит в ущелье поток и что я  вновь
сижу за круглым столом в верхней трапезной,  а  старцы  обсуждают  вопросы
государственной безопасности.
   Я изо всех сил боролся  с  этими  навязчивыми  воспоминаниями.  Мне  не
хотелось забывать остров Рэмполь, но  вместе  с  тем  я  боялся,  что  эти
представления нахлынут с прежней силой и всецело овладеют моим  сознанием.
Я знал, что в Англии нет ни одного психиатра, который мог бы мне помочь.
   Я всячески старался скрыть свое душевное смятение  от  Ровены,  не  без
оснований опасаясь, что она ополчится на меня. А ну как она сочтет Сакко и
Ванцетти нашими врагами, решит, что ее долг образумить меня, и примется их
обвинять! Еще, чего доброго, между нами разгорится спор, и в пылу полемики
она  обнаружит  резкость  суждений  и  жестокость,  как  часто  бывает   с
женщинами. А это прямо убило бы меня!
   Я все же продолжал заниматься делами, стараясь не отрываться  от  живой
действительности. Но стоило мне  уснуть,  остаться  одному  или  пойти  на
прогулку для отдыха, я мгновенно покидал Англию и вновь оказывался в столь
знакомом  ущелье.  Я  ловил  себя  на  том,  что  громко  разговариваю   с
островитянами,   и   мне   стоило   невероятных   усилий    вернуться    к
действительности. Иногда я вскрикивал без всякого повода. Несколько раз  я
не на шутку испугал свою секретаршу, которая воображала, что  я  обдумываю
деловые вопросы.
   Пейзаж острова Рэмполь оставался точно таким же, как и до войны. Но Чит
куда-то исчез, и я уже  больше  не  пользовался  преимуществом  Священного
Безумца. Хотя война уже кончилась, Ардам по-прежнему был у власти,  теперь
он  энергично  развивал  идеи  Чита,  которые  прежде  отвергал  с   таким
презрением. В следующую войну предполагалось совершить  грандиозный  поход
по  плоскогорью,  причем  Ардам  изобрел  для   нас   какое-то   идиотское
вооружение, а вести нас в бой должен был священный  древесный  ленивец.  В
совет старцев теперь входили еще судьи, законоведы и какие-то чудные  люди
с выдающимися челюстями, которые жевали резину и откусывали кончики сигар.
Мне чудилось, что я стою в толпе, со всех сторон  меня  пихают  и  толкают
коричневые вонючие дикари, которых  за  это  время  стало  еще  больше;  я
становился на цыпочки  и  вытягивал  шею,  стараясь  разглядеть,  что  там
происходит. Но мне никак не удавалось протиснуться в  первые  ряды.  А  те
двое, идущие к месту своей казни, представлялись  мне  какими-то  жалкими,
захудалыми,  неопытными  миссионерами,  горе-фанатиками,  неведомо  как  и
откуда попавшими на остров. Моя фантазия облекла их в потертые рясы. Сакко
казался хмурым, угрюмым и озадаченным, а  у  Ванцетти  было  кроткое  лицо
мечтателя, и взгляд его был устремлен на озаренную солнцем полоску зелени,
окаймлявшую вершину плоскогорья. Обоих я видел совершенно отчетливо.  Если
бы я умел рисовать, то и сейчас мог бы набросать их  портреты:  они  стоят
передо мной, как живые.
   Мне казалось, что вот уже шесть жутких лет они все идут и  идут  сквозь
враждебные толпы навстречу своей судьбе, к ожидающей их "укоризне". Их  не
торопили, но не давали им ни минуты покоя. Туземцы орали на них.  Симпатии
народа не были на их стороне: правда, в  толпе  сновали  люди,  выдававшие
себя за их друзей, но они только подливали масла в огонь,  преследуя  свои
корыстные цели. Впереди неизменно шагал "воздающий укоризну" с дубиной  на
плече, а шествие замыкал отряд приспешников Ардама.
   - Что они сделали? - спрашивал я.
   Ответы бывали различные, но смысл их оставался всегда одним и тем же:
   - Пришли учить нас, что в ущелье жить  нехорошо!  Пришли  охотиться  на
священных мегатериев! Пришли уговаривать  нас,  чтобы  мы  больше  не  ели
"даров Друга"! Разве можно жить без "даров Друга"?
   - Возмутительно! - восклицал я,  и  сердце  щемило  при  мысли,  что  я
разделяю вину дикарей. Так  вот  какая  участь  ждет  того,  кто  вздумает
выбраться за пределы ущелья!
   - Мы покажем этим миссионерам, как таскаться к нам, мутить наш народ  и
нарушать наши обычаи! Взгляните на их  мерзкую  одежду!  Взгляните  на  их
бледные лица! Да от них даже запаха не слышно!
   Наконец дело доходило до казни, и мне мерещилось, что  мы  всем  скопом
кидались на них, разрывали на мелкие кусочки, делили их между собой, и все
принимавшие участие в избиении поедали их мясо. "Ешь,  -  сказал  какой-то
голос, - раз ты не мог спасти  их!"  Так  искаженно  преломлялись  в  моей
фантазии действительные события, принимая чудовищные формы. Толпа увлекала
меня на площадку перед храмом богини, где происходило убийство и  дележка,
и кусок, который сунули мне,  до  ужаса  напоминал  те  трепещущие  клочья
человеческих тел, разорванных снарядами, которые я видел  за  какую-нибудь
минуту до того, как получил ранение. "Ешь, раз ты принимал участие в  этом
деле!" И это повторялось  снова  и  снова.  Сперва  мгновенно  происходило
убийство,  потом  бесконечно  долго  омерзительное  таинство.  Всякий  раз
приходилось участвовать в нем. Участвовали все до  одного.  Я  чувствовал,
что теряю рассудок. Однажды ночью я громко закричал: "Я не буду  есть!  О!
Не буду есть!" - и проснулся.
   Я встал и некоторое время, ковыляя, бродил из угла в угол,  боясь,  что
если лягу, то снова увижу  этот  сон,  который  без  конца  повторялся,  с
чудовищным  однообразием,  насыщенный  все  нарастающим   ужасом.   Ровена
бесшумно появилась в дверях.
   - Что это ты сейчас ел?
   - Да ничего, - успокаивал я ее. - Это, должно быть, от желудка.
   Что я ел во сне? Разве можно об этом рассказать?
   - Не пойму,  в  чем  дело,  -  сказал  я  и  наскоро  сочинил  какое-то
объяснение. - Опять культя разболелась!
   - Ох, уж эти мне доктора! Надо бы их притянуть к суду за все убытки!
   - Не думаю, что от этого ноге станет лучше.
   - Ты так спокойно все принимаешь!
   Я повернулся к ней спиной и стал глядеть  в  окно  -  в  темноту  ночи.
Ровена и не подозревала, какими видениями полон  был  ночной  мрак!  Опять
толпа увлекла  меня  к  храму  богини.  Опять  приближался  момент  казни!
Ванцетти взглянул на меня. Я был до того поглощен всем происходившим,  что
вздрогнул, когда жена обратилась ко мне:
   - Бедненький ты мой!
   Я повернулся к ней с виноватым видом и следил за  ее  движениями,  пока
она наливала мне какое-то снотворное и всячески меня успокаивала.
   Немного спустя я опять встал с  постели  и  стал  бродить  по  комнате,
стараясь ступать бесшумно, чтобы снова не потревожить жену...
   Так я провел ночь, когда умерли Сакко и Ванцетти.
   На следующий день у меня было деловое свидание с Грэвзом, и я поделился
с ним своими мучительными переживаниями.
   - События, подобные этому суду и казни, происходят чуть не каждый день,
- сказал он. - В них нет ничего особенно ужасного. По существу говоря, это
все равно что  раздавить  мышь.  Нелепая  социальная  система  хочет  себя
отстоять и уничтожает своих врагов, хотя они  пока  еще  очень  слабы.  Вы
мыслите метафорами и образами, которые не столько освещают  действительные
события, сколько искажают их... В конце концов вы ведь не вполне  уверены,
что эти люди так-таки ни в чем не повинны. К тому же не  все  человечество
было против них. Дело  несколько  раз  надолго  откладывали;  у  них  были
адвокаты и приверженцы. Если жестокость  и  предрассудки  в  конце  концов
одержали верх, то лишь после долгой борьбы.  А  подумайте  о  гладиаторах,
распятых на  дороге  в  Рим  после  восстания  рабов?  Разве  у  них  были
защитники? Пойдемте-ка лучше со мною в зоологический  сад.  Познакомьтесь,
Блетсуорси, поближе с историей и  природой,  и  тогда  вас  не  будут  так
угнетать текущие события.
   Он втянул меня в спор. Он заставил меня осознать мои ужасные видения  и
подверг их  суровой  критике.  Мы  долго  спорили,  и  я  чувствовал,  что
галлюцинации постепенно теряли власть надо мной. Я крепко спал в эту ночь,
припадок миновал. Утром я проснулся в грустном настроении,  но  совершенно
здоровый и мог спокойно  разговаривать  с  Ровеной  о  наших  повседневных
делах.    
Читать далее... 

***

***  01

***   02 

***   03

***   04 

***   05  

***   06  

***   07 

***     08 

***   09

***    10 

*** 11  

***    12 

***     13

***    14

***    15

***   16

18

***   http://lib.ru/INOFANT/UELS/blettswo.txt

***   Писатель Герберт Уэллс

***

ОСТРОВ МЕНОРКА. ИСПАНИЯ..jpg

На острове Монтекристо в море Средиземном (1).jpg

МИНЖИЛКИ, ИЮНЬ. 006. Фото из ин-та. Фотограф Виктор Осипчук.jpg

Индия, фотоальбом, фотографии В. Лана, апрель 2013 ...SAM_7055.JPG

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 114 | Добавил: iwanserencky | Теги: Мистер Блетсуорси, Герберт Уэллс, Мистер, Блетсуорси на острове Рэмполь, литература, текст, чтение, на острове Рэмполь, Роман, писатель | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: