Главная » 2018 » Март » 23 » Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 12
03:44
Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 12

***

***

***

 


6. ГОРНОЕ ПЛЕМЯ


   Перед рассветом  резко  похолодало,  я  забился  под  выступ  скалы  и,
потратив несколько драгоценных спичек, развел костер. У моих  ног,  журча,
протекал ручей, и вода в нем была приятная на вкус.  Я  начал  срывать  со
скалы легко отделявшийся пластами сухой мох, укрылся  им  и  долго  лежал,
дрожа от холода. Когда наконец  рассвело,  я  направился  к  месту  нашего
бивуака. Идти мне пришлось  всего  каких-нибудь  четверть  мили.  Я  легко
разыскал бивуак, идя по следам мегатерия. Оба мои  спутника  были  уже  на
месте, - сидя на корточках, они пекли  коренья  в  еще  не  остывшей  золе
нашего ночного костра. Им не пришлось улепетывать так далеко, как мне. Наш
горшок для пищи, к счастью, уцелел, и мальчик варил  в  нем  подкрепляющий
напиток из листьев "уфы".
   Чит, видимо, мне обрадовался.
   - Ему удалось спастись? - спросил он.
   Я утвердительно кивнул головой и скорчил гримасу.
   Зловонный зверь наступил на шкуру, служившую мне священным одеянием,  и
пришлось выполоскать ее в ручье. Затем мы с Читом  начали  обсуждать  план
дальнейших действий. Правда, мой  исследовательский  пыл  уже  значительно
остыл, но возвращаться с плоскогорья в ущелье все-таки  не  хотелось.  Чит
еще менее меня был расположен уходить. Я начал догадываться, что  у  этого
горбуна с лукавыми  глазами  были  какие-то  особые  соображения,  что  он
отправился в экспедицию не только выполняя прихоть Священного Безумца,  но
и с какой-то своей целью. Как всегда, он воспользовался удобным предлогом.
У него был какой-то свой план,  который  я  сразу  не  мог  себе  уяснить:
очевидно, он хотел осмотреть местность и наметить кое-какие маршруты.
   К югу от нас простиралась стена серых скал,  похожих  на  выветрившийся
известняк; они были совершенно лишены растительности и такие  крутые,  что
едва ли могли привлечь  мегатериев.  К  ним  мы  и  направились,  сторожко
оглядываясь по сторонам. По  дороге  мы  встретили  целое  стадо  чудовищ,
пасшихся на равнине, и сделали порядочный крюк, обходя их, так как было бы
чрезвычайно опасно к ним приближаться. Мы старались  все  время  держаться
против ветра, чтобы они нас не почуяли.
   Мальчишка распотешил нас,  проплясав  торжествующий  танец,  в  котором
выразил свое презрение к мегатерию, нагнавшему на него  страх,  и  забавно
изобразил нападающее чудовище. В пылу  танца  он  наткнулся  на  горшок  с
похлебкой, который хвастливо выставил напоказ, едва не разбил  его,  и  мы
чуть не остались без обеда.
   Известковые скалы  не  обманули  наших  ожиданий.  Там  было  множество
уступов и расселин, куда не мог  проникнуть  огромный  зверь,  но  топлива
почти не оказалось. Пройдя вдоль подножья скалистой стены, где рос  редкий
кустарник, мы расположились на отдых и еще до сумерек успели набрать  кучу
дров и хвороста.  Наш  мальчишка  вдруг  куда-то  исчез  и  через  полчаса
вернулся, неся огромную серую ящерицу длиною в добрых  пол-ярда.  Мясо  ее
было очень вкусное и украсило наш скудный ужин. Сидя у костра, я испытывал
чувство необычайного  довольства,  любовался  восходящей  луной  и  только
жалел, что у меня нет папиросы. Но на острове Рэмполь не курят.
   Я почувствовал странный прилив нежности к моим спутникам. Я пустился  в
восторженные  описания  театров  и  кафешантанов,  рассказывал  о   шумном
веселье, какое царит в  лондонском  Вест-Энде  в  послеобеденные  часы.  Я
пропел им "тарарабумбию" и несколько других знакомых мне  модных  песенок.
Мальчишку особенно восхитила "тарарабумбия";  он  начал  отбивать  такт  с
чисто дикарской энергией и опять чуть не расколотил горшок.
   Только на следующий день я понял, что  замышляет  Чит.  Он  намеревался
обследовать верхнюю часть ущелья и точно установить местоположение поселка
соседнего дикарского племени. Когда я стал  осторожно  его  расспрашивать,
мои догадки подтвердились. В своих замыслах он заходил гораздо дальше, чем
все наши мудрецы вместе взятые. Он считал, что скоро нам предстоит  война.
Отношения между двумя племенами начинали портиться. Уже были  неприятности
из-за какой-то девушки, но гораздо более серьезные осложнения  возникли  в
связи с торговым обменом между племенами. Военные действия дикарей  обычно
сводились к бесплодным стычкам в ущелье, среди скал.  Но  то  ли  на  Чита
оказали действие мои слова, то ли ему приснился  вещий  сон  -  во  всяком
случае, он решил вторгнуться  на  запретное  плоскогорье.  Племя,  которое
окажется более предприимчивым и дерзнет это сделать, без сомнения  одержит
победу!  Он  тщательно  изучал  местность  и  мысленно  разрабатывал  план
внезапного нападения с высоты на врага.
   - Но ведь для этого надо взбираться на скалы  -  сказал  я,  -  а  _ваш
закон_ запрещает даже помышлять об этом!
   - А что, если _они_ нападут первыми? - проговорил он громким шепотом  и
добавил: - Не станем же мы дожидаться, пока они обрушатся на нас...
   Только на третий день к полудню, пройдя по голому, выжженному  солнцем,
утесистому  известковому  кряжу,  мы  добрались  наконец  до  ущелья.  Оно
внезапно открылось перед нами. До нас донесся рев водопада, и мы  увидали,
что стоим на краю огромной отвесной скалы; с  одной  стороны  простиралась
широкая долина овальной формы, на дне которой змеилась река,  с  другой  -
глубокая пропасть, в которую низвергался водопад, исчезая в облаке брызг и
водяной пыли. Бурный пенистый поток стремительно несся  по  направлению  к
нашему селенью и, казалось, заполнял все ущелье. Мы знали, что  по  склону
горы и по дну ущелья вилась тропинка, соединяющая наше селение с  селеньем
горного племени, но, глядя сверху, трудно было себе представить, что можно
пробраться по этим стремнинам. Меня очень удивило,  что,  покружив  два  с
половиной дня по горному массиву, мы очутились всего в нескольких милях от
выхода из нашего селения. Оглушавший нас шум водопада доносился до верхних
хижин нашего селения, отдаваясь эхом в горах и медленно замирая  в  густых
зарослях, среди скал.
   Мне еще не приходилось на острове Рэмполь видеть такой величественной и
прекрасной картины; встававшие со дна ущелья скалы были  так  высоки,  что
даже  огромные  деревья,  росшие  внизу,  казались  крохотными  кустиками.
Простиравшаяся направо долина была значительно шире и ровнее, чем та часть
ущелья, где мы  жили,  и  зеленела  густыми  лесами.  По  отлогим  склонам
тянулись тучные луга. Над ними  нависал  гигантский  розоватый  гребень  -
каменная  стена,  ограждавшая  этот   счастливый   уголок   от   вторжения
мегатериев. А высоко вверху вонзалась в небо огромная скала той  же  самой
прозрачной горной породы, как и утесы на морском берегу, - она сверкала  и
переливалась красками  в  лучах  полуденного  солнца.  Перед  лицом  этого
величия мы чувствовали себя ничтожными букашками.
   - А-а, - произнес Чит тоном глубокого удовлетворения и удобно уселся на
выступе скалы.
   Мы с мальчишкой  последовали  его  примеру.  Видневшиеся  далеко  внизу
хижины  селенья  казались  какими-то  жалкими  грибами,  разбросанными  на
поляне, - так величава была окружающая панорама.
   Несколько минут мы сидели в  молчании.  Жилища  племени,  обитавшего  в
верховьях реки, до странности напоминали наши хижины: та же  форма  крыши,
такие же огороженные дворики, так же беспорядочно разбросаны лачужки.
   Мы слишком далеко находились от селения и не могли видеть его  жителей,
но, без сомнения, это были такие же  уродливые  желтокожие  нечистоплотные
существа, обезображенные такой же татуировкой, как и представители  нашего
племени. Даже в мирное время оба племени почти не общались друг с  другом.
Обмен товарами производился следующим  образом:  на  "священных"  каменных
плитах, неподалеку от большого водопада, раскладывались товары. Мы сбывали
свежую и сушеную рыбу, огромные перламутровые раковины, кожу и зубы акулы,
а они, в свою очередь, продавали нам жевательный орех, на  который  у  них
была монополия, горшки, комья горшечной глины,  куски  твердого  дерева  и
сушеные  плоды.  Иногда  мы  перекрикивались   с   ними   и   обменивались
приветствиями. По-видимому, они довольно хорошо понимали наш язык, так  же
как и мы их наречие. Мне даже говорили, что,  несмотря  на  строгое  табу,
молодежь обоих племен иногда предавалась грубым  любовным  утехам,  причем
все это происходило наспех, среди камней и в  кустах,  возле  водопада,  у
самой стремнины; толковали о том, что младшие жены наших мужчин что-то  уж
больно  охотно  носят  к  водопадам  товары  своих   владык;   этим   даже
поддразнивали их, Иной раз  этих  женщин  умыкали,  что  вызывало  большие
волнения.
   К тому же племена постоянно ссорились из-за обмена товаров. Мы,  жители
ущелья, считали, что нам дают слишком мало твердого дерева за  нашу  рыбу.
Наши плешивые мудрецы вечно ворчали, что мы отдаем всю рыбу, какая есть  в
море, и получаем  взамен  лишь  несколько  горшков  и  кусков  глины.  Они
уговаривали  наших  мужчин  подняться  выше  водопадов,  к  месторождениям
горшечной глины, чтобы самим ее  накопать  и  вдоволь  нарубить  себе  там
деревьев. А племя, живущее у истоков реки,  желало  иметь  свои  челны  на
озере ниже водопадов, ходить в море и ловить рыбу. Они были убеждены,  что
если вырубить лес, деревья больше не  вырастут.  Они  жаловались,  что  мы
забираем; их орехи, дерево и глину  за  бесценок.  Обо  всем  этом  дикари
постоянно перекрикивались под свист и рев  водопада.  Эти  распри  служили
постоянной темой для послеобеденных бесед за круглым столом.
   В таких случаях военачальник Ардам ударял кулаком по столу и говорил:
   - Заберите у них!
   - Когда я был еще маленьким  глупым  мальчишкой,  мы  пробовали  у  них
отнимать, - отвечал Чит после некоторого раздумья. - Много было убитых,  и
богиня  щедро  расточала  свои  дары.  А  девушки  наши  стали  шумными  и
распутными... А потом все пошло по-старому.
   - Верно, вы плохо их колотили, - отвечал Ардам. - Да и я тогда был  еще
мальчишкой.
   - В цивилизованном мире, из которого я пришел... - начал я.
   Самый уродливый из трех  старцев  даже  застонал  при  этих  словах.  Я
покинул Англию в безмятежные дни, еще до  великой  войны,  и  поэтому  мне
можно простить, что я изобразил Европу как страну, где царит прочный  мир,
поддерживаемый  добровольными  договорами  и  разумными  соглашениями.   Я
рассказал им о торговых договорах, об арбитраже и о том, что мы в  крайнем
случае  обращаемся  к  Гаагскому  трибуналу   или   созываем   конференции
европейских  стран  по  тому  или  другому  вопросу.  Я  сообщил  им,  что
существует Согласие европейских держав, которое в  скором  времени  станет
Согласием стран всего мира.
   - Всего _вашего_ мира, - скептически заметил Чит.
   - Великого мира.
   - Мира, которого нет.
   - Нет, он существует, - возразил я. - О, если бы вы знали, ценой  каких
ужасных, длительных кровопролитий пришла Европа к миру, -  вы  бы  поняли,
что значит единение! И вы бы прекратили нелепую  вражду  с  братьями,  что
живут вверху, у водопада.
   - Нечего сказать, _братья_! - с неимоверным отвращением протянул Ардам.
   - Вы могли бы выбраться из этой тесной темной тюрьмы на солнечный  свет
и увидеть обширные луга, что там, наверху! Подумайте только, вы  могли  бы
уничтожить мегатериев дротиками, копьями и западнями?
   - Как бы они нас не уничтожили, -  прошамкал  слюнявый  старик  и  стал
забавляться косточками человеческого запястья, раскладывая их перед  собой
на столе.
   - Вы могли бы подтащить смрадные туши чудовищ к обрыву и сбросить их  в
море, а потом принялись бы пахать землю, собирать урожаи и строить...
   - Много ты напашешь, если притронешься к мегатерию! -  бросил  плешивый
старик с татуированными щеками.
   - Там выросли бы огромные леса, чудесные плоды и красивые  цветы.  Всем
хватило бы! Для всех достало бы счастья!
   - Клянусь берцовой костью богини! - воскликнул Ардам. - Мне надоел этот
Священный Безумец, пусть он обедает отдельно от нас!
   - Дайте ему говорить, - вступился Чит.  -  Ведь  он  предсказывает  нам
будущее.
   - Ты бы лучше воздал "укоризну" этому предсказателю! - прохрипел  самый
безобразный из старцев. - Тогда все его предсказания разом сбудутся, а  мы
отлично попируем без его проповеди.
   - Да какой смысл в его болтовне? - спросил Ардам.
   - Это предсказание войны, - ответил Чит.
   - Нет, предсказание мира, - возразил я.
   - Все равно, это новый вид войны. Пусть он продолжает; он сам не знает,
что говорит.
   - Не надо нам никаких новых видов войны, - заявил Ардам. - А я  большой
любитель  поспать  после  сытного  обеда.  Будь  они  прокляты,  эти   его
предсказанья!
   Мы неоднократно  вели  такие  беседы  за  круглым  столом  в  трапезной
мудрецов, насытившись милостивыми дарами  Друга,  и  они  вспомнились  мне
теперь, когда мы с Читом сидели на  краю  обрыва,  подглядывая  за  нашими
врагами и соперниками, точно  три  рыжих  муравья,  наблюдающих  за  чужим
муравейником, обиталищем черных муравьев. "Странно, -  думал  я,  -  такой
умный человек, как Чит, не видит выхода из этой бессмысленной вражды между
двумя жалкими, слабыми племенами!" Он даже ни разу не заговаривал об этом,
Все мысли Чита были подвластны идее войны, подобно тому как наши понятия и
представления, согласно учению Канта, подчинены категориям пространства  и
времени. Война для него стала неизбежным спутником человеческой  жизни,  и
вокруг нее вертелись все его помыслы. Люди, по  его  мнению,  недостаточно
сильны для того, чтобы победить в себе древнюю, как мир, жажду войны.
   Мы  провели  целых  три  дня  на  кряже  известковых  скал,  разыскивая
кратчайший и наиболее удобный путь из  нашего  ущелья  к  селению  врагов,
путь, который  проходил  бы  вдоль  густых  зарослей,  куда  не  забредают
мегатерии.
   Разрешив в значительной мере эту проблему, мы вернулись в наш  мрачный,
лишенный солнечного света поселок.
   - У меня было великое прозрение! - заявил Чит, когда  мы  очутились  на
грязной улице, среди убогих лачуг.

 


7. ЛЮБОВЬ НА ОСТРОВЕ РЭМПОЛЬ


   Мы много говорили о войне, но прошло еще долгое время, прежде  чем  она
разразилась, и порой мне казалось, что ее вообще не будет. Я все больше  и
больше привыкал к своей роли Священного Безумца на острове Рэмполь.
   Правда, я тосковал, чувствовал себя глубоко несчастным, порою испытывал
мучительные угрызения совести, все во мне  возмущалось  против  мерзостной
пищи, которую мне предлагали, и меня ужасала мысль,  что  для  поддержания
тусклого  пламени  моей  жизни  систематически  истребляются  человеческие
существа. Но день шел за днем, и неумолимые требования  природы  -  голод,
сон, и всевозможные житейские мелочи и  заботы  снова  возвращали  меня  в
привычную  колею.  С  Читом  я  даже  подружился  и  старательно   изрекал
пророчества, каких от меня требовали. И убеждал себя, что, разглагольствуя
о широких просторах плоскогорья, я тем самым выражаю протест против жизни,
какую приходится вести в ущелье.
   Сейчас мне трудно передать,  какие  странные  иллюзии  порой  навязчиво
овладевали моим сознанием. Я уже говорил, что обступившие ущелье  скалы  и
утесы местами были  из  какого-то  просвечивающего  камня.  Иной  раз  мне
казалось, что и другие окружающие меня предметы также прозрачны. Я смотрел
на поднимавшуюся к небу стену утесов, и мне мерещилось, что она  прорезана
призрачными окнами, потом на ней начинали проступать причудливые  узоры  и
надписи, сделанные огненными буквами, но, взглянув на нее еще раз, я видел
только шероховатую поверхность скалы, уступы и впадины, освещенные  лучами
заходящего солнца. Или вдруг я чувствовал под  ногами  дрожание  мостовой,
или слышал над самым ухом  жужжание  трамвая  и  предостерегающие  звонки.
Потом оказывалось, что я нечаянно наступил на  шатающуюся  каменную  глыбу
или слышу, как гудит навозный жук, перелетая с одной кучки рыбьих потрохов
на другую; и где-то рядом дикарь колотит камнем по гвоздю,  вырванному  из
доски погибшего корабля, пытаясь согнуть его в крючок для удочки.
   Случалось, что, когда я рассказывал о  многолюдных  сборищах  и  прочих
удовольствиях цивилизованного мира, мне вдруг начинало казаться,  будто  я
только  сейчас  на  них  присутствовал.  Порою,  пробуждаясь,  я   начинал
сомневаться: а что, если я вовсе не Священный Безумец, одетый в шкуру и со
звериным черепом на  голове,  а  кто-то  совсем  другой?  Такое  состояние
душевного смятения всякий раз сопровождалось  припадком  острой  тоски  по
родине.  Я  старался  прогнать  сомнения  и  примириться  с  мыслью,   что
по-прежнему нахожусь на острове Рэмполь.
   "Это остров Рэмполь, - твердил я себе, - это остров Рэмполь! Гони  этот
мучительный бред!"
   Когда я попал на остров Рэмполь, первые дни рабства тянулись бесконечно
долго; но по мере того как я привыкал к этой рутине, дни  становились  все
короче и под конец начали пролетать совсем незаметно. Я больше не надеялся
на избавление и через некоторое  время  перестал  воображать,  что  своими
гимнами цивилизации и прогрессу мне удастся подействовать  на  воображение
дикарей и как-то изменить их тупое, инертное существование. И только когда
зазвучали яростные крики, возвещавшие войну и грозившие мне опасностями  и
мучениями, во мне вновь пробудилась энергия и мне захотелось действовать.
   До этого момента мне приходилось  вести  упорную  борьбу  с  Ардамом  и
скелетообразным  старцем,  которые  хотели   низвести   меня   до   уровня
обыкновенного смертного,  женив  на  одной  из  девушек  племени,  которая
водворилась бы у меня в хижине и непрерывно наблюдала бы за мной. Чит  был
всецело на моей стороне. Для него, так же как  и  для  меня,  было  важно,
чтобы не пострадал мой престиж Священного Безумца.
   Я не сразу осознал, до какой степени мы с Читом зависим друг от  друга.
Ему необходим был Священный Безумец,  чтобы  через  него  властвовать  над
своими соплеменниками. Я был только последним и,  быть  может,  самым  для
него подходящим в длинном ряду носителей  шкуры  и  черепа,  которыми  Чит
тайно руководил и чьи вещания он истолковывал во всеуслышание. Ему  трудно
было бы найти мне преемника. Без Священного  Безумца  Читу  оставалось  бы
только охранять и толковать предания и традиции племени, и все его  советы
и предложения подлежали бы утверждению старцев. Но один он  умел  находить
пророческий смысл и указания в бессвязном бреде Священного Безумца, а  мои
невнятные речи позволяли ему куда шире развернуться, чем изречения прежних
"безумцев". Необычайные обстоятельства, сопровождавшие  мое  появление  на
острове,  моя  европейская  внешность,  начиная  с  белого   цвета   кожи,
странность моих речей и поступков - все это резко отличало  меня  от  моих
предшественников.
   Впоследствии, вернувшись в лоно цивилизации, я заинтересовался вопросом
о роли сумасшедших в жизни дикарей. Я думал, что Священный Безумец острова
Рэмполь - явление совершенно исключительное. Но оказалось совсем не так. Я
обнаружил, что эти странные существа встречаются  у  целого  ряда  племен,
играя роль - как бы это сказать?  -  своего  рода  противовеса  в  сложных
взаимоотношениях  общины  дикарей.  Иной  раз  безумцу  удается   вклинить
какое-нибудь новшество в крепко сбитую  мозаику  обычаев  и  укоренившихся
традиций. В некоторых уголках земного  шара  безумец  является  соратником
знахаря, в других сам выступает в роли пророка и колдуна, наводя на  своих
соплеменников суеверный ужас.
   Один из антропологов  Смитсоновского  института  в  Вашингтоне  написал
солидное исследование  по  этому  вопросу.  Если  не  ошибаюсь,  труд  его
озаглавлен:  "Эксцентричная  личность  в  первобытном   обществе".   Автор
связывает существование священных безумцев Патагонии, -  оказывается,  они
встречаются  и  на  материке,  -  с  широко  распространенным   почитанием
царьков-жрецов и преподносит нам целую кучу спелых и подгнивших  плодов  с
"Золотой ветви" Фрэзера. Он сопоставляет роль безумцев с ролью колдунов  и
ведьм и сближает их с королями карнавалов,  которых  наделяли  властью  во
время буйного разгула, а также с шутами и прочими эксцентричными баловнями
средневековья. Мне говорили, что в этой области он еще больший  авторитет.
Он весьма эффектно заканчивает свой труд, показывая, какую роль  играет  в
современном обществе  гениальная  личность,  в  порыве  вдохновения  смело
высказывающая  свои  идеи,  не  страшась  никакой  ответственности.  Автор
утверждает, что такого рода эксцентрики всегда оказываются орудием в руках
более осмотрительных и практичных людей, которые по-своему также стремятся
ниспровергнуть существующий порядок вещей. Итак, моя  жизнь  в  скучном  и
мрачном ущелье бросает новый свет на эту любопытную  проблему  социологии.
Но, отмечая этот  факт,  я  вновь  предупреждаю  читателя,  что  настоящая
повесть является лишь рассказом о моих приключениях  и  я  не  намереваюсь
вносить вклад в науку.
   Мой предшественник на посту "безумца" был прирожденным идиотом и  умер,
объевшись отбросов. До моего появления  Чит,  должно  быть,  играл  весьма
бесцветную, второстепенную роль. Если плешивые старцы  противоречили  ему,
он не мог привести им в ответ ни одного  пророчества.  На  острове  царили
традиции. Одно время Чит пытался облечь  ореолом  "непостижимого  безумия"
молодого  человека,  единственным  физическим  недостатком  которого  было
косоглазие, но потерпел неудачу.  Из  маловнятного  рассказа  Слюнявого  я
понял, что его притязания на  безумие  и  неприкосновенность  не  получили
признания, протеже Чита был обвинен в кощунстве и  закончил  свою  краткую
карьеру, подвергшись "укоризне". Этого несчастного  симулянта  выдала  его
собственная жена. Он уверял, что во время трансов, в которые  он  впадает,
пребывая в уединении, "Великая богиня" удостаивает его особых милостей; но
жена, разозлившись на мужа за то, что ей не  приходится  разделять  с  ним
славу, разоблачила его.
   - Тут уж у самого Чита едва не перекосило глаза! - пропищал престарелый
рассказчик и весь затрясся от смеха, вызванного этими воспоминаниями.
   Это был тяжелый удар для Чита. Ему  никак  не  удавалось  найти  нового
безумца. Был, правда, в селенье горбун да еще глухонемая девушка;  но,  на
беду, они были люди здравомыслящие и глубоко  порядочные;  ни  за  что  не
соглашались они пойти на обман. Четверо мудрецов уже  видели  перед  собой
блаженную перспективу неограниченной власти  над  племенем  и  предвкушали
близкий  конец  Чита,  чью  карьеру  неизбежно   должна   была   завершить
"укоризна", как вдруг случай или судьба послали ему помощь в моем лице.  В
моих словах и поведении было столько странного,  удивительного,  что  даже
мои недоброжелатели склонны были почти целиком поверить всему, что говорил
обо мне Чит. Они не в силах были разгадать,  что  лежало  в  основе  моего
безумия. Им было весьма не по душе  возвращение  Чита  к  власти,  но  они
затаили свою ненависть, не решаясь открыто против него бороться. А простой
народ слепо верил в мое подлинное и бесспорное безумие.
   Мои враги делали вид, что заботятся обо мне, и  уверяли,  что  для  них
превыше всего мое счастье и слава. Они задумали меня женить, надеясь,  что
жена погубит меня, как это было с моим предшественником. Они говорили, что
им тяжело видеть, что я веду такое печальное, одинокое существование, в то
время как они в полной мере  наслаждаются  жизнью.  Такая  высокоодаренная
священная  личность  должна  быть  окружена  заботами  жены  и  миловидных
служанок, увешанных зубами акул и перламутром, ярко раскрашенных и обильно
смазанных рыбьим жиром. Они так верили в губительные свойства  брака,  что
предлагали жениться даже моему приятелю. Ведь Чит  тоже  одинок,  говорили
они, ведет слишком суровую жизнь; у него, правда, две  жены,  но  обе,  по
странному совпадению, откусили себе язык,  работают  молча  и  от  них  не
добьешься, что делается в доме. Ему не худо бы, по примеру других видных и
влиятельных людей, завести гарем,  жить  широко  и  весело,  окружив  себя
молодыми, болтливыми служанками. Почему это он всегда такой  молчаливый  и
скрытный?
   Должен сознаться, что в этой области меня осаждали не  только  внешние,
но и  внутренние  враги.  Как  и  многих  людей  с  живым  воображением  и
повышенной чувствительностью, меня  порой  охватывало  бурное  желание;  я
нередко томился одиночеством, и мне казалось, что  ласка,  хотя  бы  самая
грубая, принесет мне  облегчение.  Как  я  уже  говорил,  мои  религиозные
верования, которые могли бы поддержать меня, сильно пошатнулись  во  время
пережитых мною злоключений. Бывали дни, когда  эти  дикарки  казались  мне
обольстительными, когда воображение мое придавало прелесть  их  пропахшему
рыбой, лоснящемуся от жира телу, когда лживая, многообещающая  улыбка  или
спокойный пристальный взгляд могли взволновать мое сердце. Вспоминая  свою
жизнь на острове, я жестоко упрекаю себя за то, что  не  сумел  поддержать
престиж "высшего" существа среди этих дикарей! Иногда меня  так  и  тянуло
схватить в объятия какую-нибудь  варварски  разукрашенную,  нечистоплотную
красавицу, - и я с трудом сдерживался.
   В дни своего ученичества в Уилтшире я даже  не  представлял  себе,  что
отношения между мужчинами и женщинами могут быть такими жестокими, грубыми
и бесчестными, как на острове  Рэмполь.  Там  взаимоотношения  полов  были
бесконечно более сложными,  чем  в  цивилизованном  мире.  Островитянки  и
привлекали и  отталкивали  меня,  и  на  основании  своего  опыта  я  стал
примечать, что большинство дикарей испытывают к  ним  то  же  двойственное
чувство, смесь желания  и  отвращения.  В  благопристойном  цивилизованном
мире, откуда  я  был  выброшен,  любовь,  как  правило,  доставляла  людям
красивые и  приятные  переживания  и  увенчивалась  счастьем.  Моя  личная
неудача в любви, всколыхнувшая во мне пучину зла  и  порока,  была  только
уродливым исключением. В нашем счастливом мире обычно взаимная  склонность
и дружба двух молодых существ переходила в более пылкие  чувства,  которые
завершались браком, совместной жизнью, основанной на доверии,  преданности
и самопожертвовании. Но на  острова  Рэмполь  я  видел  только  трусливых,
жадных и недоверчивых дикарей. Им  внушало  ужас  и  ненависть  физическое
влечение, толкавшее их друг к другу.
   Как я уже говорил, на острове очень редко вступали в добровольный союз,
потому что трудно было построить себе  хижину  и  мешала  сложная  система
различных табу, которую я так и не мог постичь. Мужчина испытывал влечение
к женщинам вообще, и ему навязывали одну или двух, а девушкам так и  вовсе
не предоставлялось выбора. Самые привлекательные из них, хотелось им этого
или нет,  доставались  мудрецам;  имели  право  выбора  также  старейшины,
палачи, церемониймейстеры, рулевые, плетельщики сетей и  строители  хижин,
блюстители нравов и другие влиятельные особы. Многоженство  процветало  на
острове, как и во всех странах, куда не проник свет христианства. Чем выше
стоял покровитель, тем меньше  угрожала  девушке  опасность  подвергнуться
"укоризне", и она могла опасаться лишь его немилости.  Порой  естественная
склонность влекла ее к отважному и любезному,  хотя  и  вымазанному  жиром
юноше, но она не решалась соединить с ним  жизнь,  так  как  ее  соблазнял
выгодный  союз  с  каким-нибудь  влиятельным,  разукрашенным   татуировкой
старцем. Мысль об "укоризне" удерживала  ее  от  сближения  с  юношей,  но
глубокое недовольство своей  участью  заставляло  страстно  желать  всяких
болезней и напастей своему престарелому повелителю.
   Не удивительно, что любовь на острове Рэмполь не была тем  свободным  и
приятным чувством, каким она бывает у культурных людей. Она была  насквозь
пропитана  лицемерием,  отравлена  рабской  зависимостью   и   вынужденным
воздержанием. Любовник подозревал свою возлюбленную в корыстных  расчетах,
она же, пойдя ему навстречу, рассчитывала получить за это должную награду.
Все это было мне прекрасно известно. Случалось, во время пляски при  свете
факелов  какая-нибудь  молодая  красавица,  сверкая  перламутром,  гибкая,
скользкая от жира и ярко раскрашенная, прижималась ко  мне,  тяжело  дыша,
но, заглянув ей в  глаза,  я  видел  лишь  страх,  отвращение,  покорность
чьей-то суровой воле.
   Я невольно бросал взгляд на помост, где под красным шестом, на  котором
повис маленький священный ленивец, восседали Ардам и  тощий,  как  скелет,
старец, внимательно наблюдая, не попадусь ли я  на  приманку.  И  когда  в
ответ на немой вопрос девушки я с улыбкой качал головой, она непроизвольно
поднимала глаза на своих повелителей, ожидая новых приказаний.
   Решив во что бы то ни стало соблюдать целомудрие, я перестал есть  рыбу
и начал еще педантичнее соблюдать чистоту. Я  отлично  понимал,  что,  как
только привыкну к вони прогорклого рыбьего жира, мне станет  куда  труднее
отбивать атаки, которые велись на меня со всех сторон.

***    Читать далее ...  

*** Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 01

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 02 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 03

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 04 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 05  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 06  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 07 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 08 

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 09

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 10 

***  Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 11  

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 12 

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 13

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 14

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 15

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 16

***    Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 17

***   Герберт Уэллс. Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь 18

***   http://lib.ru/INOFANT/UELS/blettswo.txt

***   Писатель Герберт Уэллс

***



Тхач, август 2012, фотограф Валентина Лана, фотографии моих друзей

В лесу, в горах, сентябрь 2012

Большой Тхач, на вершине, сентябрь 2012

Сентябрь 2012, Эльбрус, фотографии Виталия Жигулина

 

***      Природный фактор... 

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 134 | Добавил: iwanserencky | Теги: Мистер, Герберт Уэллс, Мистер Блетсуорси, Роман, Блетсуорси на острове Рэмполь, литература, чтение, текст, на острове Рэмполь, писатель | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: