Лунная долина. Джек Лондон. 016 - 1 Января 2026

Главная » » Лунная долина. Джек Лондон. 016

01:51

Лунная долина. Джек Лондон. 016

...

-- Ладно, -- согласился он, -- возьмем отдельный кабинет, и пусть лакей
каждый раз стучит, перед тем как войти.
Но Саксон была против отдельного кабинета.
- Это обойдется слишком дорого. Билли. За стук надо давать чаевые.
Лучше пойдем в общий зал.
- Заказывай все, что тебе вздумается, -- щедро предложил он, когда они
уселись. -- Вот бифштекс по-домашнему, полтора доллара порция. Хочешь?
- Только поджаристый, -- заявила она. -- И потом черный кофе. Но
сначала устрицы, -- интересно сравнить их с теми, которые я собирала.
Билл кивнул головой и поднял глаза от меню.
- Здесь есть и ракушки. Закажи себе порцию и посмотри, лучше ли они
твоих с Каменной стены.
- Отлично! -- воскликнула Саксон, и глаза ее заблестели. -- Мир
принадлежит нам! Мы путешественники и в этом городе проездом.
-- Да, вот именно, -- рассеянно пробормотал Билл (он читал столбец
театральных объявлений), затем поднял глаза: -- Дневное представление у
Бэлла. Мы можем получить места по двадцать пять центов... Эх, не повезло!
Ошибся я!
Его голос прозвучал вдруг так горестно и гневно, что она с тревогой
посмотрела на него.
- Если бы я вовремя сообразил, -- пожаловался он, -- мы могли бы
поесть в "Форуме". Это шикарный притон, где днюют и ночуют разные типы вроде
Роя Бланшара и просаживают там денежки, которые мы добываем для них своим
горбом.
Они купили билеты в театр Бэлла, но было еще рано, и, чтобы скоротать
время, они прошлись по Бродвею и заглянули в кинематограф. Первой шла
картина из жизни ковбоев, за ней французская комическая, а под конец --
сельская драма, действие которой происходило где-то в Центральных штатах.
Начиналась она сценой во дворе фермы. Перед зрителями был ярко освещенный
солнцем угол сарая и изгородь, на земле лежала кружевная тень от высоких
развесистых деревьев. Двор был полон кур, уток, индеек, они бродили,
переваливаясь, и разгребали ногами землю; огромная свинья в сопровождении
целого выводка -- семь толстеньких поросят -- торжественно выступала среди
кур, бесцеремонно расталкивая их. Куры, в свою очередь, вымещали обиду на
поросятах и клевали их, как только те отставали от матери. Из-за ограды
сонно поглядывала лошадь и то и дело равномерно и лениво взмахивала хвостом,
который вспыхивал на солнце шелковистым блеском.
-- Чувствуешь, какой жаркий день и как лошади надоедают мухи? --
шепнула Саксон.
- Конечно, чувствую. А хвост у нее какой! Самый настоящий. Уверен, что
она им бьет по вожжам, когда что-нибудь не по ней; я бы ничуть не удивился,
если бы узнал, что ее зовут "Железный Хвост".
Пробежала собака. Свинья испугалась, коротким смешным галопом стала
удирать вместе со своим потомством, и все они, преследуемые собакой,
скрылись. Из дома вышла молодая девушка, за спиной ее висела широкая шляпа,
передник был полон зерна, которое она принялась бросать сбежавшейся к ней
птице. Откуда-то сверху слетели голуби и смешались с курами. Собака
вернулась и бродила незамеченная среди всех этих представителей пернатого
царства, она виляла хвостом и улыбалась девушке. А позади, высунувшись из-за
ограды, лошадь сонно махала хвостом и кивала головой.
Во двор вошел молодой человек, и воспитанная на кинематографе публика
сразу поняла, в чем тут дело. Но Саксон не интересовала любовная сцена,
страстные мольбы юноши и робкое сопротивление девушки, -- ее взгляд то и
дело возвращался к цыплятам, к кружевной тени деревьев, к нагретой солнцем
стене сарая и к сонной лошади, неустанно махавшей хвостом.
Саксон теснее прижалась к Биллу и, продев руку под его локоть, сжала
его пальцы.
- О Билли, -- вздохнула она. -- Я, кажется, чувствовала бы себя на
седьмом небе. -- И когда фильм кончился, она сказала: -- У нас много времени
до начала представления! Останемся и посмотрим еще раз эту картину.
Они опять просмотрели всю программу, и когда на экране появилась ферма,
Саксон глядела на нее с возрастающим волнением. Теперь она заметила новые
подробности. Она увидела раскинувшиеся за фермой поля, волнистую линию
холмов на горизонте и небо в светлых барашках. Она уже выделяла несколько
кур из общей массы, особенно одну -- озабоченную старую наседку, которая
больше всех негодовала на свинью, расталкивавшую кур своим рылом. Эта
наседка яростно клевала поросят и набрасывалась на зерно, которое дождем
сыпалось сверху. Саксон смотрела на холмы за полями, на небо: все здесь
дышало простором, привольем и довольством. Слезы выступили у нее на глазах,
и она беззвучно заплакала от переполнявшей ее радости.
-- Я знаю, как отучить такую лошадь, если она вздумает хлестнуть меня
своим хвостом, -- прошептал Билл.
-- А я знаю, куда мы направимся, когда уедем из Окленда, -- объявила
она.
-- Куда же?
-- Да вот туда...
Он посмотрел на нее и последовал за ее взглядом, устремленным на экран.
-- О!.. -- сказал он и задумчиво прибавил: -- А почему бы и нет?
-- Билли, ты согласен? Ее губы дрожали от волнения, голос не
повиновался ей, она шептала что-то невнятное.
-- Ну конечно, -- сказал он: в этот день он был щедр, как король. -- Ты
получишь все, что захочешь. Я буду из кожи лезть... Меня самого всегда
тянуло в деревню. Знаешь, я видел, как таких вот лошадей отдавали за
полцены... а отучить их от дурных повадок я сумею.

...

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Было еще рано, когда Билл и Саксон возвращались домой и вышли из
трамвая на углу Седьмой и Пайн-стрит. Они вместе сделали покупки и
расстались. Саксон пошла домой готовить ужин, а Билл отправился навестить
своих ребят-возчиков, бастовавших весь месяц, пока он сидел в тюрьме.
-- Будь осторожен. Билли, -- крикнула она ему вслед.
-- Не бойся, -- отвечал он, обернувшись к ней через плечо.
Ее сердце забилось от его улыбки. Это была прежняя улыбка Билла,
чистая, полная любви. Эту любовь ей хотелось бы видеть на его лице всегда, и
за нее Саксон, умудренная личным опытом и опытом Мерседес, готова была
бороться всеми доступными женщине средствами. Радостная мысль об этом
промелькнула у нее в голове, и она с горделивой усмешкой вспомнила обо всех
нарядных вещицах, лежавших дома в ящиках комода.
Спустя три четверти часа ужин был готов, и Саксон только ждала, когда
раздадутся шаги Билла на лестнице, чтобы положить приготовленные бараньи
котлеты на горячую сковороду. Калитка скрипнула, захлопнулась, но вместо
шагов Билла она услыхала странное, беспорядочное шарканье многих ног. Она
кинулась к двери. Перед ней стоял Билл, но совершенно не похожий на того
Билла, с которым она только что рассталась на улице. Он был без шляпы, ее
держал в руках какой-то мальчик. Лицо Билла было только что вымыто, вернее
-- залито водой, плечи и рубашка совсем мокрые, влажные светлые волосы
потемнели от сочившейся крови и прилипли ко лбу, руки неподвижно висели
вдоль тела. Но лицо было спокойно, и он даже усмехался.
-- Ничего, все в порядке, -- успокоил он Саксон. -- На этот раз мне не
повезло. Маленько пощипали, ну да мы еще покажем себя. -- Он осторожно
переступил через порог. -- Входите, ребята. Все мы болваны.
За ним вошли в комнату мальчик с шляпой, Бэд Стродзерс, еще один
возчик, которого она знала, и двое незнакомцев. Это были рослые, кряжистые
парни. Они виновато поглядывали на Саксон, словно боялись ее.
-- Все в порядке, Саксон, -- снова начал Билл, но Бэд прервал его:
-- Первым делом надо уложить его в постель и разрезать на нем одежду. У
него обе руки сломаны, а вот и молодцы, которые обработали его.
Он указал на незнакомых парней, те смущенно переминались с ноги на ногу
с весьма виноватым видом.
Билл сел на кровать, Саксон держала лампу, а Бэд и незнакомцы разрезали
и сняли с него куртку, рубашку и нижнюю рубаху.
-- Не захотел пойти на приемный пункт, -- обратился Бэд к Саксон.
-- Ни за что на свете, -- отозвался Билл. -- Я послал за доктором
Гентли. Он будет здесь сию минуту. Вот эти две руки -- мое единственное
достояние. Они мне честно служили, и я должен отплатить им той же монетой.
Не позволю я студентам учиться на них.
-- Но как же это случилось? -- спросила Саксон, переводя взгляд с Билла
на незнакомцев; ее сбивали с толку дружелюбные чувства, которые все они явно
питали друг к другу.
-- Они ни в чем не виноваты, -- торопливо вмешался Билл. -- Тут
произошла ошибка. Это возчики из Фриско, они пришли оттуда, чтобы помочь
нам, -- их много сейчас в Окленде.
При этих словах возчики слегка приободрились и кивнули.
-- Правильно, миссис... -- хрипло пробасил один из них. -- Ошибка
вышла... Ну, словом, черт попутал!
-- А главное -- выпили... -- усмехнулся Билл.
Саксон не только не волновалась -- она словно ждала этого. Это должно
было случиться. Ничего другого от Окленда и ждать нельзя -- еще одна
неприятность ко всем тем, которые он уже причинил ей и ее близким; кроме
того, увечья Билла не были особенно опасными. Переломы рук и рана на голове
заживут. Она принесла стулья и всех усадила.
-- Теперь расскажите, как это произошло, -- спокойно повторила она. --
Я не возьму в толк, зачем эти парни переломали моему мужу руки, а потом
привели его домой и сидят тут, словно они его лучшие друзья.
-- Вы совершенно правы, -- заверил Бэд Стродзерс. -- Видите ли,
случилось это...
-- Заткнись, Бэд, -- прервал его Билл. -- Ты же ничего не видел.
Саксон с удивлением смотрела на возчиков из Сан-Франциско.
-- Дело в том, что мы приехали сюда на подмогу, -- заговорил один из
них, -- мы знали, что оклендским ребятам приходится туго. И некоторым
штрейкбрехерам уже показали, что на свете есть и другие занятия, кроме
перевозки грузов. Ну вот мы с Джексоном и бродили да караулили, не попадется
ли нам какая птичка, а тут видим, ваш муж торопится -- удирает. Когда он...
-- Постой, -- перебил его Джексон. -- Говори все по порядку. Мы всех
своих ребят знаем в лицо, а вашего мужа никогда раньше не видали, он ведь...
-- Как говорится, временно был изъят, -- продолжал свой рассказ первый
возчик. -- И вот когда мы увидели его, то и приняли за штрейкбрехера,
который улепетывает от нас кратчайшим путем через проулок...
-- Проулок за лавкой Кэмбела, -- добавил Билл.
-- Да, за Кэмбелом, -- продолжал первый возчик. -- Мы были уверены, что
это один из мерзавцев, нанятых агентством Мюррея и Рэди, и что он намерен
прошмыгнуть задворками в конюшни.
-- Мы с Биллом как-то поймали там одного, -- вставил Бэд.
-- И, конечно, мы не стали терять времени, -- продолжал Джексон,
обращаясь прямо к Саксон. -- Нам не раз приходилось вправлять мозги
штрейкбрехерам, и они у нас становились шелковые. Вашего мужа мы накрыли как
раз в этом проулке.
-- А я искал Бэда, -- пояснил Билл. -- Ребята сказали, что я найду его
на том конце проулка. Тут ко мне подошел Джексон и попросил огонька.
-- И я сразу принялся за работу, -- заключил первый.
-- Какую работу? -- спросила Саксон.
-- Вот какую. -- И он указал на голову Билла. -- Я оглушил его. Он
упал, как бык на бойне, потом поднялся на колени и что-то начал бормотать:
что вы там стоите, -- проваливайте, я вас не держу. Тогда мы и сделали вот
это...
Парень замолчал, полагая, что все ясно.
-- Перебили ему обе руки ломом, -- пояснил Бэд.
-- Когда кости затрещали, я очухался, -- подтвердил Билл. -- А они оба
стоят надо мной да зубы скалят: "Придется тебе отдохнуть маленько", --
говорит Джексон. А Энсон говорит: "Посмотрел бы я, как ты этими руками да
вожжи держать будешь". Тут Джексон снова начал: "Дадим-ка ему еще разок на
счастье!" -- и как даст мне в зубы.
-- Нет, -- поправил его Энсон, -- это я дал тебе разочек.
-- Все равно, я опять повалился без памяти, -- вздохнул Билл. -- А
когда пришел в себя, то оказалось, что и Бэд, и Энсон, и Джексон -- все
втроем обливают меня водой у колонки. А затем мы все удрали от репортера и
вместе пошли домой.
Бэд Стродзерс поднял кулак и показал свежие ссадины.
-- Репортер здорово наседал, так ему хотелось узнать, в чем дело! -- Он
обратился к Биллу: -- Потому-то я и свернул с Девятой и нагнал вас только на
Шестой.
Спустя несколько минут явился доктор Гентли и выпроводил всех мужчин из
комнаты. Они дождались, пока Билла перевязали, так как хотели убедиться, что
он чувствует себя хорошо, а затем ушли. Доктор Гентли, моя в кухне руки,
давал Саксон последние указания. Вытирая их, он потянул носом и поглядел на
плиту, где кипел котелок.
-- Ракушки, -- сказал он. -- Где вы их купили?
-- Я их не купила, -- отвечала Саксон. -- Я сама их набрала.
-- На болоте? -- спросил он с внезапным интересом.
-- Да.
-- Выбросьте! Выбросьте их подальше! В них смерть и гибель! У меня было
три случая тифа, а виною -- эти самые ракушки и болото.
Когда он ушел, Саксон выполнила его приказ: "Еще одно обвинение против
Окленда, -- подумала она. -- Окленд -- западня, он отравляет тех, кого не
удается уморить голодом".
-- Тут, пожалуй, запьешь, -- простонал Билл, когда Саксон вернулась к
нему. -- Ну можно ли было вообразить такое несчастье? Сколько я ни дрался на
ринге, ни одной кости не сломал, а тут раз-раз -- и обе руки к черту!
-- О, могло быть и хуже, -- сказала Саксон, улыбаясь.
-- Хотел бы я знать -- что?
-- Они могли сломать тебе шею.
-- Может, оно и лучше было бы. Нет, Саксон, ты мне скажи, что могло бы
быть хуже?
-- Пожалуйста, -- уверенно отозвалась она.
-- Ну?
-- А разве не хуже было бы, если бы ты все-таки решил остаться в
Окленде, где такая история всегда может повториться?
-- Воображаю, какой из меня теперь получится фермер и как я буду пахать
землю вот такими поленьями вместо рук, -- упорствовал Билл.
-- Доктор Гентли уверяет, что в месте перелома они будут еще крепче,
чем раньше. Ты сам знаешь, так всегда бывает с простыми переломами. А
теперь, закрой-ка глаза и постарайся уснуть. Ты измучен, тебе пора
успокоиться и перестать думать.
Он послушно закрыл глаза. Она подложила прохладную руку ему под затылок
и сидела не шевелясь.
-- Как хорошо, -- пробормотал он. -- Ты такая прохладная, Саксон. И
твоя рука, и ты, вся ты. Побыть с тобою -- это все равно что после танцев в
душной комнате выйти на свежий ночной воздух.
Пролежав несколько минут спокойно, он вдруг тихонько засмеялся.
-- Что такое? -- спросила она.
-- Ничего. Я только представил себе, как эти болваны расправлялись со
мной -- со мной, который на своем веку обработал столько штрейкбрехеров, что
и не запомнишь!
На следующее утро, когда Билл проснулся, от вчерашних мрачных мыслей не
осталось и следа. Саксон из кухни услышала, что он старательно выделывал
голосом какие-то странные фиоритуры.
-- Я выучил новую песню, ты ее еще не знаешь, -- пояснил он, когда она
вошла к нему с чашкой кофе. -- Я запомнил только припев. Старик наставляет
парня-батрака, который хочет жениться на его дочери. Мэми, подружка Билла
Мэрфи, с которой он гулял до женитьбы, постоянно напевала ее. Это очень
грустная песенка. Мэми всегда ревела от нее. Вот, слушай припев, -- и помни,
что это поет старик.
Отчаянно фальшивя, Билл с величайшей торжественностью затянул:
Будь добр к моей дочурке,
Не обижай ее!
Когда умру, и дом и ферму --
Я вам оставлю все,
Коня и плуг, овцу, корову
И всех моих кур во дворе...
-- Меня эти куры пронзили, -- объяснил он. -- Я и песню-то вспомнил
из-за вчерашних кур в кинематографе. Когда-нибудь и у нас с тобой будут куры
во дворе! Верно, старушка?
-- И дочка, -- дополнила картину Саксон.
-- А я, как тот старикан, скажу эти самые слова батраку, который к ней
посватается, -- продолжал фантазировать Билл. -- Ведь дочь вырастить
недолго, если не спешишь.
Саксон извлекла из футляра давно забытое укулеле и настроила его.
-- У меня тоже есть для тебя новая песенка, Билл. Ее всегда напевает
Том. Ему до смерти хочется взять казенную землю и хозяйничать на ней, да
Сара об этом и слышать не хочет. Вот эта песенка:
И будет у нас ферма,
Скотина, сад, гумно,
Пахать я буду землю,
А ты возить зерно.
-- Только полагаю, что пахать землю буду я, -- заметил Билл. -- Спой
мне, Саксон, "Жатву". Это тоже фермерская песня.
Исполнив его просьбу, она заявила, что кофе наверняка остынет, и
заставила Билла приняться за еду. Он был совершенно беспомощен, ей пришлось
кормить его, как ребенка, и они болтали.
-- Я хочу сказать тебе одну вещь, -- обратился к ней Билл между двумя
глотками кофе. -- Дай нам только устроиться в деревне, и ты получишь лошадь,
о которой мечтала всю жизнь. Она будет твоей полной собственностью, можешь
кататься на ней верхом, запрягать ее или продать -- словом, делать с ней
все, что захочешь.
Подумав немного, он начал снова:
-- Мне в деревне здорово пригодится мое знание лошадей; это большой
козырь. Я всегда найду себе работу при лошадях, хотя бы и не по союзным
ставкам. А другим полевым работам я живо научусь. Скажи, ты помнишь день,
когда ты первый раз сказала мне, что всю жизнь мечтаешь иметь верховую
лошадь?
Да, Саксон помнила, и ей стоило больших усилий сдержать навертывающиеся
слезы. Радость охватила ее, и ей пришло на память многое -- все светлые
надежды на счастливую жизнь с Биллом, окрылявшие ее, до того как наступили
тяжелые времена. Теперь эти надежды воскресли. Если счастье обмануло, что ж
-- она и Билл сами отправятся на поиски нового счастья, претворят мечту в
действительность, и этот фильм станет для них самой жизнью.
Под влиянием внезапного -- впрочем, скорее притворного -- страха она
прокралась в комнату, где умер Берт, чтобы внимательно разглядеть себя в
зеркале. Нет, она почти не изменилась. Она все еще вооружена для битвы за
любовь. Красавицей ее не назовешь, и она знала это, -- но разве Мерседес не
говорила ей, что знаменитые женщины, покорявшие мужчин, отнюдь не были
красавицами? И все-таки, глядя на себя в зеркало, Саксон не могла не
признать, что она очаровательна. Вот ее большие глаза такого чудесного
серого цвета, они всегда оживлены и блестят, на их поверхности и в глубине
то и дело всплывают невысказанные мысли, мелькают и тонут, уступая место все
новым и новым. Вот ее брови, они безупречны, с этим нельзя не согласиться:
чудесного рисунка, чуть темнее светлорусых волос; и они удивительно
гармонируют с формой ее носа, слегка неправильного, женственного, но отнюдь
не выражающего слабость характера, наоборот -- задорного и, пожалуй, даже
дерзкого.
Она заметила также, что лицо ее слегка осунулось, губы не так алы, как
прежде, живой румянец на щеках не так ярок. Но все это вернется. Рот у нее
не похож на рот красавиц в иллюстрированных журналах, не рот-бутончик, --
она уделила ему особое внимание, -- но это хороший рот, на него приятно
смотреть, он создан для того, чтобы смеяться и заражать своим смехом других.
Она тут же заулыбалась, и в углах рта появились ямочки. Она знала, что,
когда улыбается, люди невольно отвечают ей улыбкой. Саксон засмеялась:
сначала одними глазами, -- она сама придумала этот фокус, -- потом откинула
голову и засмеялась и глазами и ртом, обнажая ряд ровных и крепких белых
зубов.
Она вспомнила, как Билл расхваливал их в тот вечер в "Германии", после
того как он отшил Чарли Лонга.
"Они и не крупные, но в то же время и не мелкие, как у детишек, --
сказал тогда Билл. -- Они очень хороши и вам идут". А затем прибавил: "Они
так хороши, что хочется съесть их".
Ей пришли на память все комплименты, какие она когда-либо слыхала от
Билла. Его ласковые слова и похвалы, его восхищение были ей дороже всех
сокровищ мира. Он говорил, что кожа у нее прохладная, нежная, как бархат, и
гладкая, как шелк. Она завернула рукав до плеча и потерлась щекой о белую
кожу руки, придирчиво проверяя ее нежность. Он называл ее "упоительной",
говорил, что раньше не понимал значения этого слова, когда другие парни так
выражались про девушек, пока не узнал ее. Затем он говорил, что у нее свежий
голос и что его звук действует на него так же, как ее рука, лежащая у него
на лбу. Этот голос глубоко проникает в него, прохладный и трепетный, как
легкий ветерок. И он сравнивал его с первым вечерним дыханием моря после
знойного дня. А когда она говорит тихо, ее голос бархатист и нежен, точно
виолончель в оркестре.
Он называл ее своим "Жизненным Эликсиром", чистокровной лошадкой, живой
и смелой, тонко чувствующей, нежной и чуткой. Ему нравилось, как она носит
одежду. По его мнению, любое платье на ней -- прямо мечта, -- оно кажется
неотъемлемой ее частью, как прохлада ее голоса и кожи и аромат ее волос.
А фигура! Она встала на стул и наклонила зеркало, чтобы видеть себя от
бедер до кончика туфель. Она разгладила на талии юбку и слегка приподняла
ее: щиколотки все так же стройны, икры не утратили своей женственной и
зрелой полноты. Она окинула критическим взглядом свои бедра, талию, грудь,
проверила изгиб шеи и постановку головы и удовлетворенно вздохнула. Билл,
должно быть, прав, когда уверяет, что она сложена, как француженка, и что в
отношении линий и форм она может дать сто очков вперед Анетте Келлерман.
Сколько же хорошего он наговорил когда-то, -- думала она, вспоминая все
это. Ее губы! В то воскресенье, когда он просил Саксон быть его женой, он
сказал: "Я люблю смотреть на ваши губы, когда вы говорите. Это очень смешно,
но каждое их движение похоже на легкий поцелуй". И позже, в тот же день: "Ты
ведь мне понравилась с первой же минуты, как я тебя увидел". Он хвалил ее
хозяйственность; говорил, что, живя с ней, питается лучше, пользуется
большим комфортом, угощает товарищей и еще откладывает. Она вспомнила и тот
день, когда он сжал ее в объятиях и заявил, что она самая восхитительная
женщина из всех, когда-либо живших на этом свете.
Саксон снова оглядела себя в зеркале с головы до ног, как бы охватывая
все в целом. Вот она какая -- крепкая, ладная! Да, она прелестна. И она
победит. Если Билл великолепен своей мужественностью, то и она ему под стать
своей женственностью. Она знала, что они отличная пара и она вполне
заслужила многое, все лучшее, что он может дать ей. Но любование собой не
ослепило ее; честно оценивая себя, она так же честно оценивала и его. Когда
он был самим собой, не терзался заботами, не мучился безвыходностью
положения, не был одурманен алкоголем -- он, ее муж и возлюбленный, тоже
заслуживал всего, что она ему давала и могла дать.
Саксон окинула себя прощальным взглядом. Нет! Она еще полна жизни, как
еще жива любовь Билла и ее любовь. Нужна только благоприятная почва, и их
любовь расцветет пышным цветом. Они покинут Окленд и пойдут искать эту
благоприятную почву.
-- О Билли! -- крикнула она ему через перегородку, все еще стоя на
стуле и то поднимая, то опуская зеркало, чтобы видеть свое отражение от
щиколоток до зардевшегося теплым румянцем задорного и оживленного лица.
-- Что случилось? -- спросил он в ответ.
-- Я влюблена в себя, -- крикнула она.
-- Это еще что за игра? -- послышался его недоумевающий голос. -- Что
это тебе вздумалось в себя влюбляться?
-- Потому, что ты меня любишь, -- ответила она. -- Я люблю себя всю,
Билли, каждую жилку, потому что... потому что... ну, потому что и ты все это
любишь.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дни летели для Саксон незаметно: она ухаживала за Биллом, работала по
дому, строила бесконечные планы на будущее и распродавала свои запасы
вышитых вещиц. Нелегко было Саксон добиться от Билла согласия на эту
продажу, но в конце концов она уломала его.
-- Я расстанусь только с теми вещами, которые не носила, -- настаивала
она. -- Мне нетрудно будет вышить новые, когда мы прочно где-нибудь
устроимся.
Все, что ей не удалось продать, а также часть столового и постельного
белья и лишнюю одежду, свою и Билла, она оставила на хранение у Тома.
-- Ладно, -- сказал Билл. -- Сегодня на твоей улице праздник. Все
будет, как тебе хочется. Ты -- Робинзон Крузо, а я -- твой Пятница. Ты уже
решила, куда мы двинемся?
Саксон покачала головой.
-- А каким способом мы будем путешествовать? Она подняла одну ногу,
потом другую, -- на ногах были грубые дорожные башмаки, которые она надела
лишь в это утро, чтобы они немного разносились.
-- На своих на двоих, да?
-- Так наши предки пришли на Запад, -- ответила она с гордостью.
-- Значит, мы пойдем пешедралом, как настоящие бродяги? Я еще не слыхал
о женщинах-бродягах!
-- Такая женщина перед тобой. И потом. Билли, идти пешедралом вовсе не
позор. Моя мать прошла пешком большую часть пути через прерии. В те времена
матери почти всех американцев отправлялись в дальние странствия. Мне нет
никакого дела до того, что скажут люди. По-моему, наше племя странствует
испокон веков, и так же пойдем странствовать мы, отыскивая клочок земли,
который бы нам приглянулся для постоянного житья.
Через несколько дней, когда рану на голове Билла затянуло и кости рук
начали срастаться, он уже мог вставать и двигаться по дому. Но обе руки еще
лежали в лубках, и он был по-прежнему беспомощен.
Доктор Гентли не только согласился, но сам предложил, чтобы они
оплатили его услуги позже, когда для них настанут лучшие времена.
Относительно казенной земли, которая так интересовала Саксон, он ничего не
знал. Но, по его мнению, времена раздачи казенных земель прошли.
Том, напротив, утверждал, что казенной земли сколько хочешь. Он
рассказывал о Медовом озере, об округе Шаста и Гумбольдта.
-- Но в это время года вам нечего туда и соваться, ведь зима на носу,
-- старался он отговорить Саксон. -- Вам надо двинуться на юг, в теплые
края, -- скажем, вдоль побережья. Там не бывает снега. Вот что я вам скажу:
идите на Сан-Хосе и Салинас и выбирайтесь на побережье у Монтери. К югу от
Монтери вы найдете участки казенной земли вперемежку с лесными заповедниками
и мексиканскими ранчо. Местность там очень дикая, даже дорог настоящих нет.
Все жители занимаются только скотоводством. Но вы увидите прекрасные
каньоны, поросшие секвойями, и плодородные земли, они тянутся до самого
океана. Я прошлый год как-то толковал с одним парнем, который побывал в этих
местах и все там излазил. С какой бы охотой я ушел из города, как и вы, да
Сара слышать об этом не хочет. А там и золото сейчас найдено. Туда уже
понаехало немало золотоискателей, и открылись два-три прииска, будто бы
очень богатые. Но это гораздо дальше и в сторону от побережья. Вы могли бы
наведаться туда.
Саксон покачала головой:
-- Мы ищем не золото, а место, где разводить кур и выращивать овощи.
Наши предки имели когда-то полную возможность искать золото, а что осталось
от всего их богатства?
-- Ты права, -- согласился Том. -- Они вечно гонялись за журавлями в
небе и упускали тысячи синиц у себя под носом. Взять хотя бы твоего отца. Он
рассказывал, что продал три участка на Маркет-стрит в Сан-Франциско по
пятидесяти долларов. Теперь им цена пятьсот тысяч. А дядя Билл? У него было
этих ранчо без счета. Удовлетворился он этим? Нет. Он непременно хотел стать
скотоводческим магнатом, настоящим Миллером и Люксом. А умер ночным сторожем
в Лос-Анжелосе, получая сорок долларов в месяц. Не забывай о духе времени --
он сейчас совсем другой. Сейчас везде царят большие дела, а мы с тобой
мелкие сошки. По рассказам наших родичей, они жили в Западном заповеднике,
это примерно те места, где теперь штат Огайо. В те годы каждый мог получить
участок, нужно было только запрячь волов и идти за повозками тысячи миль на
запад, вплоть до Тихого океана. Эти тысячи миль и земельных участков только
и ждали тех, кто их обработает. Сто шестьдесят акров -- это нее пустяк! В те
ранние годы в Орегоне не было участков меньше, чем по шестьсот сорок акров.
-- Таков был тогда дух времени: перед тобою нетронутые земли, бери,
сколько хочешь. Но когда мы дошли до Тихого океана -- времена изменились:
тут пошли большие дела. А крупные дела требуют крупных дельцов; и на каждого
крупного дельца приходятся тысячи маленьких людей, которым остается одно --
работать на богачей. Маленькие люди -- это те, кто проигрывает, понимаешь? А
если это им не нравится -- пожалуйста, пусть бросают, но легче им не станет.
Они уже не могут запрячь волов и ехать дальше: ехать-то больше некуда! Китай
далеко, а между Китаем и нами порядочное пространство соленой воды, ее ведь
не вспашешь.
-- Это все очень понятно, -- заметила Саксон.
-- Да, -- продолжал брат, -- но мы поняли, когда все кончилось и было
уже поздно.
-- Крупные дельцы -- это те, что поумнее, -- заметила Саксон.
-- Нет, им просто повезло, -- возразил Том. -- Кое-кто победил, но
большинство было побеждено, хотя побежденные ни в чем не уступали
победителям. Ну, вроде драки мальчишек, которые сцепились на улице из-за
брошенной им мелочи. И нельзя сказать, чтобы все они были так уж
недальновидны. Но возьмем хотя бы твоего отца: он родился в Новой Англии,
крепкая семья, у его предков был деловой нюх, они умели приумножать свое
состояние. А представь, что у твоего отца оказалась бы больная печень или
почки или что он подцепил бы ревматизм и не имел бы сил рыскать по свету в
поисках счастья и сражаться, покорять женские сердца и обследовать на Западе
каждый уголок? Тогда он поселился бы в Сан-Франциско, застроил бы свои три
участка на Маркет-стрит, стал бы прикупать новые владения, сделался бы
акционером пароходных компаний, спекулировал бы недвижимостью и прокладывал
железнодорожные пути и туннели.
Ну чем, скажи, не крупный делец! Это был энергичнейший человек, он
мгновенно принимал самые рискованные решения, был холоден, как лед, и
неукротим, как индеец из племени команчей. И он, конечно, пробил бы себе
дорогу среди всех этих беззастенчивых дельцов и бандитов тех времен так же,
как находил путь к сердцам прекрасных леди, когда проносился мимо них
галопом на своем здоровенном коне, -- сабля гремит, шпоры звенят, длинные
волосы развеваются по ветру, а сам он строен, как индеец, и изящен, как
голубоглазый принц из волшебной сказки или как мексиканский кабальеро.
Удалось же ему в дни Гражданской войны с небольшим отрядом совершить рейд в
тыл мятежников и вернуться обратно, непрерывно отстреливаясь и крича, как
дикарь, и требуя от своих людей новых подвигов. Кэди рассказывал мне об
этом; он воевал вместе с твоим отцом.
Если бы только твой отец поселился в Сан-Франциско, он стал бы
наверняка одним из первых богачей Запада. И ты была бы тогда богатой молодой
особой, разъезжала бы по Европе, построила себе целый дворец на Ноб-Хилле,
где живут все эти Флуды и Крокеры, и владела бы большей частью акций
Фэйрмаунт-отеля и еще нескольких таких же концернов.
А почему этого нет? Разве твой отец был недостаточно умен? Ничего
подобного: его ум действовал, как стальной капкан. Но ему не давал покоя дух
времени, все в нем бродило, кипело, он не мог усидеть на месте. Просто тебе
повезло меньше, чем всем этим молодым женщинам из семейств Флудов или
Крокеров. Твой отец не догадался подцепить ревматизм -- вот и все!
Саксон вздохнула, затем улыбнулась.
-- Все равно я их всех за пояс заткнула! -- сказала она. -- Девушки из
этих семейств не могут выйти замуж за боксера, а я вышла.
Том поглядел на нее сначала растерянно, затем с все возрастающим
восхищением.
-- Ну, одно я могу сказать, -- заявил он торжественно, -- Биллу повезло
-- он даже не подозревает, как здорово ему повезло!
Наконец-то доктор Гентли разрешил снять лубки с рук Билла. Саксон
потребовала, чтобы он отдыхал еще две недели, тогда уж никакого риска не
будет. К тому времени опять подойдет срок уплаты за квартиру, и они будут
должны уже за два месяца, но домовладелец соглашался подождать, пока Билл
встанет на ноги.
В назначенный Саксон день Сэлингер прислал за мебелью, и агент вернул
Биллу семьдесят долларов.
-- Все остальное мы засчитали за прокат, -- пояснил агент. -- Теперь уж
ваша мебель пойдет как подержанная. Для Сэлингера это чистейший убыток, и он
не обязан был брать все обратно, сами понимаете. Запомните же: он благородно
поступил с вами, и если будете снова устраиваться, не забывайте его.
Благодаря этой сумме и деньгам, вырученным за продажу рукоделий Саксон,
они уплатили все мелкие долги, и у них осталось еще несколько долларов.
-- Для меня долги -- хуже яда, -- сказал Билл, обращаясь к Саксон. -- А
теперь мы не должны ни одной душе, кроме домовладельца и доктора Гентли.
-- И ни того, ни другого не следует заставлять ждать слишком долго. Это
им не по карману, -- сказала она.
-- Они и не будут ждать, -- спокойно отвечал Билл.
Она одобрительно улыбнулась: как и Билл, она ненавидела долги; так же
ненавидели их первые пионеры Запада, воспитанные в духе строгой пуританской
морали.
Воспользовавшись отсутствием Билла, Саксон разобрала вещи в комоде,
пересекшем в свое время Атлантический океан на борту парусного судна и
прерии -- в повозке, запряженной волами. Она поцеловала дырку, пробитую
пулей в сражении при Литтл Мэдоу, поцеловала саблю отца -- и перед ней, как
всегда, встал его образ: он сидел на чалом боевом коне. Она благоговейно
перечла стихи своей матери в альбоме и -- на прощание -- обвила свою талию
атласным алым испанским корсажем, затем снова раскрыла альбом, чтобы в
последний раз полюбоваться на гравюру, где были изображены викинги, которые
с мечами в руках выскакивают на песчаный берег Англии. И опять Билл
представился ей викингом, и она задумалась над удивительными странствиями ее
родного племени. Ее народ всегда жаждал земли, и Саксон была счастлива,
чувствуя, что она -- истинная дочь своего народа! Разве, несмотря на жизнь в
большом городе, она не ощутила в себе ту же тягу к земле? И разве она,
побуждаемая этой тягой, не собирается пуститься в далекий путь, как это
делали в старину ее предки, как это сделали ее отец и мать? Она вспомнила
рассказ матери о том, какой волшебной показалась им обетованная земля, когда
их разбитые повозки и измученные волы спустились по раннему снегу Сиерры в
широкие долины цветущей, солнечной Калифорнии. Саксон часто представлялось,
что она -- девятилетняя девочка и смотрит с покрытых снегом вершин вниз, в
долину, как смотрела некогда ее мать. Она вспомнила и прочла вслух стансы
матери:
Словно нежная арфа Эола,
Муза поет все нежней...
Калифорнийские долы
Эхом откликнулись ей.
Саксон блаженно вздохнула и отерла глаза. Быть может, тяжелые времена
миновали? Быть может, это был ее переход через прерии и они с Биллом
благополучно его совершили, а сейчас взбираются на вершины Сиерры, чтобы
потом спуститься на цветущую равнину?..
Утром, в день отъезда, повозка Сэлингера подъехала к дому, чтобы
забрать мебель. Домовладелец, стоявший у калитки, взял у них ключи, пожал им
руки и пожелал удачи.
-- Вы правильно делаете, -- заявил он одобрительно. -- Ведь и я сорок
лет назад пришел в Окленд пешком, со скаткой за плечами. Покупайте дешевую
землю, как покупал я. На старости лет она спасет вас от богадельни. Теперь
новые города вырастают как грибы, -- начинайте и вы с малого. Ваши руки
всегда вас прокормят и дадут крышу над головой, а земля принесет вам
достаток. Мой адрес вы знаете. Когда скопите много денег, пришлите мне ваш
должок. Ну, желаю удачи! И не обращайте внимания на то, что скажут люди. Кто
ищет -- тот находит!
Когда Билл и Саксон тронулись в путь, соседи с любопытством смотрели на
них из-за полуоткрытых ставен, а ребята изумленно таращили глаза. Билл нес
за плечами одеяла и подушки в чехле из просмоленного брезента. Кроме одеял,
там лежало белье и другие необходимые в дороге вещи. Снаружи к ремням были
привязаны сковородка и котелок. Билл держал в руке кофейник. Саксон несла
небольшую складную корзинку, обтянутую черной клеенкой; за спиной у нее
висел маленький футляр с укулеле.
-- Мы, наверно, похожи на огородные пугала, -- ворчал Билл, ежась от
каждого брошенного на него взгляда.
-- Представь себе, что мы отправляемся на экскурсию, -- успокаивала его
Саксон.
- Но ведь мы идем не на экскурсию...
- Никто же этого не знает, -- возразила она. -- Это знаешь только ты.
А если ты думаешь, будто они это думают, так они на самом деле вовсе этого
не думают. По всей вероятности, они говорят себе: люди отправляются на
экскурсию. А самое лучшее -- что ведь оно так и есть! Так и есть! Правда!

Тут и Билл воспрянул духом, но на всякий случай пробормотал, что он
голову оторвет первому негодяю, который захочет над ним посмеяться. Он
украдкой взглянул на Саксон. Ее щеки горели, глаза сияли.
-- Знаешь, Саксон, -- вдруг начал он, -- я видел как-то раз оперу, там
ребята странствовали с гитарой за плечами, как ты со своей музыкой. Ты мне
их напомнила. Они все время пели песни.
-- Поэтому я и взяла с собой укулеле, -- ответила Саксон. -- Мы будем
петь на проселочных дорогах и у костров на привалах. Мы с тобой отправляемся
на экскурсию -- вот и все. У нас каникулы, и мы решили посмотреть
окрестности. Увидишь, как будет весело! Мы даже не знаем, где нам придется
сегодня ночевать, -- да и вообще ничего не знаем. Подумай, как забавно!
-- Верно, верно, это своего рода спортивное задание, -- согласился
Билл. -- А все-таки давай свернем, чтобы не идти этой улицей. На том углу
стоят несколько знакомых ребят, и мне совсем не хочется с ними драться.

...

...

Источники :

https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_007982814/

https://1.librebook.me/the_valley_of_the_moon/vol1/1 Слушать книгу - https://izib.uk/art27705

«Лунная долина» — роман-утопия американского писателя Джека Лондона, впервые опубликован в 1913 году.

...