***
Саксон остановилась и спокойно посмотрела на него.
- Слушайте, Чарли Лонг. Билли приговорен к месяцу тюрьмы, и скоро его
срок истекает. Когда я ему расскажу, с чем вы ко мне приставали, считайте,
что вам больше не жить. Слушайте, если вы сейчас уйдете и не будете мне
больше надоедать, -- так и быть, я ему ничего не скажу. Вот и все, что я
могу вам ответить.
Огромный кузнец стоял перед ней в угрюмой нерешительности. Его лицо
горело страстным желанием, руки бессознательно сжимались и разжимались.
-- Но вы такая маленькая, такая крошка... -- сказал он с отчаянием, --
я мог бы вас одной рукой переломить. Я мог бы... да, я мог бы сделать с вами
все, что захочу. Но я не желаю причинять вам зло, Саксон, вы знаете...
Скажите одно только слово...
-- Я уже все вам сказала.
-- Удивительно! -- пробормотал он с невольным восхищением. -- Вы не
боитесь. Вы совсем не боитесь...
Они долго смотрели друг на друга в молчании.
-- Почему вы не боитесь? -- спросил он, наконец, вглядываясь в
окружающую темноту, словно отыскивая там ее защитников.
-- Потому что вышла замуж за настоящего мужчину, -- коротко ответила
Саксон. -- А теперь лучше уходите.
Когда он ушел, она перекинула вязанку на другое плечо и отправилась
домой с чувством горделивой радости. Хотя Билл и отделен от нее тюремными
решетками, она все же находит поддержку в его силе. Одного его имени
оказалось достаточно, чтобы укротить такое животное, как Чарли Лонг.
В тот день, когда повесили Отто Фрэнка, она не выходила из дому.
Вечерние газеты поместили подробный отчет. Приговоренному не дали даже
времени для обжалования. В Сакраменто проживал железнодорожный магнат,
который мог при желании отсрочить или даже отменить приговор любому
грабителю или преступнику, -- но в защиту рабочего и он не смел шевельнуть
пальцем. Так говорили соседи, и то же она слышала от Билла и от Берта.
На другой день Саксон отправилась к Каменной стене; рядом с ней шел
призрак повешенного, а за ним -- еще более смутный и жуткий -- призрак
Билла. Неужели и ему угрожает такой же страшный конец? Несомненно, если
кровопролитие и вражда будут продолжаться! Билли -- бесстрашный борец и
боксер. Он считает, что обязан бороться. А убить человека при подобных
обстоятельствах так нетрудно, далее не желая этого, -- если он, например,
начнет колотить штрейкбрехера, а тот ударится о камень или о тротуар и
раскроит себе голову. И тогда Билла повесят. Ведь повесили же за это Отто
Фрэнка. Он тоже не собирался убивать Гендерсона. Чистая случайность, что у
Гендерсона череп оказался поврежденным. А все-таки Фрэнка повесили.
...
Саксон шла, спотыкаясь о камни, плакала и ломала руки. Часы проходили
незаметно, а она все еще предавалась своему горю. Она опомнилась лишь на
дальнем конце стены, выступавшей в море между Оклендом и Аламида-Моле. Но
самой стены она уже не видела. Было время полнолуния, и высокие волны
прилива покрыли камни. Саксон стояла по колена в воде, а вокруг нее плавали
десятки крупных крыс; они визжали, барахтались и карабкались по ней,
стараясь спастись от воды. Саксон закричала от страха и отвращения и
попыталась их сбросить. Некоторые нырнули и исчезли под водой, другие
продолжали плавать возле нее, готовые напасть, а одна огромная крыса вонзила
зубы в ее башмак. Саксон наступила на нее другой ногой и раздавила.
Наконец-то она, все еще дрожа от ужаса, могла оглядеться более спокойно. Она
схватила большой сук, плававший неподалеку, и быстро отогнала крыс. В это
время к стене подъехал какой-то мальчуган в маленьком, ярко раскрашенном
ялике. Он распустил парус, и ветер играл им.
-- Хотите в лодку? -- крикнул он.
-- Да, -- отозвалась Саксон, -- здесь тысячи огромных крыс. Я их очень
боюсь.
Он кивнул и направил к ней лодку, подгоняемую легким ветром.
-- Отпихните нос, -- приказал он. -- Вот так. Я боюсь поломать
выдвижной киль... А теперь прыгайте скорее на корму, рядом со мной!
Она послушалась, легко прыгнула в лодку и встала рядом с ним. Он
придержал локтем румпель, и когда парус слегка надулся, лодка легко
понеслась по водной ряби.
-- Видно, что вы не новичок, -- сказал мальчик одобрительно.
Это был стройный худенький подросток, лет двенадцати-тринадцати, но
довольно крепкий на вид, с загорелым веснушчатым лицом и большими серыми
глазами, ясными и задумчивыми. Несмотря на то, что у него был нарядный ялик,
Саксон сразу почувствовала, что он, так же как и она, дитя народа.
-- А ведь я никогда не каталась на лодке, только на пароме ездила, --
засмеялась Саксон.
Мальчик с любопытством взглянул на нее.
-- Этого не скажешь. Вы на лодке как дома. Куда вы хотите, чтобы я вас
отвез?
-- Все равно.
Он открыл рот, желая что-то сказать, но еще внимательнее на нее
посмотрел и спросил через мгновение:
-- У вас есть свободное время? Она кивнула.
-- Весь день? Она кивнула опять.
-- Видите ли, в чем дело: я хочу воспользоваться отливом. Еду на Козий
остров за треской и вернусь обратно только вечером, с приливом. У меня с
собой много удочек и приманки. Хотите поехать со мной? Будем вместе удить, и
что поймаете -- ваше.
Саксон колебалась. Независимость и быстрота маленькой лодки привлекали
ее. Этот ялик, как и те суда, на которые Саксон столько раз любовалась,
уходил в море.
-- А может, вы меня утопите? -- спросила она шутливо.
Мальчик гордо тряхнул головой:
-- Не первый раз я выезжаю один и, как видите, до сих пор не утонул.
-- Ну, ладно, -- согласилась она. -- Только помните, грести я не умею.
-- Неважно. Сейчас поверну. И как только крикну: "Нагнись!" -- вы
должны наклонить голову и пересесть к другому борту, а то вас заденет
канатом.
Он сделал то, о чем говорил. Саксон наклонила голову и оказалась
сидящей рядом с ним на другой стороне лодки, тогда как сама лодка, изменив
направление, понеслась к Долгой набережной, где находились угольные склады.
Саксон была в восхищении, тем более что ничего не понимала в искусстве
управления парусом, и оно казалось ей загадочным и сложным.
-- Где вы научились? -- спросила она.
-- Научился сам по себе. Это дело мне всегда нравилось, а когда
какое-нибудь дело нравится, так ему легко и научишься. Это моя вторая лодка.
Первая была без выдвижного киля. Я купил ее за два доллара и научился на ней
очень многому, хотя она вечно текла. А как вы думаете, сколько я заплатил за
эту? Теперь за нее дают двадцать пять.
-- Не знаю, -- сказала Саксон. -- Ну, сколько?
-- Шесть долларов! Подумайте только -- за такой ялик! Конечно, с ним
пришлось повозиться; два доллара стоил парус, весла -- доллар сорок центов,
и семьдесят пять центов краска. Но все равно получить такую штуку за
одиннадцать долларов пятнадцать центов -- это прямо дешевка. Я очень долго
копил деньги на лодку. Обыкновенно я утром и вечером разношу газеты; сегодня
за меня пошел другой мальчик, -- я ему плачу десять центов, и все экстренные
номера он продает в свою пользу. Я бы уже давно купил лодку, если бы не
пришлось тратить деньги на уроки стенографии. Моя мать хочет, чтобы я стал
стенографом при суде; они иной раз зарабатывают до двадцати долларов в день.
Но это мне совсем не по душе. Где же это видано -- тратить деньги на уроки!
-- А кем же вы хотели бы стать? -- спросила Саксон, отчасти от нечего
делать, отчасти из любопытства.
-- Кем стать? -- повторил он.
Медленно повернув голову, он обвел глазами горизонт, остановил свой
взгляд на коричневой линии холмов Контра-Коста, затем устремил его к океану,
мимо Алькатраса, -- туда, где были Золотые ворота. И столько затаенной
грусти было в этом взгляде, что ее сердце сжалось.
-- Вот, -- сказал он, сделав рукой широкое движение, как будто
охватывая весь горизонт.
-- Что вот?.. -- спросила она.
Он посмотрел на нее, удивленный тем, что она не поняла.
-- Разве вы никогда... -- начал он, точно ища сочувствия своим любимым
грезам, -- разве вам никогда не кажется, что вы просто умрете с тоски, если
не узнаете, что за теми холмами, за следующими и за следующими? А Золотые
ворота! За ними Тихий океан, Китай, Япония, Индия и... и Коралловые острова.
Вы можете через Золотые ворота поплыть куда угодно: в Австралию, в Африку,
на лежбища котиков, на Северный полюс, к мысу Горн. И вот мне кажется, что
все эти места только и ждут, чтобы я приехал на них посмотреть. Все детство
я прожил в Окленде, но я вовсе не хочу прожить здесь всю жизнь. Нет уж,
спасибо! Я уеду отсюда далеко-далеко...
И опять, бессильный передать в словах всю безмерность своих желаний, он
сделал рукой широкий жест, точно охватывая весь мир.
Его волнение передалось Саксон. Она тоже, кроме своих ранних детских
лет, прожила всю жизнь в Окленде. И здесь ей было не плохо... до сих пор. А
теперь, после всех этих ужасов, ей неудержимо захотелось уехать отсюда, как
хотелось когда-то ее предкам уйти с Востока на Запад. И почему бы не уехать?
Мир звал ее, она чувствовала, что мечты мальчика находят отзвук в ее сердце.
И потом -- ведь ее родичи тоже никогда долго не сидели на одном месте, они
постоянно передвигались. Саксон вспомнила рассказы матери, вспомнила
хранившуюся у нее гравюру, на которой ее полуобнаженные предки с мечом в
руках прыгали со своих узких остроносых лодок и бросались в битву на
окровавленных песках Англии.
-- Ты когда-нибудь слышал об англосаксах? -- спросила она мальчика.
-- Еще бы! -- воскликнул он; его глаза заблестели, и он посмотрел на
нее с новым интересом. -- Я самый настоящий англосакс, до мозга костей.
Посмотрите на мои глаза, на мою кожу. Я совсем белый, где нет загара. А
когда я был маленький, у меня были белокурые волосы. Моя мать говорит, что,
когда я вырасту, они, к сожалению, потемнеют. Но все равно я англосакс. Я из
племени воинов. Мы ничего не боимся! Вы думаете, я боюсь этого залива? -- И
он с презрением посмотрел на волны. -- Я пересекал его в такую бурю, что
матросы с шаланды мне потом не верили и говорили, будто я вру. Дураки! Мы
таких колотили еще сотни лет назад. Мы побеждали все и всех, кто становился
нам поперек дороги. Мы прошли через мир победителями и на море и на суше --
везде. Вспомните лорда Нелсона, Дэви Крокета, вспомните Поля Джонса, и
Клайва, и Китченера, и Фремонта, и Кита Керсона, и всех других.
Он продолжал говорить, а Саксон кивала; ее глаза блестели, и она думала
о радости иметь такого сына, как этот мужественный мальчик. Все ее существо
напрягалось, словно в ней уже трепетала новая жизнь. Да, крепкое племя,
крепкое племя! Ее мысли вернулись к ней самой и к Биллу: они тоже здоровые
отпрыски того же корня, но обречены на бездетность; оба попали в число
"глупых" и сидят в западне, в которую люди обратили этот мир.
И снова она заслушалась своего маленького спутника.
-- Мой отец был солдатом в Гражданскую войну, -- рассказывал он, --
скаутом и лазутчиком. Южане дважды ловили его как шпиона и чуть не повесили.
Во время сражения при Вилсон-крик он бежал полмили, унося на спине своего
раненого капитана. У него и сейчас еще в ноге сидит пуля повыше колена. Так
он с ней и ходил все эти годы и как-то даже давал мне пощупать. А до войны
он охотился на бизонов и ставил капканы на диких зверей. Когда ему минуло
двадцать лет, он стал шерифом в своей провинции. А после войны сделался
начальником полиции в Силвер-Сити и выгнал оттуда всех хулиганов и драчунов.
Кажется, нет штата, где бы он не побывал. Во время набора он мог в те годы
справиться с любым солдатом и еще подростком был грозой плотовщиков
Сусквеханны. Его отец в драке убил человека ударом кулака, а ведь ему в то
время уже исполнилось шестьдесят лет. Когда ему было семьдесят четыре, его
вторая жена родила двойню, а умер он девяноста девяти лет от роду, -- в
поле, когда пахал на волах. Он только что выпряг их, сел отдыхать под
деревом -- и так и умер сидя. Мой отец такой же. Он уже очень стар, а все
еще ничего не боится. Как видите, настоящий англосакс! Он служит в заводской
полиции, но до сих пор пальцем не тронул ни одного забастовщика. Ему разбили
все лицо камнями, а он просто взял да и переломил свою дубинку над головой
какого-то буяна.
Мальчик остановился, чтобы перевести дух.
-- Не хотел бы я быть на месте этого парня!
-- Меня зовут Саксон, -- сказала она.
-- Это ваше имя?
-- Да, мое имя.
-- Здорово! -- воскликнул он. -- Счастливица! Вот если бы меня звали
Эрлинг! Понимаете, Эрлинг Смелый, или Вольф, или Свен, или Ярл!
-- А как лее вас зовут? -- спросила она.
-- Просто Джон, -- печально признался он. -- Но я никому не позволяю
звать меня Джоном. Все должны звать меня Джек. Я уже отлупил с десяток ребят
за то, что они вздумали звать меня Джон, даже Джонни. Ну разве это не
отвратительно -- Джонни!
Они миновали угольные склады Долгой набережной, и мальчик взял курс на
Сан-Франциско. Их вынесло в открытый залив. Западный ветер усилился, и на
крутых волнах вскакивали гребешки белой пены. Лодка весело неслась вперед.
Иногда их окатывали брызги. Саксон смеялась, и мальчик одобрительно
поглядывал на нее. Когда они проезжали мимо парома, пассажиры на верхней
палубе столпились у борта, чтобы посмотреть на них. Попав в кильватерную
волну, лодка зачерпнула воды на четверть. Саксон взяла со дна пустую
жестянку и вопросительно посмотрела на мальчугана.
-- Правильно, -- сказал он. -- Валяйте вычерпывайте! -- А когда она
кончила, заявил: -- Скоро мы будем на Козьем острове. Я ловлю рыбу обычно
возле Торпедной станции, на глубине в пятьдесят футов, -- там очень сильно
чувствуется прилив и отлив. Вы, кажется, насквозь промокли, и ничего?
Молодчина! Недаром у вас такое имя: ведь Саксон -- это значит: из племени
саксов? Вы замужем?
Саксон кивнула, и мальчик нахмурился.
-- Жаль! Теперь вам уже нельзя будет странствовать по свету, как буду
странствовать я. Вы отдали якорь. Вы навсегда пришвартовались к берегу.
-- Все-таки быть замужем очень хорошо, -- улыбнулась она.
-- Ну конечно, все женятся. Но с этим не стоит торопиться. Почему вы не
подождали, как я? Я тоже думаю жениться, но не раньше, чем стану стариком и
сначала побываю повсюду.
Они подходили к Козьему острову с подветренной стороны. Саксон послушно
сидела не двигаясь, мальчик убрал парус и, когда лодку отнесло к намеченному
им месту, бросил маленький якорь; затем достал удочки и показал Саксон, как
насаживать на крючки соленых колюшек в виде приманки. Они закинули удочки на
дно и, глядя на поплавки, которые трепетали в быстром течении, стали ждать,
когда рыба клюнет.
-- Поклевки скоро начнутся, -- подбадривал он молодую женщину. -- Я
всегда увожу отсюда кучу рыбы. Только два раза мне не повезло. Как вы
думаете, не перекусить ли нам пока?
Напрасно она уверяла его, что не голодна: он поделил свой завтрак, как
и полагается добрым товарищам, аккуратно разрезав пополам даже крутое яйцо и
большое румяное яблоко.
Однако рыба все еще не брала. Тогда он достал из кормовой части лодки
какую-то книгу в холщовом переплете.
-- Это из бесплатной библиотеки, -- вежливо пояснил он Саксон и
углубился в чтение, придерживая одной рукой страницу, а другой лесу, чтобы
не упустить мгновение, когда рыба клюнет.
Саксон прочла заглавие: "В затопленном лесу".
-- Вот послушайте, -- сказал он немного погодя и прочел ей вслух
несколько страниц, где описывался огромный, затопленный паводком тропический
лес, по которому какие-то мальчики плыли на плоту.
-- Вы только представьте себе, -- воскликнул он, -- вот что делается с
Амазонкой во время разлива! Это в Южной Америке. И в мире страшно много
интересных мест. Везде есть на что посмотреть, кроме Окленда. По-моему,
Окленд -- это такое место, откуда надо отправляться в странствия; он только
начало пути. А вот они пережили настоящие приключения, скажу я вам!
Подумайте, как этим мальчикам повезло! Ну, ничего! Я тоже когда-нибудь
перейду Анды у верховьев Амазонки, сяду на лодку и проеду через всю страну
каучука, а там спущусь по реке на много тысяч миль до самого устья, где она
так широка, что с одного берега не виден другой, и где вы за сотни миль от
земли можете черпать из океана чудесную пресную воду.
Но Саксон не слушала его. Одна магическая фраза засела у нее в мозгу:
Окленд -- это только начало пути. Она никогда не смотрела на свой родной
город с такой точки зрения. Она принимала его как конечную цель, как место,
где ей придется прожить всю жизнь, но не как место, откуда надо отправляться
в путь. А почему бы и нет? Почему не считать его просто железнодорожной
станцией или пароходной пристанью? При настоящем положении вещей оставаться
здесь, конечно, нет смысла; мальчик прав. Отсюда надо уезжать. Но куда? Тут
ее мысль перебил сильный рывок, и леса задергалась у нее между пальцами. Она
быстро начала тащить ее, перебирая руками, а мальчик подбадривал свою
спутницу, пока, наконец, на дно лодки не шлепнулась, задыхаясь, большая
треска. Сняв рыбу, Саксон насадила новую приманку и опять закинула удочку, а
он отметил в книге место, на котором остановился, и захлопнул ее.
-- Скоро клев начнется такой, что только поворачивайся, -- сказал
мальчик.
Однако рыба все еще не шла.
-- Вы когда-нибудь читали капитана Майн-Рида? -- спросил он. -- Или
капитана Марриета? Или Беллентайна?
Она покачала головой.
-- А еще из племени англосаксов! -- воскликнул он презрительно. -- Да
таких книг пропасть в бесплатной библиотеке! У меня два абонемента -- мамин
и мой, и я всегда меняю книги после школы, прежде чем разносить газеты. Я
засовываю их спереди под рубашку, за помочи, и они держатся. Как-то раз,
когда я разносил газеты в районе Второй улицы и Маркет-плейс -- знаете,
какие там хулиганы! -- я подрался с их главарем. Он было размахнулся что
есть силы и метил мне прямо под ложечку, а напоролся на книжку. Вы бы видели
его рожу! И уж тут я залепил ему! На меня хотела наброситься вся шайка.
Спасибо, в дело вмешались двое рабочих-литейшиков и потребовали, чтобы все
делалось по правилам. Я дал им подержать мои книжки.
-- Кто же победил? -- спросила Саксон.
-- Да никто, -- неохотно признался мальчик. -- По-моему, победить
должен был я, но литейщики решили, что вничью, потому что дежурный
полицейский разнял нас, когда мы дрались всего только полчаса. Но вы бы
видели, какая собралась толпа! Пари держу, что там было человек пятьсот, не
меньше!
Он резко оборвал свой рассказ и стал подсекать лесу. У Саксон тоже
клевало, и в течение ближайших двух часов они поймали вдвоем около двадцати
фунтов рыбы.
Вечером, когда уже давно стемнело, маленькая лодочка возвращалась в
Окленд. Дул свежий, но слабый ветер, и лодка плыла медленно, таща за собой
огромную сваю, которую мальчик выловил и привязал к корме, заявив, что она
пойдет вместо дров, -- "за нее кто хочешь три доллара даст". Воды прилива
тихо поднимались в сиянии полной луны, и Саксон узнавала все места, мимо
которых они проплывали: ремонтные доки. Песчаную отмель, корабельные верфи,
гвоздильные заводы, причал Маркет-стрит.
Мальчик направил лодку к ободранной лодочной пристани в начале
Кастро-стрит, где дремали пришвартованные к берегу шаланды с песком и
гравием. Он настоял на разделе улова поровну, так как Саксон помогала
вытаскивать рыбу, но самым подробным образом объяснил ей права и обязанности
лиц, вылавливающих из воды бесхозяйственное имущество, -- в доказательство
того, что свая целиком принадлежит ему.
На углу Седьмой и Поплар-стрит они расстались, и Саксон со своей ношей
одна пошла домой на Пайн-стрит. Несмотря на то, что она очень устала за этот
долгий день, она испытывала странное чувство бодрости. Она вычистила рыбу и
легла в постель. Засыпая, она думала о том, что непременно попросит Билла,
когда жизнь опять наладится, купить лодку, и они будут вдвоем выезжать на
ней по воскресеньям в море, как Саксон ездила сегодня.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Саксон спала эту ночь спокойно, без сновидений и впервые за много дней
проснулась освеженная и отдохнувшая. Она чувствовала, что стала опять самой
собой, словно с нее сняли давящую тяжесть или убрали тень, застилавшую от
нее солнце. Мысли были ясны. Железный обруч, сжимавший так туго ее голову,
распался. Какое-то радостное чувство владело ею. Она даже поймала себя на
том, что напевает вслух, деля рыбу на три равные части: себе, миссис Олсен и
Мэгги Донэхью. Она с удовольствием поболтала с каждой из них и, вернувшись
домой, весело принялась прибирать свой запущенный дом. За работой она пела,
и в звуках мелодии ей все время слышались магические слова: Окленд -- это
только начало пути.
Все было совершенно ясно. Поставленная перед ней и Биллом задача так же
проста, как школьная арифметическая задача: какой величины требуется ковер,
чтобы покрыть пол в столько-то футов длиной и столько-то шириной? Сколько
обоев потребуется, чтобы оклеить комнату таких-то размеров. Все это время
голова у нее плохо работала, она наделала много ошибок, она была невменяема.
Верно. Но ведь это от трудностей. И в этих трудностях она была неповинна. То
же самое, что произошло с Биллом, произошло и с ней. Он вел себя так странно
потому, что был невменяем. И все их трудности были трудностями людей,
попавших в западню. Окленд и есть западня. Окленд -- это такое место, откуда
надо уезжать!
Она перебрала в памяти все события своей замужней жизни. Всему были
причиной забастовка и тяжелые времена. Не будь забастовки и побоища перед их
домом, она не лишилась бы своего ребенка. Не будь Билл доведен до отчаяния
вынужденным бездельем и безнадежной борьбою возчиков, он бы не запил. Если
бы им не пришлось так туго, они бы не взяли жильца и Билл не попал бы в
тюрьму.
И вот она приняла решение: город не место для нее и Билла, не место для
любви и маленьких детей. Выход очень прост. Они уедут из Окленда. Сидят дома
и покоряются судьбе только глупцы. Нет, она и Билл не глупцы. Они не
покорятся. Они уедут отсюда и будут бороться с судьбой. Куда уедут, она не
знала. Там видно будет. Мир велик. Где-нибудь, за окружающими город холмами,
за Золотыми воротами, они найдут то, что им нужно. В одном мальчик ошибся:
несмотря на замужество, ничто не связывает ее с Оклендом. Мир открыт для нее
и Билла, как он был открыт для предшествующих поколений, которые тоже
отправлялись в странствия. Одни лишь глупцы всегда оставались позади, когда
целые народы пускались в путь. Сильные всегда шли вперед. А они с Биллом
сильные. Они пойдут вдаль за коричневые холмы Контра-Коста либо через
Золотые ворота.
Накануне выхода Билла из тюрьмы Саксон закончила скромные приготовления
к его встрече. Денег у нее не было, и если бы не боязнь опять рассердить
мужа, она перехватила бы у Мэгги Донэхью на билет до Сан-Франциско, а там бы
продала кое-что из своих хорошеньких вещиц. Дома у нее были только хлеб,
картофель и соленые сардины, и она под вечер, в часы отлива, пошла на берег
набрать ракушек. Она собрала принесенные морем щепки и куски дерева и в
девять вечера отправилась домой с вязанкой топлива и лопаткой на плече, неся
в руке ведро, полное ракушек. Дойдя до угла, она поспешила перейти на более
темную сторону улицы и быстро пересекла освещенное электрическими фонарями
пространство, чтобы избежать взора любопытных соседей. Но навстречу ей шла
какая-то женщина, она пристально взглянула на Саксон и остановилась. Это
была Мери.
-- Боже мой, Саксон! -- воскликнула она. -- Неужели ты дошла до этого?
Саксон посмотрела на свою прежнюю подругу, и ей достаточно было беглого
взгляда, чтобы понять всю трагедию этой женщины. Мери похудела, щеки ее были
румянее, чем когда-то, -- однако этот румянец не обманул Саксон. Большие
глаза ее прежней подруги стали еще красивее и больше, -- они были, пожалуй,
слишком большие, слишком яркие и тревожные. Она была хорошо одета, но
чересчур нарядно, и Саксон чудилась во всем ее облике какая-то болезненная
нервность. Мери боязливо оглянулась назад, в темноту.
-- Господи! -- прошептала Саксон. -- Ты... -- Она сжала губы, потом
заговорила снова: -- Пойдем ко мне.
-- Если тебе стыдно, что тебя увидят со мной... -- резко прервала ее
Мери, вспылив, как прежде.
-- Нет, нет! -- успокоила ее Саксон. -- Эта вязанка и ракушки... Я не
хочу, чтобы соседи знали. Идем.
-- Нет, не могу, Саксон. И рада бы, да не могу. Мне нужно попасть на
ближайший поезд в Фриско. Я тебя давно поджидаю, стучалась с черного хода. У
вас везде темно. Билл все еще сидит, верно?
-- Да, он выйдет завтра.
-- Я узнала обо всем из газет, -- торопливо продолжала Мери. -- Сама я
была в Стоктоне, когда это случилось. Ты-то, надеюсь, не осуждаешь меня? --
чуть не со злобой накинулась она на Саксон. -- Я просто была не в силах
пойти работать после того, как пожила своим домом. Работа мне осточертела,
она, видно, совсем меня измотала, и я уже ни на что не гожусь. Если бы ты
знала, как я возненавидела прачечную еще до замужества! А теперь эта жизнь
-- какой ужас! Ты и представить себе не можешь. Честное слово, Саксон, ты и
сотой доли не подозреваешь! О, если бы мне умереть, если бы умереть и
освободиться от всего. Послушай... нет, не сейчас, сейчас я не могу.
Слышишь, поезд уже подходит к Эделайн-стрит, надо спешить. Можно мне прийти
к тебе?
-- Ну, поторапливайся, заболталась! -- прервал ее мужской голос.
Позади нее из темноты вынырнул человек. Не рабочий, -- Саксон сразу
определила. Несмотря на свой хороший костюм, этот человек стоял на
общественной лестнице ниже любого рабочего.
-- Иду, одну минуточку! -- взмолилась Мери.
По словам и по тону подруги Саксон поняла, что та боится этого парня,
который предпочитает держаться подальше от освещенной части тротуара.
Мери опять повернулась к ней.
-- Ну, мне пора, прощай, -- сказала она, доставая что-то из перчатки.
Она схватила руку Саксон, и та почувствовала в своей ладони небольшую
горячую монетку. Она ни за что не хотела ее взять и совала обратно.
-- Нет, нет! -- умоляла Мери. -- Вспомни прошлое. В другой раз ты мне
поможешь. Скоро увидимся. Прощай.
Зарыдав, она внезапно обняла Саксон и припала к ее груди, ломая о
вязанку щепок перья своей шляпы. Затем вырвалась, отступила на шаг и, вся
дрожа, вперила в подругу горящий взгляд.
-- Ну, пошли, пошли! -- послышался из темноты повелительный мужской
голос.
-- О Саксон... -- всхлипнула Мери и исчезла.
Придя домой, Саксон зажгла свет и вынула деньги. Это была монета в пять
долларов, для нее -- целое состояние! Потом она стала думать о Мери и о
человеке, которого Мери так боялась. Саксон и эту трагедию поставила в вину
Окленду. Вот еще одна из погубленных им. Саксон где-то слышала, что средняя
продолжительность жизни этих несчастных женщин около пяти лет. Она поглядела
на монету и бросила ее в раковину. Занявшись чисткой ракушек, она слышала,
как монета со звоном катится вниз по трубе.
Только мысль о Билле заставила ее на следующее утро полезть под
раковину, развинтить трубу и вытащить монету из ловушки. Ей говорили, что
заключенных плохо кормят, и перспектива встретить мужа после тридцатидневной
тюремной кормежки тарелкой креветок и куском черствого хлеба казалась ей
ужасной. Она знала, как он любит густо намазывать масло на хлеб, с каким
удовольствием уплетает толстый мягкий бифштекс, поджаренный на сухой
раскаленной сковородке, и как радуется кофе, когда он настоящий, крепкий и
пить его можно сколько захочешь.
Билл пришел уже в десятом часу, и она встретила его в своем самом
хорошеньком домашнем платьице. Она следила глазами за мужем, пока он
медленно поднимался на крыльцо, и выбежала бы ему навстречу, если бы не
соседские дети, пялившие на него глаза с противоположного тротуара. Зато
едва он коснулся ручки двери, как она широко перед ним распахнулась, им
затворить ее пришлось спиной, потому что руки его уже крепко обхватили
Саксон. Нет, он не завтракал и не хочет есть теперь, когда он с ней. Он
только задержался у парикмахера, чтобы побриться, а затем прошел всю дорогу
пешком, потому что у него не было денег. Но ему ужасно хочется помыться и
переодеться. Пусть она не подходит к нему, пока он не приведет себя в
порядок.
Покончив с мытьем и переодеванием, он уселся в кухне и стал смотреть,
как она готовит завтрак. Он сразу же заметил, чем она топит, и спросил,
откуда это у нее. Собирая на стол, она рассказывала ему, как добывала себе
топливо, как ухитрилась прожить, ничем не затрудняя союз, а когда они сели
завтракать, упомянула о вчерашней встрече с Мери, но о пяти долларах не
обмолвилась ни словом.
Билл, жевавший первый кусок бифштекса, вдруг остановился. Выражение его
лица испугало ее. Он тут же выплюнул кусок на тарелку.
-- Это ты на ее деньги купила мясо? -- грозно спросил он. -- У тебя не
было ни денег, ни кредита в мясной, откуда же мясо? Скажи, я угадал?
Саксон только опустила голову.
Его лицо стало страшным, в глазах появилось то же выражение леденящего
спокойствия, которое она впервые увидела в Визел-парке, когда он один дрался
с тремя ирландцами.
-- Что еще ты купила? -- спросил он не грубо, не раздраженно, но с той
страшной холодной яростью, которая не находит себе выражения в словах.
Однако Саксон, как ни странно, успокоилась. Разве все это имеет
значение? Чего же ждать от Окленда? Ведь и это останется позади, когда
Окленд отступит в прошлое, станет только началом пути.
-- Кофе и масло, -- отвечала она.
Он вывалил содержимое своей и ее тарелки на сковороду, положил сверху
масло и намазанный ломоть хлеба и высыпал туда же кофе из жестянки. Все это
он вынес во двор и бросил в мусорный ящик. Кофе он вылил в раковину.
-- Сколько у тебя осталось? -- спросил он затем.
-- Три доллара восемьдесят центов. -- Она сосчитала и протянула ему
деньги. -- Я заплатила сорок пять центов за мясо.
Он посмотрел на деньги, пересчитал и пошел с ними к двери. Она слышала,
как дверь открылась и закрылась, и поняла, что он выбросил деньги на улицу.
Когда он вернулся в кухню, Саксон уже подавала ему на чистой тарелке жареный
картофель.
-- У Робертсов должно быть всегда все самое лучшее, -- сказал он. --
Но, даю слово, от таких деликатесов с души воротит. Они прямо воняют.
Билл поглядел на жареный картофель, на вновь отрезанный ломоть сухого
хлеба и стакан воды, который она ставила у его прибора.
-- Все в порядке, -- улыбнулась она, видя его колебания. -- В доме не
осталось ничего нечистого.
Он быстро взглянул на нее, словно опасаясь увидеть на ее лице насмешку,
вздохнул и сел. Затем тут же вскочил и привлек ее к себе.
-- Сейчас я буду есть, но сначала нам необходимо поговорить, -- заявил
он, усаживаясь и обнимая ее. -- Да и вода ведь не кофе -- если и остынет, то
не станет худее. Так вот слушай! Ты -- это все, что у меня есть на свете. Ты
не испугалась меня и того, что я только что сделал; и я очень рад. Давай
забудем теперь о Мери. И у меня сердце не камень: мне тоже ее жаль, как и
тебе. Я готов все для нее сделать, что в моих силах, готов ей ноги мыть, как
делал Христос. Пусть бы кормилась за моим столом и спала под моей крышей. Но
все это не причина для того, чтобы я позволил себе дотронуться до денег,
которые она заработала. А теперь забудь ее. Сейчас есть только ты да я,
Саксон, -- только ты да я, и пропади они все пропадом! Остальное не важно.
Тебе никогда больше не придется меня бояться. Виски и я -- мы не ладим друг
с другом; и я решил забыть о виски. Я был не я и с тобою обращался плохо. Но
это все прошло и никогда больше не повторится. Я хочу начать все сначала.
Теперь послушай: мне не следовало действовать так опрометчиво. А я
действовал. Надо было раньше все обсудить с тобой. А я не обсудил. Моя
проклятая вспыльчивость подвела меня, -- ты ведь знаешь мой характер. Но
если человек способен сохранять хладнокровие на ринге, значит, он может
сохранить его и в своей семейной жизни. У меня просто не было времени
подумать. Есть вещи, которых я не выношу и никогда не выносил. И ты также не
захочешь, чтобы я от этого страдал, как и я не хочу, чтобы ты мирилась с
чем-нибудь, что тебе противно.
Сидя у него на коленях, она выпрямилась и поглядела ему прямо в лицо,
захваченная одной мыслью.
-- Ты серьезно, Билл?
-- Ну конечно.
-- Тогда я скажу тебе, чего я больше не могу выносить. Для меня это
хуже смерти.
-- Что же? -- спросил он после некоторого молчания.
-- И все зависит от тебя, -- сказала она.
-- Ну, тогда выкладывай.
-- Ты не знаешь, что ты берешь на себя, -- предупредила она. -- Может,
тебе лучше отступить, пока не поздно?
Он упрямо покачал головой.
-- Того, чего ты не в силах выносить, тебе и не придется выносить.
Валяй.
-- Во-первых, -- начала она, -- довольно этой охоты на штрейкбрехеров.
Он было открыл рот, но подавил невольный протест.
-- А во-вторых, хватит с нас Окленда.
-- Вот этого я не понимаю.
-- Хватит с нас Окленда. Довольно. Для меня эта жизнь хуже смерти.
Бросим все -- и прочь отсюда.
Он медленно взвешивал ее предложение.
-- Куда же? -- спросил он, наконец.
-- Куда-нибудь. Куда угодно. Давай-ка закури и подумай.
Он покачал головой, пристально глядя на нее.
-- Ты это серьезно? -- спросил он после долгой паузы.
-- Вполне. Мне так же хочется покончить с Оклендом, как тебе хотелось
выбросить бифштекс, кофе и масло.
Она видела, что, прежде чем ответить, он весь собрался, даже мышцы его
напряглись.
-- В таком случае -- ладно, раз тебе так хочется. Мы уедем из Окленда.
Навсегда. Черт с ним, с этим Оклендом! Я здесь ничего хорошего не видел.
Надеюсь, у меня хватит сил заработать на нас обоих где угодно. А теперь,
когда это решено, расскажи мне, за что ты так его возненавидела?
И она рассказала ему все, что передумала в последнее время, привела все
факты, сделавшие для нее этот город ненавистным, не упустила ничего, даже
своего недавнего визита к доктору Гентли и пьянства Билла. Он только сильнее
прижал ее к себе и снова повторил свое обещание. Время шло. Жареный
картофель остыл, и печка погасла.
Наконец, она замолчала. Билл встал, не выпуская ее из своих объятий. Он
покосился на жареный картофель.
-- Холодный, как лед, -- сказал он, затем повернулся к ней: -- Оденься
понаряднее. Давай выйдем. Поедем в город, где-нибудь поедим и отпразднуем
мое возвращение. Полагаю, что нам нужно его отпраздновать, раз мы собираемся
все бросить и сняться с якоря. Пешком нам идти не придется. Я займу десять
центов у парикмахера, и у меня найдутся кое-какие побрякушки, которые можно
заложить и кутнуть напоследок.
"Побрякушками" оказались несколько золотых медалей, полученных им в
былые дни на состязаниях любителей.
Дядюшка Сэм, закладчик, не мало перевидал таких медалей, и, когда они
выходили из ссудной кассы, у Билла позвякивала в кармане целая пригоршня
серебра.
Билл был весел, как мальчик, и она тоже. Он остановился на углу у
табачного киоска, чтобы купить пачку табаку, но передумал и купил папирос.
-- Кутить так кутить! -- засмеялся он. -- Сегодня все должно быть самое
лучшее, -- даже курить я буду готовые папиросы. И никаких столовок и
японских ресторанчиков. Сегодня мы идем к Барнуму.
И они направились к ресторану на углу Седьмой улицы и Бродвея, где
когда-то состоялся их свадебный ужин.
-- Давай сделаем вид, будто мы не женаты, -- предложила Саксон.
