Главная » 2020 » Апрель » 20 » Обитаемый остров. Стругацкие. 007
06:25
Обитаемый остров. Стругацкие. 007


          ГЛАВА СЕДЬМАЯ


     По утрам после завтрака бригада выстраивалась на плацу для зачтения
приказов  и развода на  занятия.  Это  была  самая  тяжкая  для  Максима
процедура,  если не считать  вечерних  поверок.  Зачтение любых приказов
завершалось каждый  раз  настоящим  пароксизмом  восторга  --  какого-то
слепого,  бессмысленного,  неестественного,  ничем  не  обоснованного  и
потому производящего на постороннего человека самое неприятное впечатле-
ние.  Максим  заставлял  себя подавлять  невольное  отвращение  к  этому
внезапному  безумию,  которое охватывало  всю бригаду,  от  командира до
последнего кандидата; он  уговаривал  себя,  что  ему просто  недоступно
такое горячее внимание гвардейцев к  деятельности  бригадной канцелярии;
он ругал себя за скептицизм инородца  и  чужака,  старался  вдохновиться
сам, твердил мысленно, что  в  тяжелых  условиях такие  взрывы массового
энтузиазма  говорят только  о сплоченности  людей,  об  их единодушии  и
готовности целиком отдать себя общему делу. Но ему было очень трудно.
     С детства воспитанный в правилах сдержанно-иронического отношения к
себе, в  неприязни к громким  словам  вообще и к торжественному хоровому
пению в частности, он почти злился на своих товарищей по строю, на ребят
добрых,  простодушных,  отличных  в общем ребят, когда  они вдруг, после
зачтения приказа о наказании тремя сутками  карцера кандидата имярек  за
пререкания  с  действительным  рядовым таким-то,  разевали  рты,  теряли
присущее им добродушие и чувство юмора  и принимались восторженно реветь
"ура", а  потом  запевали со слезами на  глазах "Марш  Боевой Гвардии" и
повторяли  его  дважды,  трижды,  а иногда  и  четырежды.  При  этом  из
бригадной  кухни  высыпали  даже повара  и  с энтузиазмом  подхватывали,
неистово размахивая черпаками и ножами,  благо были вне  строя. Памятуя,
что в этом  мире надо  быть как  все,  Максим тоже  пел и  тоже старался
утратить чувство юмора, и это ему удавалось, но  было  противно,  потому
что  сам  он  никакого энтузиазма не  испытывал, а испытывал  одну  лишь
неловкость.
     На этот  раз взрыв энтузиазма последовал после приказа  номер 127 о
производстве действительного рядового Димбы в капралы, приказа номер 128
о  вынесении благодарности  кандидату  в  действительные рядовые Симу за
проявленную  в  операции отвагу и  приказа номер 129  о переводе казармы
четвертой  роты  на  ремонт.  Едва  бригадный  адъютант  засунул  листки
приказов в кожаный  планшет, как бригадир, сорвав с себя фуражку, набрал
полную грудь воздуха и скрипучим фальцетом  закричал:  "Боевая!..  Гвар-
дия!.. Тяжелыми!.."  И пошло, и  пошло... Сегодня было особенно неловко,
потому что Максим увидел, как по темным щекам ротмистра  Чачу покатились
слезы.  Гвардейцы ревели быками, отбивая  такт  прикладами  на массивных
ременных пряжках.  Чтобы не видеть этого и не слышать,  Максим поплотнее
зажмурился и взревел распаленным тахоргом, и голос его покрыл все голоса
-- во всяком случае, так ему казалось. "Вперед, бесстрашные!.." -- ревел
он,  уже никого  больше  не  слыша,  кроме  себя.  До чего  же идиотские
слова... Наверное, какой-нибудь  капрал сочинил. Нужно очень любить свое
дело, чтобы ходить в бой с такими словами. Он открыл глаза и увидел стаю
черных птиц, всполошенно  и беззвучно  мечущихся над плацем... "Алмазный
панцирь не спасет тебя, о враг!.."
     Потом все кончилось так же внезапно, как и началось. Бригадир обвел
строй посоловевшими глазами,  вспомнил,  где он  находится, и  рыдающим,
сорванным  голосом  скомандовал:  "Господам  офицерам  развести  роты на
занятия!" Ребята, поматывая головами, оторопело косили  друг  на  друга.
Кажется,  они ничего  не  соображали, и ротмистру  Чачу  пришлось дважды
крикнуть  "равняйсь!", прежде чем ряды  приняли должный вид. Затем  роту
отвели к казарме, и ротмистр распорядился:
     -- Первая секция назначается в конвой. Остальным секциям приступить
к занятиям по распорядку. Р-разойдись!
     Разошлись. Гай построил свою секцию и  распределил посты. Максиму с
действительным  рядовым  Панди достался  пост  в  допросной  камере. Гай
наскоро объяснил ему обязанности: стоять смирно справа  и позади аресто-
ванного,  при  малейшей  попытке арестованного подняться  со  скамьи  --
препятствовать  силой,  подчиняться  непосредственно  командиру бригады,
старший -- рядовой Панди... Короче говоря, смотри на Панди и делай,  как
он. Я бы тебя ни за что не поставил на этот пост, не положено кандидату,
но господин ротмистр приказал...
     -- Ты держи ухо востро, Мак. Что-то я господина ротмистра не пойму.
То ли он  тебя хочет  продвинуть поскорее -- очень ты ему  понравился  в
деле; вчера на разборе операции с командирами  секций он хорошо  о  тебе
говорил, да и в приказ послал... То ли  он тебя проверяет. Почему так --
не знаю. Может быть,  я виноват  со своим рапортом, а может быть, ты сам
со  своими  разговорчиками...  --  Он  озабоченно  оглядел  Максима.  --
Почисти-ка еще  раз сапоги, подтяни ремень и надень парадные перчатки...
Да,  у тебя же  нет, кандидатам не положено... Ладно, беги на склад,  да
живее, через тридцать минут выходим.
     На складе Максим застал Панди, который менял треснувшую кокарду.
     -- Во, капрал! --  сказал  Панди,  обращаясь  к начальнику склада и
хлопая Максима по плечу. -- Видал? Девятый день парень  в Гвардии, и уже
благодарность.  В  камеру  его  со мной поставили...  Небось  за  белыми
перчатками прибежал?  Выдай ему  хорошие  перчатки, капрал, он заслужил.
Парень -- гвоздь!
     Капрал недовольно заворчал,  полез в стеллажи,  заваленные  вещевым
довольствием, бросил  на прилавок  перед Максимом  несколько  пар  белых
нитяных перчаток и сказал пренебрежительно:
     -- Гвоздь... Это вы  здесь с очумелыми  -- гвозди. Конечно, когда у
него от боли все нутро потрескалось -- подходи да клади его в мешок. Тут
бы и мой дед гвоздем был. Без рук, без ног...
     Панди обиделся.
     -- Твой бы дед без рук, без ног  на одних бровях деру бы  задал, --
сказал он, -- если бы на него вот так с двумя пистолетами наскочили... Я
было подумал -- каюк господину ротмистру...
     -- Каюк, каюк... -- брюзжал капрал.  -- Вот загремите через полгода
на южную границу -- тогда посмотрим, кто на бровях бегать будет...
     Когда они вышли  со  склада, Максим спросил  со всевозможной почти-
тельностью (старина Панди любил почтительность):
     -- Господин Панди,  почему  у этих  выродков такие  боли?  И у всех
сразу. Как это так?
     -- От  страху, --  ответил Панди,  для  важности понизив голос.  --
Выродки, понимаешь?  Читать тебе надо больше,  Мак. Есть  такая  брошюра
"Выродки, кто  они и  откуда".  Прочти, а  то как был ты деревней, так и
останешься. На  одной храбрости далеко не  уедешь...  -- Он помолчал. --
Вот мы волнуемся, например,  злимся,  скажем,  или испугались  --  у нас
ничего, только вспотеем разве, или, скажем, поджилки затрясутся. А у них
организм  ненормальный,  вырожденный.  Злится  он  на  кого-нибудь, или,
например, струсил, или вообще... у него сразу сильные боли в голове и по
всему телу. До беспамятства, понял? По такой особенности мы их узнаем и,
конечно, задерживаем... берем... А хороши  перчаточки, как  раз на меня.
Как ты полагаешь?
     -- Тесноваты они  мне, господин  Панди, -- пожаловался  Максим.  --
Давайте поменяемся: вы эти возьмите, а мне свои дайте, разношенные.
     Панди  был  очень  доволен. И Максим был  очень доволен. И вдруг он
вспомнил Фанка, как тот  корчился в машине, катался от боли... и как его
забрали патрульные гвардейцы... Только чего Фанк  мог  испугаться? И  на
кого он мог там злиться? Ведь он не волновался, спокойно вел автомобиль,
посвистывал, очень ему чего-то хотелось... вероятно, курить...  Впрочем,
он ведь обернулся, увидел патрульную машину...  или  это было после? Да,
он  очень  торопился,  а  фургон  загораживал  дорогу... может быть,  он
разозлился?.. Да нет, чего я выдумываю? Мало ли какие приступы  бывают у
людей... А задержали его за аварию. Интересно, однако, куда он  меня вез
и кто он такой? Фанка надо бы найти...
     Он начистил сапоги, привел себя в совершенный порядок перед большим
зеркалом, навесил на шею автомат,  снова погляделся в зеркало, и тут Гай
приказал строиться.
     Придирчиво всех оглядев и проверив знание обязанностей, Гай побежал
в  ротную  канцелярию  доложить. Пока  его не было, гвардейцы  сыграли в
"мыло", было рассказано  три истории из солдатской жизни, которых Максим
не понял  из-за  незнания  некоторых  специфических  выражений,  потом к
Максиму пристали, чтобы он рассказал, откуда он такой здоровенный -- это
стало  уже  привычной  шуткой  в  секции,  -- и  упросили  его скатать в
трубочку пару монеток на память. Затем из канцелярии вышел ротмистр Чачу
в сопровождении Гая. Он тоже  придирчиво всех осмотрел, отошел, сказавши
Гаю: "Веди секцию, капрал", и секция направилась к штабу.
     В штабе ротмистр приказал действительному рядовому Панди и кандида-
ту Симу  следовать за собой, а Гай увел остальных. Они вошли в небольшую
комнату с плотно занавешенными окнами, пропахшую табаком и одеколоном. В
дальнем  конце стоял огромный пустой стол, вокруг стола были расставлены
мягкие  стулья, а  на  стене висела  потемневшая  картина,  изображающая
старинное сражение: лошади, тесные  мундиры,  обнаженные  сабли  и много
клубов белого дыма. В десяти шагах от стола и правее двери Максим увидел
железный табурет с  дырчатым сиденьем.  Ножка табурета была привинчена к
полу здоровенными болтами.
     -- Встать по местам, -- скомандовал ротмистр, прошел вперед и сел у
стола.
     Панди  заботливо установил Максима  справа  и позади  табурета, сам
встал слева и  шепотом приказал  "смирно".  И  они  с  Максимом застыли.
Ротмистр  сидел, положив ногу на ногу, покуривал и безразлично разгляды-
вал гвардейцев. Он  был очень безразличен  и равнодушен,  однако  Максим
явственно чувствовал, что ротмистр самым внимательным  образом наблюдает
за ним, и только за ним.
     Потом за  спиной Панди распахнулась дверь. Панди  мгновенно  сделал
два шага вперед, шаг вправо и поворот налево. Максим тоже дернулся было,
но  сообразил, что он на  дороге не стоит  и к нему  это не относится, а
потому просто выкатил глаза подальше. Все-таки было в этой взрослой игре
что-то заразительное,  несмотря на примитивность ее и очевидную неумест-
ность при бедственном положении обитаемого острова.
     Ротмистр  поднялся,  гася сигарету в пепельнице, и легким щелканьем
каблуков поприветствовал идущих к столу бригадира, какого-то незнакомого
человека  в штатском и бригадного адъютанта с толстой папкой под мышкой.
Бригадир уселся за стол посередине, лицо у него было кислое, недовольное,
он  засунул  палец  под  шитый  воротник,  оттянул  и покрутил  головой.
Штатский,  невзрачный  маленький  человечек,  плохо  выбритый,  с  вялым
желтоватым лицом, неслышно двигаясь, устроился рядом. Бригадный адъютант,
не  садясь,  раскрыл  папку  и  принялся  перебирать  бумаги,  передавая
некоторые бригадиру.
     Панди,  постояв  немного как бы в  нерешительности, теми же четкими
передвижениями вернулся  на место. За столом негромко разговаривали. "Ты
будешь сегодня в собрании, Чачу?"  -- спрашивал бригадир. "У меня дела",
-- ответствовал ротмистр, закуривши  новую сигарету.  "Напрасно. Сегодня
там диспут". -- "Поздно спохватились. Я уже высказался по этому поводу".
-- "Не  лучшим образом, --  мягко заметил ротмистру штатский.  --  Кроме
того,  меняются обстоятельства  -- меняются мнения". -- "У нас в Гвардии
это  не так", -- сухо сказал ротмистр. "Право  же, господа, -- капризным
голосом  произнес  бригадир, --  давайте  все-таки  встретимся сегодня в
собрании..." -- "Я  слышал, свежие креветки привезли", -- не  переставая
рыться  в  бумагах,  сообщил  адъютант.  "Под  пиво,  а?  Ротмистр!"  --
поддержал его штатский.  "Нет, господа, -- сказал  ротмистр. --  У  меня
одно мнение,  и я  уже высказал его.  А что касается пива..." Он добавил
еще что-то  невнятное,  вся  компания расхохоталась,  а ротмистр  Чачу с
довольным  видом  откинулся  на  спинку  стула. Потом  адъютант перестал
рыться в бумагах,  нагнулся к бригадиру и  что-то  шепнул ему.  Бригадир
покивал. Адъютант сел и произнес, обращаясь как бы к железной табуретке:
     -- Ноле Ренаду.
     Панди толкнул дверь, высунулся и громко повторил в коридор:
     -- Ноле Ренаду.
     В коридоре послышалось движение, и в комнату вошел пожилой,  хорошо
одетый, но  какой-то  измятый и встрепанный мужчина. Ноги  у него слегка
заплетались.  Панди взял  его  за локоть и усадил на табурет.  Щелкнула,
закрываясь, дверь. Мужчина громко откашлялся, уперся  руками в раздвину-
тые колени и гордо поднял голову.
     -- Та-ак...  --  протянул  бригадир,  разглядывая  бумаги,  и вдруг
зачастил скороговоркой: -- Ноле Ренаду,  пятьдесят шесть лет, домовладе-
лец, член магистратуры... Та-ак...  Член клуба "Ветеран", членский билет
номер  такой-то...  (Штатский зевнул,  прикрывая  рот  рукой, вытянул из
кармана пестрый журнал, положил себе на колени и принялся перелистывать.)
Задержан тогда-то  там-то... при обыске изъято... та-ак... Что вы делали
в доме номер восемь по улице Трубачей?
     -- Я  -- владелец этого дома, -- с достоинством сказал Ренаду. -- Я
совещался со своим управляющим.
     -- Документы проверены? -- обратился бригадир к адъютанту.
     -- Так точно. Все в порядке.
     -- Та-ак,  --  сказал бригадир.  -- Скажите,  господин  Ренаду, вам
знаком кто-нибудь из арестованных?
     -- Нет, -- сказал  Ренаду. Он  энергично  потряс  головой. -- Каким
образом?.. Впрочем, фамилия одного из них... Кетшеф... По-моему, у  меня
в  доме  живет  некий  Кетшеф... а  впрочем,  не  помню.  Может быть,  я
ошибаюсь, а может быть, не в этом моем доме. У меня  есть еще  два дома,
один из них...
     -- Виноват, -- перебил штатский, не  поднимая глаз от журнала. -- А
о чем  разговаривали  в камере  остальные арестованные,  вы  не обратили
внимания?
     -- Э-э-э...  --  протянул  Ренаду.  --  Должен признаться... У  вас
там... э-э-э...  насекомые... Так вот мы главным образом о них... Кто-то
шептался в углу, но мне  было, признаться, не  до  того...  И потом, эти
люди мне крайне неприятны,  я  -- ветеран...  Я предпочел иметь  дело  с
насекомыми, хе-хе!
     -- Естественно,  --  согласился  бригадир.  --  Ну  что  же, мы  не
извиняемся, господин Ренаду.  Вот ваши документы, вы свободны... Началь-
ник конвоя! -- сказал он, повысив голос.
     Панди распахнул дверь и крикнул:
     -- Начальник конвоя, к бригадиру!
     -- Ни  о каких  извинениях не может быть и речи, -- важно  произнес
Ренаду.  --  Виноват  только я,  я один...  И  даже  не  я,  а проклятая
наследственность... Вы разрешите? -- обратился он к Максиму, указывая на
стол, где лежали документы.
     -- Сидеть, -- негромко сказал Панди.
     Вошел Гай. Бригадир передал ему документы, приказал вернуть  госпо-
дину Ренаду изъятое имущество, и господин Ренаду был отпущен.
     -- В провинции Айю, -- задумчиво сказал штатский, -- есть обычай: с
каждого выродка -- я имею  в виду легальных выродков --  при  задержании
взимается налог... добровольный взнос в пользу Гвардии.
     -- У нас  это не  принято, -- холодно сказал бригадир. -- По-моему,
это противозаконно... Давайте следующего, -- приказал он.
     -- Раше Мусаи, -- сказал адъютант железной табуретке.
     -- Раше Мусаи, -- повторил Панди в открытую дверь.
     Раше  Мусаи  оказался  худым, совершенно  замученным  человечком  в
потрепанном домашнем халате  и в одной туфле. Едва он сел, как бригадир,
налившись кровью, заорал:  "Скрываешься,  мерзавец?",  на что Раше Мусаи
принялся многословно и  путано объяснять, что он  совсем  не скрывается,
что у него больная жена и трое детей, что у него за квартиру не плочено,
что  его  уже  два раза  задерживали и  отпускали,  что  работает  он на
фабрике, мебельщик, что  ни в  чем не виноват;  и Максим уже ожидал, что
его выпустят, но бригадир вдруг встал и объявил, что  Раше Мусаи, сорока
двух лет, женатый, рабочий, имеющий два задержания, нарушивший постанов-
ление о высылке, приговаривается, согласно закону о профилактике, к семи
годам  воспитательных  работ  с  последующим  запрещением  жительства  в
центральных районах. Примерно минуту Раше Мусаи осмысливал этот приговор,
а затем разыгралась ужасная сцена. Несчастный мебельщик плакал, несвязно
умолял  о прощении,  пытался  падать на  колени  и  продолжал  кричать и
плакать, пока Панди выволакивал его в коридор. И Максим снова  поймал на
себе пристальный взгляд ротмистра Чачу.
     -- Киви Попшу, -- сказал адъютант.
     В  дверь втолкнули плечистого парня с лицом, изуродованным какой-то
кожной  болезнью. Парень  оказался  квартирным  вором-рецидивистом,  был
захвачен  на  месте  преступления и держался  нагло-заискивающе.  Он  то
принимался молить господ начальничков не  предавать его лютой смерти, то
вдруг  истерически  хихикал,  отпускал  остроты  и затевал  рассказывать
истории  из  своей жизни, которые все начинались  одинаково: "Захожу я в
один дом..." Он  никому не давал говорить.  Бригадир,  после  нескольких
безуспешных попыток задать вопрос, откинулся на спинку стула и возмущен-
но  поглядел  направо  и  налево  от себя. Ротмистр  Чачу сказал  ровным
голосом:
     -- Кандидат Сим, заткни ему пасть.
     Максим не знал,  как затыкают пасть,  поэтому он просто  взял  Киви
Попшу за плечо и пару раз встряхнул. У  Киви Попшу лязгнули  челюсти, он
прикусил  язык  и  замолчал.  Тогда  штатский,  давно  уже  с  интересом
наблюдавший арестованного, произнес: "Этого я  возьму.  Пригодится".  --
"Прекрасно!" -- сказал бригадир и приказал отправить Киви Попшу  обратно
в камеру. Когда парня вывели, адъютант сказал:
     -- Вот и весь мусор. Теперь пойдет группа.
     -- Начинайте  прямо с руководителя, -- посоветовал штатский. -- Как
там его -- Кетшеф?
     Адъютант заглянул в бумаги и сказал железной табуретке:
     -- Гэл Кетшеф.
     Ввели  знакомого -- человека в белом халате.  Он был в наручниках и
поэтому  держал руки, неестественно вытянув их перед собой. Глаза у него
были  красные, лицо  отекло. Он  сел и стал  смотреть  на картину поверх
головы бригадира.
     -- Ваше имя -- Гэл Кетшеф? -- спросил бригадир.
     -- Да.
     -- Зубной врач?
     -- Был.
     -- В каких отношениях находитесь с зубным врачом Гобби?
     -- Купил у него практику.
     -- Почему же не практикуете?
     -- Продал кабинет.
     -- Почему?
     -- Стесненные обстоятельства, -- сказал Кетшеф.
     -- В каких отношениях находитесь с Орди Тадер?
     -- Она моя жена.
     -- Дети есть?
     -- Был. Сын.
     -- Где он?
     -- Не знаю.
     -- Чем занимались во время войны?
     -- Воевал.
     -- Где? Кем?
     -- На юго-западе.  Сначала  начальником  полевого  госпиталя, затем
командиром пехотной роты.
     -- Ранения? Ордена?
     -- Все было.
     -- Почему решили заняться антигосударственной деятельностью?
     -- Потому что в истории мира не было более отвратительного государ-
ства, -- сказал Кетшеф. --  Потому что любил свою жену и своего ребенка.
Потому  что вы убили моих друзей и растлили мой народ. Потому что всегда
ненавидел вас. Достаточно?
     -- Достаточно, -- спокойно сказал бригадир. -- Более чем достаточно.
Скажите нам лучше, сколько вам платят хонтийцы? Или вам платит Пандея?
     Человек в белом халате  засмеялся. Жуткий это  был смех, так мог бы
смеяться мертвец.
     -- Кончайте эту комедию, бригадир, -- сказал он. -- Зачем это вам?
     -- Вы -- руководитель группы?
     -- Да. Был.
     -- Кого можете назвать из членов организации?
     -- Никого.
     -- Вы уверены? -- спросил вдруг человек в штатском.
     -- Да.
     -- Видите ли, Кетшеф, -- мягко сказал  человек  в  штатском, --  вы
находитесь в крайне тяжелом положении. Мы знаем о  вашей группе все.  Мы
даже  знаем  кое-что о связях  вашей группы.  Вы должны понять,  что эта
информация  получена  нами  от какого-то лица,  и теперь только  от  нас
зависит,  какое  имя будет  у  этого  лица --  Кетшеф  или  какое-нибудь
другое...
     Кетшеф молчал, опустив голову.
     -- Вы!  -- каркнул ротмистр Чачу.  -- Вы, бывший  боевой офицер! Вы
понимаете, что вам предлагают? Не жизнь, массаракш! Честь!
     Кетшеф  опять засмеялся,  закашлялся,  но ничего не  сказал. Максим
чувствовал, что этот человек ничего  не боится. Ни смерти, ни позора. Он
уже все пережил. Он  уже считает себя  мертвым и опозоренным... Бригадир
посмотрел  на штатского.  Тот покачал  головой.  Бригадир пожал плечами,
поднялся  и  объявил,  что Гэл  Кетшеф, пятидесяти лет,  женатый, зубной
врач,  приговаривается  на  основании  закона  об  охране  общественного
здоровья к уничтожению. Срок исполнения приговора -- сорок восемь часов.
Приговор  может  быть заменен  в  случае  согласия  приговоренного  дать
показания.
     Когда  Кетшефа вывели, бригадир с неудовольствием сказал штатскому:
"Не  понимаю тебя. По-моему, он  разговаривал довольно  охотно. Типичный
болтун -- по вашей же классификации.  Не понимаю..." Штатский засмеялся:
"Вот потому-то, дружище,  ты командуешь бригадой, а я... а я -- у себя".
-- "Все  равно, -- обиженно сказал бригадир.  --  Руководитель группы...
склонен пофилософствовать... Не понимаю". --  "Дружище,  -- сказал штат-
ский,  --  ты  видел  когда-нибудь философствующего  покойника?"  -- "А,
вздор..."  --  "А  все-таки?" --  "Может  быть,  ты видел?"  --  спросил
бригадир.  "Да, только что, -- сказал штатский веско. --  И заметь, не в
первый раз... Я  жив,  он мертв, о  чем  нам говорить? Так,  кажется,  у
Верблибена?.." Ротмистр Чачу вдруг поднялся, подошел  вплотную к Максиму
и прошипел ему в лицо снизу вверх: "Как стоишь, кандидат? Куда смотришь?
Смир-рна!  Глаза перед собой! Не  бегать глазами!" Несколько  секунд он,
шумно  дыша,  разглядывал  Максима  --  зрачки  его  бешено  сужались  и
расширялись, -- потом вернулся на свое место и закурил.
     -- Так, -- сказал адъютант. -- Остались: Орди Тадер, Мемо Грамену и
еще двое, которые отказались себя назвать.
     -- Вот с них и начнем, -- предложил штатский. -- Вызывайте.
     -- Номер семьдесят три -- тринадцать, -- сказал адъютант.
     Номер семьдесят три --  тринадцать вошел и сел  на табурет. Он тоже
был в наручниках, хотя  одна  рука у него  была искусственная  --  сухой
жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами.
     -- Ваше имя? -- спросил бригадир.
     -- Которое? -- весело  спросил однорукий. Максим даже вздрогнул: он
был уверен, что однорукий будет молчать.
     -- У вас их много? Тогда назовите настоящее.
     -- Настоящее мое имя -- номер семьдесят три -- тринадцать.
     -- Та-ак... Что вы делали в квартире Кетшефа?
     -- Лежал в обмороке.  К вашему  сведению, я это очень хорошо  умею.
Хотите, покажу?
     -- Не трудитесь, -- сказал человек в штатском. Он был очень зол. --
Вам еще понадобится это умение.
     Однорукий вдруг захохотал.  Он смеялся громко, звонко, как молодой,
и Максим с ужасом понял, что он  смеется искренне. Люди за столом молча,
словно окаменев, слушали этот смех.
     -- Массаракш! -- сказал наконец однорукий, вытирая слезы плечом. --
Ну  и  угроза!.. Впрочем, вы  еще  молодой человек...  Все  архивы после
переворота сожгли, и вы даже не знаете, до чего вы все измельчали... Это
была  большая  ошибка  --  уничтожать  старые кадры: они бы  научили вас
относиться к своим обязанностям  спокойно.  Вы слишком  эмоциональны. Вы
слишком  ненавидите. А  вашу работу  нужно  делать  по возможности сухо,
казенно  --  за  деньги.  Это  производит  на  подследственного огромное
впечатление.  Ужасно,  когда  тебя  пытает  не  враг,  а  чиновник.  Вот
посмотрите  на мою левую  руку.  Мне  ее  отпилили  в  доброй  довоенной
охранке, в три приема, и каждый акт сопровождался обширной перепиской...
Палачи выполняли тяжелую,  неблагодарную работу,  им  было  скучно,  они
пилили мою руку  и ругали нищенские оклады. И мне  было страшно.  Только
очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни.  А сейчас... Я
же вижу,  как вы меня ненавидите. Вы -- меня, я -- вас.  Прекрасно!.. Но
вы  меня ненавидите меньше двадцати лет, а я вас -- больше тридцати.  Вы
тогда еще пешком под стол ходили и мучили кошек, молодой человек...
     -- Ясно,  --  сказал штатский. --  Старая  ворона.  Друг рабочих. Я
думал, вас уже всех перебили.
     -- И  не надейтесь, -- возразил однорукий.  -- Надо все-таки разби-
раться в  мире, где вы живете... а то  вы все  воображаете, будто старую
историю отменили и начали  новую... Ужасное невежество,  разговаривать с
вами не о чем...
     -- По-моему, достаточно, -- сказал бригадир, обращаясь к штатскому.
     Тот  быстро  написал что-то на журнале  и  дал  бригадиру прочесть.
Бригадир очень удивился, побарабанил пальцами по подбородку и с сомнени-
ем  поглядел  на  штатского.  Штатский улыбался.  Тогда  бригадир  пожал
плечами, подумал и обратился к ротмистру:
     -- Свидетель Чачу, как вел себя обвиняемый при аресте?
     -- Валялся, откинув копыта, -- мрачно ответил ротмистр.
     -- То есть,  сопротивления он  не оказывал... Та-ак... --  Бригадир
еще  немного подумал, поднялся  и огласил  приговор. -- Обвиняемый номер
семьдесят три  --  тринадцать  приговаривается  к  смертной казни,  срок
исполнения  приговора не определяется,  впредь  до исполнения  приговора
обвиняемый имеет пребывать на воспитательных работах.
     На  лице  ротмистра  Чачу  проступило презрительное  недоумение,  а
однорукий, когда  его  выводили, тихонько смеялся и тряс головой, как бы
говоря: "Ну и ну!.."
     Затем был  введен номер семьдесят три -- четырнадцать.  Это был тот
самый человек, который кричал, корчась на полу. Он  был полон страха, но
держался вызывающе. Прямо с порога он  крикнул, что  отвечать не будет и
снисхождения не желает.  Он действительно молчал и не ответил ни на один
вопрос, даже  на вопрос штатского: нет  ли  жалоб на  дурное  обращение?
Кончилось  тем,  что  бригадир посмотрел  на  штатского  и вопросительно
хмыкнул.  Штатский кивнул  и  сказал:  "Да, ко  мне". Он  казался  очень
довольным.
     Потом бригадир  перебрал  оставшиеся  бумаги  и сказал:  "Пойдемте,
господа, поедим. Невозможно..." Суд удалился, а Максиму и Панди разреши-
ли стоять вольно. Когда ротмистр тоже вышел, Панди сказал:
     -- Видал гадов? Хуже змей, ей-богу. Главное ведь что? Не боли у них
голова, ну как бы ты узнал, что они  выродки?  Подумать страшно, что  бы
тогда было...
     Максим промолчал. Говорить ему не хотелось. Картина мира, еще сутки
назад казавшаяся такой логичной и отчетливой, сейчас размылась, потеряла
очертания.  Впрочем, Панди не  нуждался в  репликах.  Снявши,  чтобы  не
запачкать, перчатки, он  извлек  из  кармана  кулек с леденцами, угостил
Максима и принялся рассказывать, как он  не терпит этот пост. Во-первых,
страшно было заразиться от  выродков. Во-вторых, некоторые из них, вроде
этого, однорукого, вели себя ну до того  нагло, что сил нет как хотелось
дать по  шее. Один раз он вот так терпел-терпел, а потом и дал -- чуть в
кандидаты не разжаловали. Спасибо ротмистру, отстоял. Засадил только  на
двадцать суток и еще сорок суток без увольнения...
     Максим сосал леденец, слушал вполуха и молчал. Ненависть, думал он.
Те ненавидят этих,  эти ненавидят тех.  За что?..  Самое  отвратительное
государство...  Почему? Откуда он это взял?.. Растлили народ... Как? Что
это может значить?.. И этот штатский... Не может быть, чтобы  он намекал
на пытки. Это же было давно, в  средние века... Впрочем... фашизм... Да,
помнится,  не только  в средние. Может быть, это фашистское государство?
Массаракш, что такое фашизм? Агрессия, расовая теория...  Гилтер... нет,
Гилмер... Да-да -- теория расового превосходства, массовые  уничтожения,
геноцид, захват мира... ложь, возведенная в  принцип  политики, государ-
ственная ложь -- это я хорошо помню, это  меня больше всего поразило. Но
по-моему, здесь  этого нет. Гай -- фашист? И  Рада? Нет, здесь другое --
последствия  войны,  явная  жестокость  нравов  как  следствие  тяжелого
положения. Большинство стремится подавить оппозицию  меньшинства. Смерт-
ная казнь, каторга... Для меня это отвратительно, но как же иначе?.. А в
чем, собственно, оппозиция? Да, они ненавидят существующий строй. Но что
они делают  конкретно?  Ни  слова  об этом не было  сказано.  Странно...
Словно судьи заранее сговорились с  обвиняемыми,  и обвиняемые ничего не
имеют  против...  А  что же,  очень  даже похоже.  Обвиняемые  стремятся
разрушить систему противобаллистической защиты,  судьям об  этом  хорошо
известно,  и  обвиняемые знают, что судьям об этом хорошо  известно, все
остаются  при  своих убеждениях, говорить  не  о чем, и остается  только
оформить сложившиеся отношения официально. Одного уничтожить, другого --
на  "воспитание",  третьего...  третьего  зачем-то  берет  к  себе  этот
штатский...  Теперь  хорошо  бы  понять,  какая  существует связь  между
больной головой и пристрастием к оппозиции. Почему систему ПБЗ стремятся
разрушить только выродки? И при этом даже не все выродки?
     -- Господин Панди, -- сказал он, -- а  хонтийцы -- они все выродки,
вы не слыхали?
     Панди глубоко задумался.
     -- Как  тебе... понимаешь...  --  произнес, наконец,  он.  --  Мы в
основном насчет внутренних дел,  насчет выродков,  как  городских, так и
диких, которые на Юге. А что там в  Хонти или, скажем, еще где -- этому,
наверно,  армейцев обучают.  Главное,  что ты должен  знать, -- это  что
хонтийцы есть злейшие внешние враги нашего государства. До войны они нам
подчинялись, а теперь злобно мстят... А выродки -- внутренние враги. Вот
и все. Понял?
     -- Более или менее, -- сказал Максим, и Панди сейчас  же затеял ему
выговор: в Гвардии так  не отвечают, в Гвардии отвечают "так  точно" или
"никак нет", а "более или менее" есть выражение штатское, это капраловой
сестренке можешь так отвечать, а здесь служба, здесь так нельзя...
     Вероятно, он долго еще разглагольствовал бы, тема была благодарная,
близкая его сердцу, и  слушатель был  внимательный, почтительный, но тут
вернулись  господа  офицеры.  Панди  замолчал  на  полуслове,  прошептал
"смирно"  и, совершив  необходимые  эволюции  между  столом  и  железной
табуреткой, застыл. Максим тоже застыл.
     Господа офицеры были в прекрасном настроении. Ротмистр  Чачу громко
и с пренебрежительным видом рассказывал, как в восемьдесят четвертом они
лепили сырое тесто  прямо на раскаленную  броню и  пальчики  облизывали.
Бригадир и штатский возражали, что гвардейский дух -- гвардейским духом,
но  гвардейская кухня должна быть на высоте, и чем меньше консервов, тем
лучше. Адъютант,  полузакрыв глаза,  вдруг принялся цитировать  наизусть
какую-то поваренную книгу, и все замолчали и довольно  долго слушали его
со странным умилением на  лицах.  Потом  адъютант захлебнулся слюнкой  и
закашлялся, а бригадир, вздохнув, сказал:
     -- Да, господа... Но надо, однако, кончать.
     Адъютант, все  еще  кашляя, раскрыл  папку,  покопался в  бумагах и
произнес сдавленным голосом:
     -- Орди Тадер.
     И вошла женщина, такая же белая и  почти  прозрачная, как  и вчера,
словно  она все  еще была в  обмороке, но, когда  Панди, по обыкновению,
протянул руку, чтобы взять ее за локоть и усадить, она  резко  отстрани-
лась как от гадины, и Максиму почудилось, что  она сейчас ударит. Она не
ударила, у нее  были скованы руки,  она только отчетливо произнесла: "Не
тронь, холуй!", обошла Панди и села на табурет.
     Бригадир  задал ей  обычные  вопросы.  Она  не  ответила.  Штатский
напомнил  ей о ребенке,  о муже, и ему она тоже не ответила. Она сидела,
выпрямившись, Максим не видел  ее лица, видел  только напряженную  худую
шею  под  растрепанными  светлыми  волосами.  Потом  она  вдруг  сказала
спокойным низким голосом:
     -- Вы  все  --  оболваненные болваны.  Убийцы.  Вы  все умрете. Ты,
бригадир,  я  тебя не знаю,  я  тебя вижу  в первый и последний  раз. Ты
умрешь  скверной смертью. Не от моей руки, к сожалению, но  очень, очень
скверной  смертью. И  ты, сволочь  из охранки. Двоих таких,  как  ты,  я
прикончила сама. Я бы сейчас убила тебя, я бы до тебя добралась, если бы
не  эти  холуи у меня за  спиной...  -- Она перевела  дыхание. --  И ты,
черномордый, пушечное мясо, палач, ты еще попадешься к нам в руки. Но ты
умрешь просто. Гэл промахнулся, но я знаю людей, которые не промахнутся.
Вы все здесь сдохнете еще задолго до того,  как мы сшибем ваши проклятые
башни, и это хорошо, я молю бога, чтобы вы не пережили своих башен, а то
ведь вы поумнеете, и тем, кто будет после, будет жалко убивать вас.
     Они не перебивали ее, они внимательно слушали. Можно было подумать,
что  они готовы слушать ее  часами,  а  она вдруг поднялась и шагнула  к
столу, но Панди  поймал ее за плечо и бросил  обратно  на табурет. Тогда
она плюнула изо  всех сил, но  плевок не долетел  до стола, и  она вдруг
обмякла и заплакала. Некоторое время они смотрели, как она плачет. Потом
бригадир встал и приговорил  ее к уничтожению в сорок  восемь  часов,  и
Панди взял  ее  за локоть и  вышвырнул за дверь, а штатский сильно потер
руки,  улыбнулся и сказал  бригадиру: "Это удача. Отличное прикрытие". А
бригадир  ответил ему: "Благодари  ротмистра".  А  ротмистр Чачу  сказал
только: "Языки", и все замолчали.
     Потом  адъютант  вызвал  Мемо  Грамену,  и  с  этим  совсем  уж  не
церемонились. Это был  человек, который стрелял в  коридоре. С  ним было
все ясно: при аресте он оказал вооруженное  сопротивление, и ему даже не
задавали вопросов.  Он сидел на табурете,  грузный, сгорбленный,  и пока
бригадир  зачитывал  ему  смертный  приговор,  он  равнодушно  глядел  в
потолок,  нянча  левой  рукой  правую,  вывихнутые  пальцы  которой были
обмотаны тряпкой.  Максиму почудилось в нем какое-то противоестественное
спокойствие,  какая-то  деловитая  уверенность,  холодное  равнодушие  к
происходящему, но он не сумел разобраться в своих ощущениях...
     Грамену не  успели  еще  вывести,  а  адъютант  уже  с  облегчением
складывал бумаги в папку, бригадир затеял со штатским разговор о порядке
чинопроизводства, а ротмистр  Чачу подошел  к Панди и Максиму и приказал
им идти. В его прозрачных глазах Максим ясно увидел издевку и угрозу, но
не  захотел думать  об  этом.  С  каким-то  отчужденным  любопытством  и
сочувствием он думал о  том  человеке, которому предстоит убить женщину.
Это  было чудовищно,  это  было  невозможно,  но кому-то  предстояло это
сделать в ближайшие сорок восемь часов.  
                Читать   дальше   ...    

  Источник :   https://online-knigi.com/page/212719?page=4       www.rusf.ru/abs/ -- Страница братьев Стругацких

          bvi@rusf.ru
       stodger@newmail.ru


    Обитаемый остров. Стругацкие. 001

 Обитаемый остров. Стругацкие. 002 

 Обитаемый остров. Стругацкие. 003

Обитаемый остров. Стругацкие. 004

Обитаемый остров. Стругацкие. 005

Обитаемый остров. Стругацкие. 006 

Обитаемый остров. Стругацкие. 007 

Обитаемый остров. Стругацкие. 008 

Обитаемый остров. Стругацкие. 009 

Обитаемый остров. Стругацкие. 010 

Обитаемый остров. Стругацкие. 011 

Обитаемый остров. Стругацкие. 012 

Обитаемый остров. Стругацкие. 013 

Обитаемый остров. Стругацкие. 014

 Обитаемый остров. Стругацкие. 015

Обитаемый остров. Стругацкие. 016

 Обитаемый остров. Стругацкие. 017

Обитаемый остров. Стругацкие. 018 

Обитаемый остров. Стругацкие. 019

Обитаемый остров. Стругацкие. 020 

Обитаемый остров. Стругацкие. 021

 Обитаемый остров. Стругацкие. 022 

Обитаемый остров. Стругацкие. 023

Обитаемый остров. Стругацкие. 024 

 Обитаемый остров. Стругацкие. 025 

Заметка Бориса Стругацкого об опасности... 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Сейчас больше нет некоммунистов. Все десять миллиардов — коммунисты… Но у них уже другие цели. Прежняя цель коммуниста — изобилие и душевная и физическая красота — перестала быть целью. Теперь это реальность.

 

***

***

 

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 243 | Добавил: iwanserencky | Теги: литература, Аркадий Стругацкий, фантасты, Стругацкие, Борис Стругацкий о..., Борис Стругацкий, текст, Обитаемый остров, слово, фантастика, проза, фантаст, Мир Полудня, писатели | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: