Главная » 2020 » Апрель » 20 » Обитаемый остров. Стругацкие. 011
06:43
Обитаемый остров. Стругацкие. 011

001. В мирах Братьев Стругацких (2) ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

 


     От  лесной  опушки  до проволоки  надо  было  ползти.  Впереди полз
Зеленый,  он волочил  шест  с  удлиненным  зарядом и едва  слышно  ругал
колючки,  впивавшиеся  в  руки. Максим, придерживая  мешок с  магнитными
минами,  полз следом. Небо  было  затянуто тучами, моросил дождь.  Трава
была мокрая, и в первые же минуты они  оба промокли до нитки. За  дождем
ничего не было видно, Зеленый полз по компасу и ни разу не отклонился --
опытный был человек этот Зеленый. Потом резко запахло сырой ржавчиной, и
Максим  увидел  проволоку  в  три  ряда,  а  за  проволокой  --  смутную
решетчатую  громаду башни,  а  приподняв  голову, разглядел  у основания
башни  приземистое  сооружение  с прямоугольными  очертаниями.  Это  был
капонир, там  сидели трое  гвардейцев  с  пулеметом.  Сквозь шорох дождя
слышались неразличимые голоса, потом там зажгли спичку, и  слабым желтым
светом озарилась длинная амбразура.
     Зеленый, шепотом чертыхаясь, просовывал шест под проволоку. "Готово,
-- шепнул он. -- Отползай". Они отползли на десяток шагов и стали ждать.
Зеленый,  зажав в кулаке шнур  детонатора, глядел  на светящиеся стрелки
часов. Его  трясло, Максим слышал, как он постукивает зубами и сдавленно
дышит. Максима  тоже трясло. Он сунул  руку в мешок и потрогал мины, они
были  шероховатые, холодные. Дождь усилился, шуршание  заглушало  теперь
все звуки.  Зеленый  приподнялся и  встал на четвереньки.  Он все  время
что-то шептал, то ли  молился,  то ли  ругался. "Ну, гады!" -- сказал он
вдруг громко и сделал  резкое  движение правой рукой. Раздался пистонный
щелчок,  шипение,  и  впереди  ахнуло  из-под  земли  полотнище красного
пламени, и взметнулось  широкое полотнище далеко слева, ударило по ушам,
посыпалась горячая мокрая земля,  клочья тлеющей травы,  какие-то раска-
ленные  кусочки. Зеленый рванулся вперед, крича чужим голосом,  и  вдруг
стало  светло как днем, светлее,  чем днем, ослепительно светло.  Максим
зажмурился  и  ощутил  холод внутри,  и  в голове мелькнула мысль:  "Все
пропало",  но выстрелов  не было, тишина  продолжалась,  ничего  не было
слышно, кроме шуршания и шипения.
     Когда Максим открыл глаза,  он сквозь  слепящий  свет увидел  серый
капонир, широкий проход в проволоке и каких-то людей,  очень маленьких и
одиноких  на огромном пустом пространстве  вокруг башни, -- они со  всех
ног бежали к  капониру, молча,  беззвучно,  спотыкались,  падали,  снова
вскакивали и  бежали.  Потом  послышался жалобный стон, и  Максим увидел
Зеленого, который никуда не бежал, а сидел, раскачиваясь, на земле сразу
за проволокой,  обхватив голову  руками. Максим бросился к нему, оторвал
его руки от лица, увидел закаченные глаза  и  пузыри слюны  на губах,  а
выстрелов все не было, прошла  уже целая вечность,  а капонир молчал,  и
вдруг там грянули знакомый боевой марш.
     Максим  повалил  этого  разгильдяя  навзничь,  шаря  одной  рукой в
кармане и радуясь, что Генерал такой  недоверчивый, что он и Максиму дал
на всякий  случай  болезащитные  пилюли.  Он разжал  Зеленому  сведенный
судорогой рот  и засунул пилюли глубоко в хрипящую черную  глотку. Потом
он  схватил автомат  Зеленого и  повернулся,  ища,  откуда свет,  почему
столько света,  не  должно  быть столько света... Выстрелов все не было,
одинокие  люди  продолжали бежать,  один  был  уже  совсем  недалеко  от
капонира, другой немного отстал, а третий, который бежал справа, вдруг с
размаху  упал  и  покатился  через  голову.  "Когда  в  бою  гвардейские
колонны..." --  ревели в капонире,  а свет бил сверху,  с высоты десятка
метров, наверное,  с башни, которую нельзя было теперь разглядеть.  Пять
или  шесть ослепительных бело-синих дисков, и Максим  вскинул автомат  и
нажал на спусковой крючок, и  самодельный автомат, маленький, неудобный,
непривычный, забился у него в руках, и словно в ответ засверкали красные
вспышки в амбразуре капонира, и вдруг автомат вырвали у него из рук,  он
еще не  попал ни в один из ослепительных дисков, а Зеленый уже вырвал  у
него  автомат, и кинулся вперед, и сразу же упал, споткнувшись на ровном
месте...
     Тогда  Максим лег и пополз обратно к своему мешку. Позади торопливо
трещали автоматы, гулко и страшно ревел пулемет, и вот -- наконец-то! --
хлопнула  граната,  потом другая, потом две  сразу, и  пулемет замолчал,
трещали  только  автоматы,  и  снова захлопали  взрывы,  кто-то завизжал
нечеловеческим визгом, и стало тихо. Максим подхватил мешок и побежал.
     Над  капониром столбом  поднимался  дым,  несло гарью и  порохом, а
вокруг было  светло  и пусто, только черный сутулый  человек брел  возле
самого капонира, придерживаясь за стенку,  добрался до амбразуры, бросил
туда что-то и повалился. Амбразура озарилась красным,  донесся хлопок, и
снова все стихло...
     Максим споткнулся  и чуть  не упал. Через несколько шагов он  снова
споткнулся  и  тогда  заметил, что  из  земли  торчат  колышки,  толстые
короткие  колышки, спрятанные в  траве...  Вот  оно как...  вот  оно как
здесь... Если бы Генерал  пустил меня в  одиночку, я бы  сразу размозжил
себе обе ноги  и сейчас  валялся  бы  замертво  на этих  гнусных ехидных
колышках... хвастун... невежда... Башня была уже совсем близко. Он бежал
и смотрел под ноги, он был один, и ему не хотелось думать об остальных.
     Он добежал до огромной  железной  лапы,  бросил  мешок.  Ему  очень
хотелось тут же прилепить тяжелую  шершавую лепешку к мокрому железу, но
был еще капонир...  Железная дверь была приоткрыта,  из нее высовывались
ленивые языки  пламени, на ступеньках  лежал  гвардеец -- тут  все  было
кончено. Максим пошел вокруг капонира и нашел  Генерала.  Генерал сидел,
прислонившись  к бетонной  стенке,  глаза у него были  бессмысленные,  и
Максим понял, что срок действия таблеток  кончился. Он огляделся, поднял
Генерала на руки  и понес от башни. Шагах в двадцати лежала в траве Орди
с гранатой  в руке. Она лежала ничком,  но  Максим  сразу понял, что она
мертва. Он стал искать дальше и  нашел Лесника, тоже мертвого. И Зеленый
тоже был убит, и не с кем было положить живого Генерала.
     Он шел по  полю, отбрасывая множественную  черную  тень, оглушенный
всеми этими смертями, хотя минуту назад думал, что готов к ним, и ему не
терпелось вернуться  и взорвать  башню,  чтобы  закончить  то,  что  они
начали,  но сначала надо было посмотреть, что с Копытом, и он нашел Мемо
совсем рядом с проволокой. Мемо был ранен, и, наверное, пытался уползти,
и полз  к  проволоке, пока  не  свалился без  сознания.  Максим  положил
Генерала рядом  и снова побежал к башне. Странно было думать, что теперь
эти несчастные двести метров можно спокойно пройти, ничего не опасаясь.
     Он принялся прилаживать мины к опорам, по две штуки на каждую опору
для  верности,  он торопился; время  было, но Генерал  истекал кровью, и
Мемо  истекал  кровью,  а  где-то  уже  неслись  по  шоссе  грузовики  с
гвардейцами, и Гая подняли по тревоге,  и теперь он  трясся по булыжнику
рядом с  Панди,  и в  окрестных деревнях  уже проснулись люди -- мужчины
хватали ружья и  топоры,  дети плакали, а  женщины  проклинали  кровавых
шпионов, из-за которых ни  сна,  ни покоя. Он чувствовал, как  моросящая
тьма вокруг оживает, шевелится, становится грозной и опасной...
     Запалы были рассчитаны на пять минут, он поочередно включил  их все
и побежал  назад, к Генералу и Мемо.  Что-то мешало ему, он остановился,
поискал  глазами  и  понял:  Орди.  Бегом,  глядя  под  ноги,  чтобы  не
споткнуться, он  вернулся к ней, поднял  на  плечо  легкое  тело и снова
бегом, глядя под ноги, чтобы не споткнуться, -- к проволоке, к северному
проходу,  где  мучились  Генерал  и Мемо, но  им недолго уже  оставалось
мучиться. Он остановился возле них и обернулся к башне.
     И  вот исполнилась эта  бессмысленная мечта  подпольщиков.  Быстро,
одна за другой, треснули мины,  основание башни заволокло дымом, а затем
слепящие  огни погасли, стало непроглядно темно, в темноте заскрежетало,
загрохотало, тряхнуло  землю,  с  лязгом  подпрыгнуло и  снова  тряхнуло
землю.
     Максим поглядел на часы. Было семнадцать минут одиннадцатого. Глаза
привыкли  к темноте, снова стала видна развороченная проволока, и  стала
видна  башня. Она лежала  в  стороне от капонира,  где все  еще  горело,
растопырив изуродованные взрывами опоры.
     -- Кто здесь? -- прохрипел Генерал, завозившись.
     -- Я,  -- сказал  Максим. Он  нагнулся.  -- Пора уходить.  Куда вам
попало? Вы можете идти?
     -- Погоди, -- сказал Генерал. -- Что с башней?
     -- Башня готова, -- проговорил Максим. Орди лежала на его плече,  и
он не знал, как сказать о ней.
     -- Не может быть, -- сказал  Генерал, приподнимаясь.  -- Массаракш!
Неужели?.. --  Он засмеялся  и опять  лег. -- Слушай,  Мак, я  ничего не
соображаю... Сколько времени?
     -- Двадцать минут одиннадцатого.
     -- Значит, все верно... Мы ее прикончили... Молодец, Мак... Подожди,
а это кто рядом?
     -- Копыто, -- сказал Максим.
     -- Дышит, -- сказал Генерал. -- Подожди, а кто еще жив?  Это у тебя
кто?
     -- Это Орди, -- с трудом сказал Максим.
     Несколько секунд Генерал молчал.
     -- Орди... --  повторил он  нерешительно  и  встал, пошатываясь. --
Орди, -- снова повторил он и приложил ладонь к ее щеке.
     Некоторое время они молчали. Потом Мемо хрипло спросил:
     -- Который час?
     -- Двадцать две минуты, -- сказал Максим.
     -- Где мы? -- спросил Мемо.
     -- Нужно уходить, -- сказал Максим.
     Генерал  повернулся и пошел через  проход  в  проволоке. Его сильно
шатало. Тогда Максим нагнулся, взвалил  на другое  плечо грузного Мемо и
двинулся следом. Он догнал Генерала, и тот остановился.
     -- Только раненых, -- сказал он.
     -- Я донесу, -- сказал Максим.
     -- Выполняй приказ, -- сказал Генерал. -- Только раненых.
     Он протянул руки и,  постанывая  от  боли, снял тело Орди  с  плеча
Максима. Он не мог удержать ее и сразу положил на землю.
     -- Только раненых, -- сказал он странным голосом. -- Бегом... марш!
     -- Где мы? -- спросил Мемо. -- Кто тут? Где мы?
     -- Держитесь за мой пояс, -- сказал Максим Генералу и побежал. Мемо
вскрикнул  и обмяк. Голова его болталась, руки болтались, ноги поддавали
Максиму  в спину. Генерал, громко и  сипло дыша, бежал по пятам, держась
за пояс.
     Они  вбежали  в  лес,  по  лицу  захлестали  мокрые  ветви,  Максим
увертывался  от  деревьев,  бросавшихся  навстречу,  перепрыгивал  через
выскакивавшие  пни, это оказалось труднее, чем  он думал, он  был уже не
тот,  и воздух здесь был  не  тот,  и вообще  все было не так, все  было
неправильно, все было ненужно и бессмысленно. Позади оставались поломан-
ные кусты, и кровавый след, и запах, а дороги уже давно оцеплены, рвутся
с поводков собаки, и ротмистр  Чачу с пистолетом в руке, каркая команды,
косолапо бежит по асфальту,  перемахивает кювет и первым  ныряет  в лес.
Позади оставалась  дурацкая поваленная башня, и обгоревшие  гвардейцы, и
трое мертвых, уже закоченевших товарищей, а здесь было двое, израненных,
полумертвых, не имеющих почти никаких шансов...  и все ради одной башни,
одной дурацкой, бессмысленной, грязной, ржавой башни, одной  из десятков
тысяч  таких же... больше я никому  не позволю совершать такие глупости,
нет, скажу я, я это видел...  сколько крови, и все за груду бесполезного
ржавого железа,  одна  молодая  глупая  жизнь за  ржавое  железо, и одна
старая глупая жизнь за жалкую  надежду хоть  несколько  дней  побыть как
люди, и  одна  расстрелянная  любовь --  даже не за железо и  даже не за
надежду...  если  вы хотите  просто выжить, скажу я,  то зачем же вы так
просто  умираете,  так дешево  умираете... массаракш,  я не  позволю  им
умирать,  они у меня  будут жить, научатся  жить... какой болван,  как я
пошел на это, как я им позволил пойти на это...
     Он  стремглав выскочил на проселок, держа Мемо  на плече  и  волоча
Генерала под  мышки, огляделся --  Малыш  уже бежал к  нему от  межевого
знака, мокрый, пахнущий потом и страхом.
     -- Это  -- все? -- спросил он с ужасом, и Максим был ему благодарен
за этот ужас.
     Они  дотащили  раненых до мотоцикла,  впихнули  Мемо  в  коляску, а
Генерала посадили на заднее седло, и Малыш привязал его к себе ремнем. В
лесу было еще тихо, но Максим знал, что это ничего не означает.
     -- Вперед, -- сказал он. -- Не останавливайся, прорывайся...
     -- Знаю, -- сказал Малыш. -- А ты?
     -- Я постараюсь отвлечь их на себя. Не беспокойся, я уйду.
     -- Безнадюга, -- сказал Малыш  с тоской, дернул стартер, и мотоцикл
затрещал. -- Ну хоть башню-то взорвали? -- крикнул он.
     -- Да, -- сказал Максим, и Малыш умчался.
     Оставшись  один, Максим  несколько  секунд  стоял неподвижно, потом
кинулся обратно в лес. На первой  же попавшейся полянке он сорвал с себя
куртку и швырнул  в  кусты. Потом  бегом вернулся на  дорогу и некоторое
время бежал изо всех  сил по направлению к городу,  остановился, отцепил
от  пояса  гранаты, разбросал  их на  дороге,  продрался сквозь кусты на
другой стороне,  стараясь  сломать  как можно  больше  веток, бросил  за
кустами носовой платок и только тогда побежал прочь через лес, перестра-
иваясь на ровный охотничий бег,  которым ему предстояло пробежать десять
или пятнадцать километров.
     Он бежал,  ни  о  чем  не  думая,  следя только  за тем,  чтобы  не
отклоняться сильно  от  направления на юго-запад и выбирая  место,  куда
ставить ногу. Дважды  он  пересекал  дорогу, один раз -- проселочную, на
которой было пусто, и другой раз -- Курортное шоссе, где тоже никого  не
было, но здесь он впервые услышал собак. Он не мог определить, какие это
собаки, но  на  всякий  случай  дал  большой крюк и через  полтора  часа
оказался среди пакгаузов городской сортировочной станции.
     Здесь светились огни, жалобно  посвистывали паровозы, сновали люди.
Здесь, вероятно,  ничего  не  знали, но бежать было  уже нельзя -- могли
принять за  вора.  Он перешел на шаг, а когда  мимо  грузно  покатился в
город тяжелый товарный состав, вскочил на первую же попавшуюся платформу
с  песком,  залег  и так  доехал  до  самого  бетонного  завода. Тут  он
соскочил, отряхнул песок,  слегка запачкал  руки  мазутом и стал думать,
что делать дальше.
     Пробираться  в дом  Лесника  не имело никакого смысла, а  это  была
единственная  явка поблизости.  Можно  было  попытаться  переночевать  в
поселке  Утки, но это было  опасно,  это  был адрес, известный ротмистру
Чачу, и кроме  того,  Максиму  было страшно подумать -- явиться сейчас к
старой Илли и рассказать ей о смерти дочери. Идти было некуда. Он  зашел
в  захудалый ночной  трактирчик для рабочих, поел  сосисок, выпил  пива,
подремал,  привалившись к стене,  --  все здесь  были такие же грязные и
усталые, как он, рабочие после  смены, опоздавшие на  последний трамвай.
Ему  приснилась Рада,  и он подумал во сне, что Гай  сейчас, вероятно, в
облаве, и это  хорошо. А Рада его  любит и  примет, даст  переодеться  и
умыться,  там еще должен  остаться  его гражданский костюм,  тот  самый,
который  дал  ему  Фанк...  а утром можно будет уехать  на  восток,  где
находится  вторая известная  ему  явка...  Он проснулся,  расплатился  и
вышел.
     Идти было недалеко и неопасно. Народу на  улицах не  было, только у
самого  дома он  заметил  человека -- это был  дворник.  Дворник сидел в
подъезде  на  своем  табурете  и  спал.  Максим  осторожно прошел  мимо,
поднялся  по лестнице и позвонил  так, как звонил всегда. За дверью было
тихо, потом что-то скрипнуло, послышались шаги, и дверь приоткрылась. Он
увидел Раду.
     Она  не закричала только потому, что задохнулась  и зажала себе рот
ладонью. Максим  обнял ее, прижал к себе,  поцеловал в лоб, у него  было
такое чувство,  как будто он вернулся домой, где его давно уже перестали
ждать. Он  закрыл за  собой дверь, и они тихо прошли в комнату,  и  Рада
сразу  заплакала. В  комнате было  все по-прежнему, только не  было  его
раскладушки, а на диване сидел Гай в ночной рубашке и ошалело  таращился
на Максима испуганными, дикими от удивления глазами. Так прошло несколь-
ко секунд: Максим и Гай смотрели друг на друга, а Рада плакала.
     -- Массаракш, -- сказал наконец Гай беспомощно. -- Ты  живой?..  Ты
не мертвый?
     -- Здравствуй, дружище, --  сказал Максим. -- Жалко, что ты дома. Я
не хотел тебя подводить. Если скажешь, я сразу уйду.
     И сейчас же Рада крепко вцепилась в его руку.
     -- Ни-ку-да!  -- сказала  она сдавленно. -- Ни за  что!  Никуда  не
уйдешь... Пусть попробует... тогда я тоже... я не посмотрю...
     Гай отшвырнул одеяло, спустил с дивана ноги и подошел к Максиму. Он
потрогал  его  за плечи,  за руки, испачкался мазутом, вытер  себе  лоб,
испачкал лоб.
     -- Ничего не понимаю, -- сказал он жалобно.  --  Ты живой... Откуда
ты взялся? Рада, перестань реветь... Ты не ранен? У тебя ужасный  вид...
И вот кровь...
     -- Это не моя, -- сказал Максим.
     -- Ничего не понимаю,  -- повторил Гай.  -- Слушай,  ты  жив! Рада,
грей воду! Разбуди этого старого хрена, пусть даст водки...
     -- Тихо, -- сказал Максим. -- Не шумите, за мной гонятся.
     -- Кто? Зачем?  Чепуха какая... Рада, дай  ему переодеться!..  Мак,
садись, садись... или,  может быть, ты хочешь лечь? Как это  получилось?
Почему ты жив?..
     Максим осторожно  сел на краешек  стула,  положил руки  на  колени,
чтобы ничего не испачкать, и, глядя на этих двоих, в последний раз глядя
на них как на своих друзей, ощущая даже какое-то любопытство к тому, что
произойдет дальше, сказал:
     -- Я  ведь теперь государственный преступник, ребята.  Я только что
взорвал башню.
     Он не удивился, что они поняли его сразу, мгновенно поняли, о какой
башне идет  речь,  и  не  переспросили.  Рада только стиснула  руки,  не
отрывая  от  него  взгляда,  а  Гай  крякнул,  фамильным  жестом почесал
шевелюру обеими руками и, отведя глаза, сказал с досадой:
     -- Болван. Отомстить, значит, решил...  Кому мстишь? Эх ты, как был
псих, так  и остался. Ребенок маленький... Ладно. Ты ничего не  говорил,
мы ничего не  слышали. Ладно...  Ничего не  желаю  знать. Рада, иди грей
воду. Да не  шуми там, не буди людей... Раздевайся, -- сказал он Максиму
строго. -- Извозился как черт, где тебя носит...
     Максим поднялся и стал  раздеваться. Сбросил грязную мокрую  рубаху
(Гай увидел шрамы от пуль и гулко проглотил слюну), с отвращением стянул
безобразно грязные сапоги и штаны.  Вся одежда была  в  черных пятнах и,
освободившись от нее, Максим почувствовал облегчение.
     -- Ну вот  и славно, -- сказал он и снова сел.  -- Спасибо,  Гай. Я
ненадолго, только до утра, а потом уйду...
     -- Дворник тебя видел? -- мрачно спросил Гай.
     -- Он спал.
     -- Спал...  -- сказал  Гай с сомнением.  -- Он, знаешь... Ну, может
быть, конечно, и спал. Спит же он когда-нибудь...
     -- Почему ты дома? -- спросил Максим.
     -- В увольнении.
     -- Какое может быть увольнение? -- спросил Максим. --  Вся Гвардия,
наверное, сейчас за городом...
     -- А  я  больше не  гвардеец, --  сказал  Гай,  криво усмехаясь. --
Выгнали меня из  Гвардии, Мак. Я теперь всего-навсего  армейский капрал,
учу деревенщину, какая нога  правая, какая  -- левая. Обучу -- и айда на
хонтийскую границу, в окопы... Такие вот у меня дела, Мак.
     -- Это из-за меня? -- тихо спросил Максим.
     -- Да как тебе сказать... В общем, да.
     Они посмотрели друг  на  друга,  и  Гай  отвел глаза.  Максим вдруг
подумал, что если  бы  Гай сейчас выдал его, то, наверное, вернулся бы в
Гвардию  и  в  свою заочную  офицерскую школу,  и  еще он  подумал,  что
каких-нибудь два месяца  назад  такая мысль  не могла  бы прийти  ему  в
голову. Ему стало  неприятно, захотелось уйти, сейчас же, немедленно, но
тут  вернулась  Рада  и  позвала  его  в  ванную.  Пока  он  мылся,  она
приготовила поесть, согрела  чай, а Гай сидел на прежнем месте, подперев
щеки  кулаками, и на лице его была тоска.  Он ни о чем не  спрашивал  --
должно быть, боялся услышать что-нибудь страшное, что-нибудь такое,  что
прорвет  последнюю  линию его обороны, перережет последние  ниточки, еще
соединяющие его с  Максимом.  И  Рада  ни о чем не спрашивала --  должно
быть, ей было не до того, она не спускала с него  глаз, не отпускала его
руки и время от времени всхлипывала  -- боялась,  что он вдруг исчезнет,
любимый человек. Исчезнет и  никогда больше не появится. И тогда  Максим
-- времени оставалось  мало  -- отодвинул  недопитую  чашку  и  принялся
рассказывать сам.
     О том,  как  помогла ему мать  государственной преступницы;  как он
встретился  с выродками;  кто они  такие --  выродки --  на самом  деле,
почему они выродки и что такое башни, какая  дьявольская, отвратительная
выдумка эти башни. О  том, что  произошло сегодня ночью, как люди бежали
на  пулемет и умирали один  за другим,  как рухнула  эта  гнусная  груда
мокрого железа и как  он нес мертвую женщину, у которой отняли ребенка и
убили мужа...
     Рада слушала жадно, и  Гай  тоже в конце концов заинтересовался, он
даже стал задавать вопросы, ехидные,  злые вопросы, глупые и жестокие, и
Максим  понял, что  он  ничему  не  верит,  что сама  мысль  о коварстве
Неизвестных Отцов отталкивается от  его сознания, как вода от  жира, что
ему неприятно это слушать и он с трудом сдерживается,  чтобы не оборвать
Максима. И когда Максим закончил рассказ, он сказал, нехорошо усмехаясь:
     -- Здорово они обвели тебя вокруг пальца.
     Максим посмотрел на  Раду, но Рада  отвела глаза и, покусывая губу,
проговорила нерешительно:
     -- Не  знаю...  Может  быть,  конечно,  была  одна  такая  башня...
Попадаются ведь  негодяи  даже  в  муниципалитете...  а  Отцы  просто не
знают... им не докладывают, и они не знают... Понимаешь, Мак, это просто
не может быть, то, что ты рассказываешь... Это ведь башни баллистической
защиты...
     Она  говорила  замирающим тихим  голосом, явно стараясь  не обидеть
его,  просительно заглядывала ему в глаза,  поглаживала по плечу, а  Гай
вдруг рассвирепел и стал  говорить, что это же глупо, что Максим  просто
не представляет  себе, сколько таких  башен стоит по  стране, сколько их
строится  ежегодно, ежедневно, так неужели  же  эти  огромные  миллиарды
тратятся в нашем бедном государстве только для того, чтобы дважды в день
доставлять неприятности  жалкой  кучке уродов, которые  сами  по себе --
нуль в  океане  народа...  "На одну  охрану сколько  денег  уходит",  --
добавил он после паузы.
     -- Об этом я думал, -- сказал Максим. -- Наверное, все действитель-
но  не так просто. Но хонтийские деньги здесь ни  при  чем... и потом, я
сам  видел:  как  только башня свалилась,  им  всем стало  лучше.  А что
касается ПБЗ...  Пойми, Гай, для защиты с  воздуха  башен слишком много.
Чтобы  перекрыть воздушное пространство,  их  нужно гораздо  меньше... и
потом,  зачем  ПБЗ  на  южной  границе?  Разве  у  диких  выродков  есть
баллистические средства?
     -- Там много что есть, -- сказал Гай зло. -- Ты ничего не знаешь, а
всему  веришь... Извини, Мак, но если бы ты был не  ты... Все мы слишком
доверчивы, -- горько добавил он.
     Максиму больше не  хотелось спорить  и вообще говорить на эту тему.
Он стал расспрашивать, как  идет жизнь,  где  работает  Рада,  почему не
пошла  учиться,  как  дядюшка,  как соседи... Рада оживилась,  принялась
рассказывать, потом  спохватилась,  собрала грязную  посуду  и  ушла  на
кухню. Гай шибко почесался  двумя руками,  похмурился на темное  окно, а
потом решился и начал серьезный мужской разговор.
     -- Мы тебя любим, --  сказал он. -- Я тебя люблю, Рада тебя  любит,
хотя и беспокойный  ты человек, и все  у нас из-за  тебя пошло как-то не
так.  Но  ведь  вот в  чем дело:  Рада  тебя  не  просто любит, не  так,
понимаешь... а как  бы тебе сказать... в общем, ты понимаешь... в общем,
нравишься ты ей, и все это время  она  проплакала, а  первую неделю даже
проболела. Она девушка хорошая,  хозяйственная, многие на нее заглядыва-
ются, и  это неудивительно... Не знаю, как  ты  к ней,  но что бы я тебе
посоветовал? Брось ты все эти  глупости, не для тебя они, не  твоего ума
дело, запутают тебя, сам погибнешь,  многим невинным  людям жизнь испор-
тишь -- ни к  чему все это.  А поезжай ты обратно  к  себе в горы, найди
своих, головой не  вспомнишь  --  сердце  подскажет,  где твоя родина...
искать  тебя  там  никто  не будет,  устроишься,  наладишь жизнь,  тогда
приезжай,  забирай Раду,  и  будет вам  там хорошо.  А может, мы к  тому
времени уже и с хонтийцами покончим, наступит наконец мир, и заживем как
люди...
     Максим слушал  его  и  думал, что,  если  бы  он был  действительно
горцем, он бы, наверное,  так  и поступил: вернулся бы на родину и зажил
бы потихоньку  с  молодой  женой,  забыл  бы  обо  всех  этих  ужасах, о
сложностях...  нет, не  забыл  бы,  а организовал  бы оборону,  так  что
чиновники Отцов и  носу бы туда не сунули, а явились бы туда  гвардейцы,
бился бы у родного порога  до последнего... Только  я не горец. В  горах
мне делать нечего, а дело мое здесь, я всего этого терпеть не намерен...
Рада? Что же --  Рада... если действительно  любит, тогда поймет, должна
будет  понять... Не хочу сейчас об этом думать, не хочу любить, не время
мне сейчас любить...
     Он  задумался и  не  сразу осознал, что в доме что-то переменилось.
Кто-то ходил по коридору, кто-то  шептался за стеной, и вдруг в коридоре
завозились, Рада отчаянно крикнула: "Мак!.."  --  и  сразу же замолчала,
словно ей зажали  рот. Он вскочил и бросился к окну, но  дверь распахну-
лась, и на  пороге появилась Рада, без кровинки в лице, пахнуло знакомым
запахом  гвардейской  казармы, застучали,  больше не  таясь, подкованные
сапоги,  Раду  впихнули в  комнату,  и  следом  повалили  люди  в черных
комбинезонах,  и  Панди  с  озверелым  лицом  навел на  него  автомат, а
ротмистр Чачу, хитрый, как  всегда, и  умный, как  всегда, стоял рядом с
Радой, уперев ствол пистолета ей в бок.
     -- Ни с места! -- крикнул он. -- Пошевелишься -- стреляю!
     Максим замер. Он ничего не мог, ему нужно  было по меньшей мере две
десятых секунды,  может быть,  полторы,  но  этому убийце хватило  бы  и
одной.
     -- Руки вперед! --  каркнул ротмистр. -- Капрал, наручники! Двойные
наручники! Шевелись, массаракш!
     Панди,  которого  Максим  неоднократно  на  занятиях  бросал  через
голову, с большой осторожностью приблизился, отстегивая от пояса тяжелую
цепь. Озверелость на его лице сменилась озабоченным выражением.
     -- Ты смотри, -- сказал он Максиму. -- Ежели что, господин ротмистр
ее сразу... того... любовь твою...
     Он  защелкнул стальные  браслеты  на запястьях  Максима,  присел на
корточки  и  сковал ему ноги.  Максим мысленно усмехнулся.  Он знал, что
будет  делать дальше.  Но он недооценил ротмистра. Ротмистр  не отпустил
Раду. Все вместе они спустились по лестнице, все вместе сели в грузовик,
и  ротмистр  ни  на  секунду  не  опустил  пистолета.  Затем  в грузовик
втолкнули скованного  Гая.  До  рассвета было  еще  далеко,  по-прежнему
моросил дождь,  размытые огни едва освещали мокрую  улицу.  На скамьях в
кузове с грохотом  рассаживались  гвардейцы, огромные мокрые  псы  молча
рвались с поводков  и, осаженные, нервно, с прискуливанием,  зевали. А в
подъезде, прислонившись к косяку, стоял, сложив руки на животе, дворник.
Он дремал.  
                                              Читать   дальше   ...    

  Источник :   https://online-knigi.com/page/212719?page=4       www.rusf.ru/abs/ -- Страница братьев Стругацких

          bvi@rusf.ru
       stodger@newmail.ru


    Обитаемый остров. Стругацкие. 001

 Обитаемый остров. Стругацкие. 002 

 Обитаемый остров. Стругацкие. 003

Обитаемый остров. Стругацкие. 004

Обитаемый остров. Стругацкие. 005

Обитаемый остров. Стругацкие. 006 

Обитаемый остров. Стругацкие. 007 

Обитаемый остров. Стругацкие. 008 

Обитаемый остров. Стругацкие. 009 

Обитаемый остров. Стругацкие. 010 

Обитаемый остров. Стругацкие. 011 

Обитаемый остров. Стругацкие. 012 

Обитаемый остров. Стругацкие. 013 

Обитаемый остров. Стругацкие. 014

 Обитаемый остров. Стругацкие. 015

Обитаемый остров. Стругацкие. 016

 Обитаемый остров. Стругацкие. 017

Обитаемый остров. Стругацкие. 018 

Обитаемый остров. Стругацкие. 019

Обитаемый остров. Стругацкие. 020 

Обитаемый остров. Стругацкие. 021

 Обитаемый остров. Стругацкие. 022 

Обитаемый остров. Стругацкие. 023

Обитаемый остров. Стругацкие. 024 

 Обитаемый остров. Стругацкие. 025 

Заметка Бориса Стругацкого об опасности... 

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Сейчас больше нет некоммунистов. Все десять миллиардов — коммунисты… Но у них уже другие цели. Прежняя цель коммуниста — изобилие и душевная и физическая красота — перестала быть целью. Теперь это реальность.

***

На Земле Полудня окончательно разрешены основные экономические, социальные и экологические проблемы. Успехи биоинженерии обеспечили материальное изобилие без перепроизводства и загрязнения окружающей среды. Появились технологии межзвездных перелетов, освоение далеких планет стало в порядке вещей. Установлены контакты с внеземными цивилизациями. Мировоззрение людей изменилось кардинальным образом. Труд на благо общества считается естественной обязанностью и потребностью каждого. Жизнь разумного существа признана безусловной и высшей ценностью, проявление агрессии и недоброжелательства по отношению к ближнему стало вопиющим исключением. Наука об обществе сделала качественный скачок (созданы теории исторических последовательностей и «вертикального прогресса»).

На Земле высшим авторитетным органом является Мировой Совет, членами которого являются самые известные  ученые, историки, учителя и врачи. Как правило, Совет занимается лишь вопросами глобально-земного и галактического масштаба.

Дети с 5—6 лет воспитываются в интернатах.

Детей воспитывают профессиональные Учителя. Работа Учителя является весьма почётной и одной из самых ответственных, к ней допускают только особо отобранных людей; как следствие — всех или почти всех детей удается воспитать высокодуховными людьми с твердыми моральными устоями. Вообще вопрос выбора профессии в Мире Полудня поставлен на строго научную основу. Молодые люди проходят тщательное медико-психологическое обследование, после чего для каждого вырабатываются рекомендации по профессиональным предпочтениям. Ошибка в профориентации считается тяжёлым проступком того, кто выдаёт рекомендации, так как может отрицательно повлиять на судьбу человека («Жук в муравейнике»).

Наиболее необычной характеристикой мира Полудня по сравнению с другими известными фантастическими вселенными  является практически полная чуждость ему идей империализма. Ни одна разумная раса мира Полудня не занималась построением галактической империи (альтернативный вариант — республики): ни в двадцать втором веке по летосчислению Земли, ни до этого. Вместо этого они предпочитают держаться у своих родных планет, и лишь самые развитые технологически (люди Земли и, предположительно, Странники) позволяют себе вмешиваться в дела других планет, и только в форме так называемого «прогрессорства» — безвозмездного, тайного и строго дозированного способствования развитию культуры отдельной цивилизации.

***

***         Мир Полудня — литературный мир, в котором происходят события, описанные братьями Стругацкими в цикле романов, «представительской» книгой которого является «Полдень, XXII век» (от которого и произошло название мира), а последней — «Волны гасят ветер». Несмотря на кажущуюся утопичность  вселенной, мир Полудня полон проблем и конфликтов, не чуждых и нашему времени.    

***

***

***Иллюстрации И.Ильинского к книге Стругацких "Страна багровых туч"...

***

 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 244 | Добавил: iwanserencky | Теги: литература, Стругацкие, слово, текст, Мир Полудня, проза, Аркадий Стругацкий, фантаст, Борис Стругацкий о..., Обитаемый остров, фантасты, Борис Стругацкий, писатели, фантастика | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: