Зелёный Змий. Джек Лондон. 04 - 7 Января 2026

Главная » » Зелёный Змий. Джек Лондон. 04

13:30

Зелёный Змий. Джек Лондон. 04

***

Джутовая фабрика не сдержала своего обещания относительно повышения
моей платы до доллара с четвертью в день, и я, свободный молодой американец,
предки которого дрались во всех войнах, начиная с первых дореволюционных
войн с индейцами, доказал свободу договорного права тем, что бросил свою
службу.
Я все еще придерживался твердого решения остепениться и стал искать
места. Было ясно, что неквалифицированная работа плохо оплачивалась; мне
надо было выучиться ремеслу, и я остановился на электротехнике. Потребность
в электриках постоянно возрастала. Но каким образом сделаться монтером? У
меня не было денег на плату за учение ни в техническом училище, ни в
университете; кроме того,я был невысокого мнения об учебных заведениях. Я
был человеком практики, живущим в практическом мире. Кроме того, я еще верил
в старые мифы, составлявшие достояние каждого молодого американца.
Мальчик, работавший на канале, мог сделаться президентом. Каждый
мальчик, поступавший в какую угодно фирму, мог путем экономии, энергии и
трезвости выучиться своему делу и подниматься все выше и выше по ступеням
службы, пока не достигал положения младшего компаньона владельца. Он,
конечно, со временем становился и главным владельцем. Весьма часто (если
верить мифу) мальчик этот благодаря своему хорошему поведению и прилежанию
женился на дочери своего хозяина. Я совсем утвердился в подобных верованиях
относительно хозяйских дочерей и был убежден, что и я непременно женюсь на
дочери своего хозяина. В этом не могло быть никаких сомнений; все мальчики в
мифах непременно женились на них, лишь только они достаточно подрастали.
Ввиду всего этого я навеки простился с жизнью искателя приключений и
направился в главное управление одной из наших оклендских электрических
трамвайных сетей. Я пошел к главному заведующему в частный кабинет,
великолепие которого ошеломило меня. Но я говорил без всякого страха. Я
сказал ему, что хочу быть монтером, что я работы не боюсь и что он только
должен взглянуть на меня, и он увидит, как я крепок и силен. Я сказал, что я
хочу начать с самого начала и понемногу продвинуться вперед, посвящая свою
жизнь одному лишь этому занятию и этой службе.
Заведующий приятно улыбался, слушая меня. Он заявил мне, что я сделан
из материала, гарантировавшего мне успех, и что он считает необходимым
поддерживать американскую молодежь, желающую выдвинуться. Предприниматели
всегда ищут молодцов вроде меня, но, увы, они слишком редко встречают их.
Мои стремления прекрасны и вполне достойны, и он сделает все возможное для
того, чтобы дать мне случай выдвинуться. (Мое сердце билось от волнения, и я
думал: неужели я действительно женюсь на его дочери?)
- Прежде чем перейти на самую линию, где вы выучитесь более сложной
работе,- продолжал он,- вам придется, конечно, поработать в парке с
рабочими, устанавливающими и ремонтирующими вагоны (к этому времени я совсем
убедился насчет его дочери и думал о том, много ли у него паев в деле).
Однако,- сказал он,- вы сами поймете, что вы не можете сразу стать
помощником парковых монтеров. До того следует еще поработать, начиная с
самых первых должностей. Вы сначала будете мести полы, мыть окна и вообще
чистить помещения в парке. Если работой вашей останутся довольны, то вы
перейдете в помощники парковых монтеров.
Я не видел ничего общего между подметанием полов, чисткой помещения и
подготовлением к карьере электротехника; но я помнил, что в
высоконравственных книжках мальчики начинали учение с самых низших
должностей и прилежностью достигали самых высших.
- Когда мне начинать работу? - спросил я, нетерпеливо стремясь к этой
ослепительной карьере.
- Постойте,- сказал заведующий,- мы ведь с вами согласились, что вы
начнете с низших должностей. Вы не можете немедленно поступить в парк на
какую бы то ни было должность. Перед тем вы должны побывать смазчиком в
машинном отделении.
Я почувствовал легкое разочарование, и мне показалось, что расстояние
между мною и его дочерью как бы увеличилось. Однако я вновь подбодрился,
подумав, что со знанием паровых машин я буду лучшим электротехником. Я был
уверен, что в качестве смазчика в огромном машинном отделении я успею
выучиться многому. Будущая карьера моя показалась мне опять
ослепительно-привлекательной.
- Когда мне приходить на работу? - спросил я с благодарностью.
- Но ведь вы не можете надеяться немедленно попасть в машинное
отделение,- сказал заведующий.- Тут нужна подготовка, и следует сначала
пройти через кочегарку. Я вижу, что вы отлично понимаете меня. Вы увидите,
что подвозка угля уже сама по себе научное занятие. Знаете ли, что мы
взвешиваем каждый фунт сжигаемого у нас угля? Мы таким образом узнаем
ценность покупаемого угля. Мы досконально, до последнего цента, знаем цену
каждой статьи нашего производства. Мы узнаем, какие кочегары менее экономны
и по глупости или равнодушию получают мало жара из сжигаемого ими топлива.-
Заведующий опять приятно улыбнулся.- Вы видите, как важно все, что касается
как будто бы незначительного вопроса об угле; чем больше вы о нем узнаете,
тем лучшим вы сделаетесь работником, ценным для нас и с выгодой для самого
себя. Ну, что же? Готовы ли вы приняться за работу?
- Чем раньше, тем лучше! - отважно ответил я.
- Прекрасно,- сказал он.- Приходите завтра в семь часов.
Мне объяснили, в чем будут состоять мои обязанности. Условия моей
службы были следующие: десятичасовой рабочий день ежедневно, включая
воскресенье и праздники, с одним свободным днем ежемесячно, с платой в
тридцать долларов в месяц. Привлекательного в этом ничего не было. Уже много
лет назад я зарабатывал пo доллару в день на жестяной фабрике, но я утешил
себя мыслью, что не могу заработать больше, потому что я остался
неквалифицированным рабочим. Теперь же все станет другим; я начинал учиться
ремеслу с целью сделать карьеру, нажить состояние и добиться руки дочери
заведующего.
Я начал с самого начала. Я подвозил уголь кочегарам, бросавшим его
лопатами в топки, где энергия горючего претворялась в пар, который в
машинном отделении перерождался в электричество. Я находил, что подвоз угля
должен считаться началом всего этого, то есть, конечно, если заведующему не
придет в волову неожиданная фантазия отослать меня в угольные копи, откуда
доставлялся уголь, чтобы я получил еще более основательное понятие о
происхождении электричества, двигавшего трамваи.
Это был ужасный труд! Я, давно работавший наравне со взрослыми
мужчинами, узнал, что я и понятия не имел о настоящем труде. Десятичасовой
день! При этом я подвозил уголь в дневные и ночные смены и никогда не
оканчивал работы до восьми часов вечера. В общем, я работал от двенадцати до
тринадцати часов в день, не получая сверхурочных, как на жестяной фабрике.
Я делал работу двух людей. До моего поступления один взрослый и
здоровый рабочий работал в дневную, а второй такой же работал в ночную
смену. Они получали по сорок долларов в месяц. Заведующий, ища возможность
сэкономить на составе рабочих, убедил меня взять на себя работу этих двух
рабочих за тридцать долларов в месяц. Я думал, что он хотел сделать из меня
электротехника; на самом же деле он просто сэкономил пятьдесят долларов в
месяц в пользу компании.
Я не знал, что из-за меня двое людей лишились места; никто не говорил
мне этого. Заведующий даже предупредил других, чтобы мне ничего не говорили.
Помню, с какой отвагой я начал работу в первый день! Я работал с высшим
напряжением, наполняя железную тачку углем, подвозя ее к весам, взвешивая и
отвозя дальше в кочегарку, где я сбрасывал груз на металлический пол перед
топками.
Да, я работал! Я работал больше двух мужчин, потерявших из-за меня
место. Они просто подвозили уголь и скидывали его перед топками. Я делал то
же самое в дневную очередь, но в ночную мне приходилось убирать уголь в кучу
к стене кочегарки; последняя была невелика; она была первоначально
рассчитана только на ночную топку, так что мне приходилось высоко складывать
ночной уголь, делая ему подпорки из толстых досок. Когда куча делалась
высокой, то мне приходилось вторично пускать в ход лопату, подбрасывая уголь
на самый верх.
В половине восьмого вечера я, изголодавшийся и еле державшийся на
ногах, вымылся, сменил платье и потащился к трамваю. Квартира моя находилась
в трех верстах от парка, и я получил карточку на проезд в вагонах с тем
условием, что я буду садиться только в случае, когда не будет платных
пассажиров без места. Я в изнеможении опустился на угловое наружное место,
надеясь, что оно останется за мною, но вагон стал наполняться; на полдороге
вошла женщина, и все места оказались занятыми. Я хотел встать и, к удивлению
своему, почувствовал, что не могу. Мое утомленное тело окоченело на ветру. Я
всю остальную часть дороги с трудом приводил в движение наболевшие мускулы и
суставы и наконец вовремя добрался до стоячего положения на нижней ступени
вагона. Когда же трамвай остановился у моего угла, то я почти свалился с
ног, слезая со ступеньки.
Я проковылял до дому и, хромая, вошел в кухню. Пока мать моя готовила
ужин, я набросился на хлеб с маслом; однако аппетит мой еще не был утолен, и
бифштекс не успел зажариться, как я уже крепко заснул. Мать напрасно трясла
меня, пытаясь довести до достаточной степени сознания, чтобы я мог съесть
свой ужин. Не успев в этом, она с помощью отца довела меня до моей комнаты,
где я свалился на кровать и уснул мертвым сном. Когда меня утром разбудили,
это было ужасное мучение. Все тело болело, и, что хуже всего, кисти опухали.
Я возместил утерянный ужин огромным завтраком; когда же я, ковыляя, бежал к
своему трамваю, то нес с собой обед вдвое больше вчерашнего.
Пусть любой восемнадцатилетний юноша попытается выработать больше двух
взрослых рабочих, и он поймет, что значит работа! Я съел последний кусочек
моего громадного обеда далеко еще до полудня. Но я твердо решил показать,
что может сделать энергичный молодой человек, намеревающийся подняться на
верхи своей профессии.
Труднее всего было, что мои кисти все продолжали опухать и мешали мне.
Я думаю, что многие знают, как больно ступать на вывихнутую щиколотку. Так
вообразите же себе боль, вызванную накладыванием угля лопатой и толканием
нагруженной тачки двумя вывихнутыми руками!
Это была страшная работа. Часто, когда никто не видел меня, я садился
на пол и плакал от ярости, обиды, истощения и отчаяния. Второй день был
самым тяжелым, и я вынес уголь и убрал последнюю партию в конце
тринадцатичасового рабочего дня только благодаря дневному кочегару,
обвязавшему мне кисти рук широкими кожаными ремнями. Они укрепляли и
поддерживали кисти, а вместе с тем и задерживали возрастающую опухоль.
Вот при каких условиях я продолжал учиться быть электротехником! По
вечерам я с трудом ковылял к дому, засыпал, не успев поужинать, затем меня
раздевали и укладывали в постель. Утро за утром я ковылял на работу, унося с
собою все большие обеды.
Я уже не читал книг, взятых в библиотеке, и не ухаживал за девушками. Я
вел жизнь настоящего животного: я работал, ел и спал, а ум мой
бездействовал. Это был какой-то кошмар. Я работал ежедневно, не исключая и
воскресенья, и я нетерпеливо ждал единственного праздничного дня в конце
месяца, решив провести его в постели и хорошенько выспаться.
Страннее всего то, что я ни разу не выпил вина и не вспомнил о нем.
Однако мне было известно, что люди, делающие чрезмерную работу, почти
неизменно пьют. Я видел это и сам в прошлом делал то же самое. Но организм
мой определенно не требовал алкоголя, и я не подумал искать в нем
облегчения. Это было тогда, но позднейшая многолетняя привычка к обществу
Зеленого Змия постепенно пробудила во мне влечение к алкоголю.
Я заметил, что дневной кочегар часто упорно и странно смотрит на меня.
Наконец он заговорил; он начал с того, что взял с меня клятву не выдавать
его. Заведующий ему велел ничего не говорить мне, и он рисковал потерять
свое место. Он рассказал о дневном грузчике и о ночном, и об их жалованьи. Я
узнал, что получал тридцать долларов за работу, за которую они получали по
сорок долларов каждый. Он просветил бы меня раньше, говорил кочегар, если бы
он не был уверен, что я не выдержу и уйду с места. Он говорил, что я зря
убиваю себя, сбивая цену рабочих рук и лишая двух людей работы.
Но так как я был молодой американец, притом еще самолюбивый, то я не
захотел немедленно бросить свое дело,- это было, конечно, глупо; но я решил
проработать достаточно времени, чтобы доказать заведующему, что я в
состоянии выдержать подобную работу, затем я уйду, и он поймет, какого
молодца он упустил.
Согласно с этим я твердо (и глупо) продолжал работать, пока в шесть
часов вечера не убрал последний кусок ночного угля. Тогда я бросил место,
где я должен был научиться электротехнике, делая работу двух взрослых людей
за плату мальчика, пошел домой и проспал двенадцать часов.
К счастью, я не успел за время работы сильно повредить своему здоровью.
Но чрезмерная работа отвратила меня от какого бы то ни было труда. Мне было
безразлично, получу ли я когда-нибудь постоянное место и выучусь ли
какому-нибудь ремеслу. И я пустился вновь по стезе приключений, бродяжничая
и пробираясь зайцем по железнодорожным путям.

XXI

И вот, лишь только я вновь вышел на путь приключений, как немедленно
встретился лицом к лицу с Зеленым Змием. Я жил среди совсем чужих людей, и
совместная выпивка знакомила нас и открывала возможность самых различных
приключений. Так было даже в штатах, где продажа вина была запрещена.
Например, в Айове в 1894 году я бродил по главной улице города Де-Муана и
получал приглашения от совсем посторонних людей зайти в разные незаконные
притоны; мне помнится, что я пил в парикмахерских, в мастерских и магазинах
мебели.
Не желая пить, я все же пил с окружающими. Я водил компанию с самыми
оригинальными субъектами, а таковые и напивались больше всех. Это были самые
лучшие товарищи. Быть может, именно излишек темперамента заставил их
отвернуться от всего обычного и надоевшего и обратиться к помощи лживых и
фантастических грез Зеленого Змия.
Во время бродяжничества по Соединенным Штатам я составил себе новые
убеждения. В качестве бродяги я находился за кулисами общества, даже в
подвалах его. Я имел возможность наблюдать за машинами, двигающими им; я
видел движение колес социальной машины и узнал, что труд рабочего не стоял
на той высоте о которой говорили учителя, проповедники и политики.
Я решил, что обойдусь без ремесла и без пресловутой дочери заведующего;
я также отверг всякое преступное занятие, так как находил, что это еще
невыгоднее, чем быть рабочим.
Я вернулся в Калифорнию с твердым намерением развивать свои умственные
способности. Для этого надо было поступить в школу. Я давно прошел через
школу первой ступени и потому поступил в оклендскую среднюю школу. Кроме
того, чтобы иметь возможность платить за учение, я поступил в привратники.
Сестра помогала мне; я не брезговал и другой работой, например косил
чью-нибудь лужайку, выбивал ковры. Я работал для того, чтобы отделаться от
работы; я старался изо всех сил ради осуществления этого парадокса.
Я совсем забыл о любви, а с нею вместе и Хейди, и Луи Шаттока, и
вечерние прогулки. Я был слишком занят: вступил в общество дебатов Генри
Клея и был принят в домах некоторых членов его, где познакомился с девицами
в длинных платьях. Я принимал участие в маленьких домашних клубах, на
заседаниях которых обсуждались поэзия, искусство и тонкости грамматики. Я
стал членом местного социалистического союза; мы там учились, ораторствовали
о политической экономив философии и политике. Я поглощал огромное количество
книг.
В продолжение полутора лет я ни разу ничего не пил и совсем забыл о
вине. Мне недоставало на это ни времени, ни желания. Моя работа привратника,
учебные занятия и безгрешные развлечения вроде шахмат не оставляли мне
свободной минуты. Я открывал новый мир с таким страстным интересом, что
старый мир Зеленого Змия потерял всякую привлекательность для меня.
Впрочем, раз я зашел в питейный дом. Я сходил повидать Джонни
Хайнхольда в его "Последнем Шансе", с тем чтобы занять у него денег. Нельзя
не отметить одной положительной черты Зеленого Змия: владельцы баров, как
правило, щедрее на помощь своему ближнему, чем деловые люди. Мне до зарезу
нужны были десять долларов, и не к кому было обратиться за ними. Я вспомнил
Джонни Хайнхольда; я уже несколько лет не был в его баре и не тратил у него
ни одного цента.
Придя к нему с просьбой, я даже ничего не выпил. Несмотря на то, Джонни
Хайнхольд немедленно дал мне десять долларов, без залога и без процентов.
Я пишу это не ради восхваления владельцев питейных домов, а для того,
чтобы показать всю силу и могущество Зеленого Змия и чтобы описать один из
миллионов способов сближения человека с ним, пока в конце концов он уже не
может обходиться без него.

XXII

Надо было положить три года на учение в средней школе. Проучившись год,
я решил идти кратчайшим путем. Я занял денег и поступил в подготовительное
училище. Мне обещали по истечении четырех месяцев достаточно подготовить
меня для поступления в университет.
Как я зубрил! Мне надо было вызубрить за четыре месяца то, что
полагалось выучить за два года. Я зубрил пять недель подряд, пока
одновременное зубрение квадратных уравнений и химических формул не замучило
меня. В это время директор училища отозвал меня в сторону и сказал, что он
очень сожалеет, но принужден отдать мне мои деньги и просить меня оставить
училище.
Дело было не в моих способностях к учению, и он знал, о если доведет
меня до университета, то и там я буду на хорошем счету. Неприятно было то,
что обо мне много болтали. Как! Сделать работу двух лет в четыре месяца! Это
было бы настоящим скандалом, а университеты и так становились все строже и
строже в отношении подготовительных училищ. Он не смел допустить такого
скандала, и я должен был уйти.
Я ушел, вернул взятые в долг деньги, стиснул зубы и принялся зубрить
без посторонней помощи. Оставалось еще три месяца до начала приемных
экзаменов в университет. Без лабораторий, без репетиторов, сидя у себя в
спальне, я решил проделать в три месяца двухлетнюю работу.
Я занимался по девятнадцать часов в день в продолжение трех месяцев,
лишь изредка отдыхая. Тело и мозг утомились, но я не отставал; глаза ослабли
и подергивались, но не отказывались служить мне. Быть может, к концу моих
занятий я был немного не в своем уме; я знаю, что в то время я был убежден,
что открыл формулу квадратуры круга, но отложил разрабатывание ее до
окончания экзаменов. Тогда они все увидят!
Наступили дни экзаменов; я почти совсем не спал, посвящая все свободные
минуты зубрежке и перечитыванию. После же последнего экзамена я ощутил
огромное утомление мозга. Самый вид книг был мне противен; мне не хотелось
ни думать, ни даже встречаться с людьми, привыкшими думать.
Состояние это могло поддаться лишь одному способу лечения, и я сам
прописал его себе: я вышел на путь приключений, даже не дождавшись сообщения
о результате экзаменов. Я нанял парусную лодку, положил в нее сверток одеял
и холодной провизии, ранним утром отплыл вместе с отступающим отливом из
устья реки Окленд и поплыл по заливу, подгоняемый свежим ветром.
Тут произошло событие, всю важность которого я понял лишь много времени
спустя. Я не намеревался останавливаться в Венеции; новый прилив
благоприятствовал мне, дул сильный ветер, и плавание было прекрасное, совсем
по вкусу моряка. А все же, лишь только я увидел рыбачьи ковчеги,
сгрудившиеся около набережной, я без малейшего колебания немедленно оставил
румпель, спустил шкот и направился к берегу. Одновременно в глубине моего
переутомленного мозга отчетливо выступило желание: я хотел напиться пьяным.
Требование было решительное и вполне определенное. Мой переутомленный
мозг больше всего на свете стремился забыть свою усталость известным ему
путем. Впервые за всю мою жизнь я сознательно и предумышленно захотел
напиться; это было новое и совсем особое проявление власти Зеленого Змия.
Тело мое не стремилось к алкоголю, я ощущал лишь умственную жажду его.
Переутомленное сознание жаждало забыться.
Так следует обратить внимание на факт, что, если бы я не пил в прошлом,
то теперь, несмотря на переутомление умственных способностей, мне не могло
бы прийти в голову желание напиться. Начав с физического отвращения к
алкоголю и затем в течение нескольких лет напиваясь лишь для поддержания
товарищеских отношений и потому, что алкоголь встречался всюду на пути
приключений, теперь я уже дошел до стадии, когда сознание мое требовало не
только вина, но и опьянения. Если бы не прежняя привычка к алкоголю, то я
проплыл бы мимо Билль Хеда в залив Суйсон и забыл бы усталость своего мозга;
он бы освежился и отдохнул сам собой.
Я подошел к берегу, привязал лодку и торопливо пошел к домикам. Чарли
Ле-Грант упал ко мне на шею; жена его Лиззи прижала меня к широкой груди.
Меня окружили, обнимая меня, Билли Мерфи, Джо Ллойд и прочие остатки старой
гвардии. Чарли схватил жестянку и побежал за пивом через железнодорожную
линию в питейный дом Иоргенсона. Я хотел выпить виски и крикнул ему вслед,
чтобы он принес бутылку.
Много раз пропутешествовала бутылка эта взад и вперед через рельсы!
Собиралось все больше и больше старых друзей прежних времен; это были рыбаки
- греки, русские, французы. Все угощали друг друга по очереди. Они приходили
и уходили, но я оставался и пил со всеми. Я наливался и напивался, глотал
жидкости и радовался, чувствуя, как воспламеняется мой мозг.
Явился Улитка, компаньон Нельсона, такой же красивый, как и прежде, но
еще более отчаянный, почти безумный, сжигавший себя спиртом. Он только что
поссорился с компаньоном своим на шлюпе "Газели"; они в драке пустили в ход
ножи; теперь же он разжигал свою ярость вином. Глотая виски, мы вспоминали о
Нельсоне и о том, что он именно здесь, в Венеции, лежит на широкой спине
своей в последнем сне; мы оплакивали его память, вспоминая одни лишь хорошие
черты его, и еще раз послали бутылку за виски и выпили ее всю.
Они удерживали меня, но я видел сквозь открытую дверь волны, вздымаемые
ветром, и уши мои были полны ревом его. Я позабыл, что зарывался в книги по
девятнадцать часов в день в продолжение трех долгих месяцев, наблюдая за
тем, как Чарли Ле-Грант перенес мой багаж в большую колумбийскую рыбачью
лодку. Он прибавил еще угля и переносный очаг рыбака, кофейник и сковороду,
кофе и мясо и только что выловленного черного окуня.
Они под руки повели меня по расшатанной верфи до самой лодки, сами
подтянули реи и шпринты, так что парус напрягся, как доска; некоторые из них
боялись натягивать шпринты, но я настоял на этом, а Чарли относился к моему
желанию совсем спокойно. Он хорошо знал, что я чуть ли не спящий смогу
управлять парусной лодкой. Они отвязали канат; я поднял румпель, с
кружащейся головой удержал лодку и, установив курс ее, замахал друзьям на
прощанье.
Течение повернулось назад, и сильный отлив, идущий навстречу яростному
ветру, произвел большое волнение. Залив Суйсона был весь белый от пены; но
лодка, приспособленная для ловли лососей, хорошо плавает, и я умел управлять
ею. Я погнал ее сквозь волны и поперек их бессвязно разговаривал сам с собою
и вслух выражая свое презрение ко всем книгам и школам. Высокие волны
заливали лодку приблизительно на фут, поплескивая вокруг моих ног, но я
смеялся над ними и распевал о своем презрении к ветру и к воде. Я чувствовал
себя властителем жизни, сдерживающим разнузданные стихии, и Зеленый Змий
несся вместе со мною по водам. Наряду с диссертациями о математике и
философии и всякими цитатами я вспоминал и распевал старые песни, выученные
в те дни, когда я бросил жестяную фабрику и пошел на устричные лодки с целью
сделаться пиратом.
Уже при солнечном заходе, дойдя до места, где реки Сакраменто и
Сан-Иоахим соединяют свои мутные волны, я пошел по Нью-йоркскому каналу,
легко пролетая по гладкой, окруженной землею воде мимо Блэк-Даймонди, вошел
в Сан-Иоахим и доплыл до Антиоха; тут я слегка отрезвился и приятно
проголодался. Я подошел к борту большого шлюпа с грузом картофеля. На нем
оказались старые друзья, поджарившие мне моего окуня на оливковом масле.
Кроме того, у них было большое блюдо тушеной рыбы с превкусным чесноком и
поджаристый итальянский хлеб без масла;все это запивалось большими кружками
густого и крепкого красного вина.
Лодка моя совсем промокла, но меня ожидали сухие одеяла и теплая койка
в уютной каюте шлюпа. Мы лежали, курили и болтали о старом времени, а
наверху ветер свистел в снастях и напряженные гардели хлопали о мачту.

XXIII

Я крейсировал в своей рыбачьей лодке целую неделю, а затем вернулся
поступать в университет. Я больше не пил после первого дня моей поездки. Я
перестал ощущать влечение к вину; усталый мозг мой отдохнул. Не скажу, чтобы
совесть беспокоила меня; я не жалел о первом дне моего плавания,
ознаменовавшемся оргией в Венеции, и не раскаивался в нем; я просто позабыл
об этом и с удовольствием вернулся к книжным занятиям.
Долгие годы прошли, прежде чем я понял всю важность этого дня. Тогда же
я думал о нем, как о веселом времяпрепровождении. Позднее, узнав всю тягость
умственной усталости, я вспомнил и понял жажду успокоения, приносимого
алкоголем.
Я окончил первое полугодие в университете и начал второе в январе 1897
года. Но я был принужден покинуть университет из-за отсутствия средств и
убеждения, что он не дает мне всего, чего я ждал от него в тот короткий
срок, который я мог ему предоставить. Я не испытывал особого разочарования.
Я учился в течение двух лет и прочел огромное количество книг, это было
гораздо важнее. Я основательно усвоил правила грамматики; конечно, я все еще
делал некоторые ошибки, но уже не допускал слишком грубых.
Я решил немедленно избирать себе карьеру. Я чувствовал четыре разных
влечения: к музыке, к поэзии, к сочинению философских, экономических и
политических статей и, наконец (и менее всего), к беллетристике. Я
решительно устранил мысль о музыке, уселся у себя в комнате и принялся
одновременно заниматься тремя остальными предметами. О боги! Как я писал! Я
работал так усиленно, что рисковал заболеть и попасть в -дом умалишенных. Я
писал все, что только возможно: тяжеловесные опыты, короткие ученые и
социологические статьи, юмористические стихи, затем стихи всевозможных
сортов, начиная с триолетов и сонетов и кончая трагедиями в белых стихах и
тяжелейшими эпическими творениями, написанными в стиле Спенсера. Иногда я
беспрерывно писал несколько дней подряд по пятнадцать часов, не переставая,
и отказывался от еды, не желая отрываться от страстной работы.
Я ужасно утомился, однако ни разу не вспомнил о вине. Я жил слишком
чистой жизнью, чтобы нуждаться в "успокоительных" средствах. Я проводил все
время в созидательном раю. Кроме того, меня не тянуло к пьянству, потому что
я не потерял веры во многое, например в любовь людей друг к другу, в
обоюдную любовь мужчины и женщины, в отцовскую любовь, в справедливость, в
искусство - во всю массу дорогих иллюзий, поддерживающих жизнь во всем мире.
Однако ожидавшие издатели избрали благой путь и продолжали спокойно
ждать. Рукописи мои делали удивительные круговые путешествия между Тихим и
Атлантическим океанами. Я занимал небольшие суммы где попало и позволял
слабеющему старику отцу кормить меня своим небольшим заработком.
Однако мне скоро пришлось сдаться и вернуться к работе. И тут еще я не
почувствовал ни потребности в поддержке алкоголя, ни глубокого
разочарования. Случилась задержка в моей карьере, и больше ничего.

XXIV

Я работал при Бельмонтском училище в небольшой, но весьма
благоустроенной паровой прачечной. Я и еще другой человек вдвоем делали всю
работу, начиная от разборки белья и стирки его до глажения белых рубашек,
воротников, манжет и крахмаления нарядного белья профессорских жен. Мы
работали без устали, в особенности с наступлением лета, когда студенты
принялись носить белые штаны. Приходилось проводить ужасное количество
времени над глаженьем белых штанов, а их было такое множество! Мы неделями
потели за нескончаемой работой; много ночей провели мы с моим компаньоном,
трудясь над паровым котлом или гладильной доской.
Рабочие часы были длинные, и работа была тяжелая, несмотря на то, что
мы были мастера в искусстве сокращать излишний расход энергии. Я получал
тридцать долларов в месяц плюс содержание; это был шаг вперед в сравнении с
подвозкой угля и работой на жестяное фабрике. Содержание наше недорого
обходилось нанимателям, так как мы ели на кухне. Для меня же экономия эта
равнялась двадцати долларам в месяц; я получал их благодаря увеличившейся
силе и ловкости своей и всему тому, что я выучил в книгах. Судя по степени
моего развития, я мог еще надеяться добиться до смерти своей места ночного
сторожа в семьдесят долларов или же места полицейского, получающего изрядное
жалованье в сто долларов с различными надбавками.
Мы с компаньоном так мало жалели себя за работой в продолжение недели,
что в субботу вечером мы уже никуда не годились. Я узнал прежнее знакомое
мне состояние рабочего скота. Книги стали недоступны для меня; я привез с
собою в прачечную целый чемодан книг, но читать их оказалось невозможным. Я
засыпал, едва начав читать, а если мне удавалось не заснуть на протяжении
нескольких страниц, то я затем уже не мог вспомнить их содержание. Я оставил
попытки заниматься трудными науками вроде юриспруденции, политической
экономии и биологии и принялся за более легкое чтение вроде истории. Но я и
тут засыпал. Я попробовал читать беллетристику - и неукоснительно засыпал.
Когда же я стал похрапывать над веселыми рассказами, то сдался и перестал
читать. За все время, проведенное мною в прачечной, я не прочитал ни одной
книги.
Когда же наступал субботний вечер и рабочая неделя была окончена до
понедельника, то я знал только одно желание помимо сна, и это было желание
поскорее напиться. Я во второй раз в моей жизни безошибочно услыхал призыв
Зеленого Змия. В первый раз он был вызван умственным переутомлением, теперь
же, наоборот, мозг мой пребывал в состоянии дремоты и совсем не работал. В
этом, оказалось, и была вся беда. Привыкший к яркому свету научного мира,
открытого ему книгами, мозг мой теперь страдал и тяготился бездеятельностью.
Несмотря на соблазн, я все-таки не напился, и главным образом потому,
что надо было пройти полторы мили до ближайшего питейного дома; кроме того,
голос Зеленого Змия звучал не достаточно громко в моих ушах. Если бы он был
громче, то я прошел бы и в десять раз дальше, чтобы добраться до вина. С
другой стороны, если бы бар был тут же за углом, то я обязательно напился
бы. Теперь же я проводил свой единственный свободный день, валяясь в тени и
читая воскресные газеты. Но и они утомляли меня.
Хотя я не поддался на зов Зеленого Змия, работая в прачечной, но
определенный результат был им все же достигнут. Я услыхал зов, почувствовал
жгучее желание и жаждал утоления его. Я был подготовлен к более сильным
желаниям позднейших лет.
В то время стремление к вину развивалось у меня исключительно в уме;
тело еще не требовало алкоголя; он продолжал вызывать в нем отвращение.
Как бы то ни было, уступал ли я желанию пить, как тогда, в Венеции, или
воздерживался, как в прачечной, но посеянное в моем мозгу желание алкоголя
неукоснительно продолжало укрепляться и возрастать.

XXV

После прачечной моя сестра с мужем снарядили меня в Клондайк. Ранней
осенью 1897 года там произошло открытие золотых приисков, и за ним
последовало массовое движение в страну золота. Мне был двадцать один год, и
физическое состояние мое было великолепное. Я помню, как я нес груз вместе с
индейцами, поднимая больше многих из них, во время двадцативосьмимильного
перехода через Чилкут от побережья Дайн до озера Линдермана.
Да, я послал к черту все карьеры и опять пошел по пути приключений в
поисках благоприятной фортуны. Разумеется, я не мог не повстречаться с
Зеленым Змием. Я опять жил с широкоплечими людьми, бродягами и искателями
приключений, не боявшимися голода, но не умевшими обходиться без виски.
На мое счастье, все три мои спутника не были пьяницами, и я напивался
до неприличия только изредка и с посторонними людьми. Целая кварта виски
находилась в моей дорожной аптечке, и я ни разу не вынимал из нее пробки
шесть месяцев, пока одному врачу не пришлось оперировать без анестезирующих
средств в отдаленном лагере. Врач с пациентом вдвоем распили мою бутылку, а
затем приступили к операции.
Возвратившись в Калифорнию через год и выздоравливая от цинги, я узнал
о смерти отца и о том, что я остался главой и единственным кормильцем семьи.
Если я скажу, что я был кочегаром на пароходе от Берингова моря до
Британской Колумбии и оттуда путешествовал пассажиром третьего класса до
Сан-Франциско, то будет ясно, что я ничего не привез с собою из Клондайка,
кроме цинги.
Времена были тяжелые; было очень трудно достать какую-нибудь работу.
Неквалифицированный рабочий первый страдает в безработицу; я же не знал
никаких ремесел, кроме ремесла матроса и прачки. Я не имел права уходить в
море, имел на плечах семью и не мог найти себе места в прачечной. Я вообще
никаких мест не нашел. Я записался в трех конторах для предложения труда и
сделал объявления в трех газетах. Я отыскал немногих знакомых, могущих
помочь мне найти работу, но они либо не входили в мое положение, либо не
были в состоянии помочь мне.
Положение становилось отчаянным. Я заложил часы, велосипед и
непромокаемую накидку, которой отец очень гордился и оставил мне. Это был
единственный предмет, полученный мною по завещанию; в свое время накидка эта
стоила пятнадцать долларов,теперь же мне выдали за нее два доллара.
Однако работы все не было, несмотря на то, что я был желательным
элементом на бирже труда. Мне было двадцать два года, я весил сто шестьдесят
пять фунтов без малейшего жира; последние следы цинги проходили благодаря
лечению, состоявшему в жевании сырого картофеля. Я все испробовал. Я пытался
сделаться моделью для студий, но оказалось, что было слишком много
безработных хорошо сложенных молодых людей. Я отвечал на объявления,
требующие компаньонов для больных стариков, и почти сделался
агентом-комиссионером фабрики швейных машин. Но бедный люд не покупает
швейных машин в тяжелые времена, так что я был принужден отказаться от этого
занятия.
Наряду с такими легкомысленными предприятиями я продолжал искать работу
в качестве грузчика, крючника и чернорабочего вообще. Но зима надвигалась, и
лишняя трудовая армия стала притекать в города. Кроме того, я не состоял
членом какого бы то ни было союза.
Я стал искать случайной работы: работал поденно, даже полдня, и брался
за все, что попадалось мне под руку. Я косил лужайки, подстригал изгороди,
выбивал ковры. Затем держал экзамен на звание почтальона и выдержал его
первым. Но, увы, свободных мест не было, и пришлось ждать.
Выполняя случайные работы, я решил заработать десять долларов, послав в
газету рассказ о путешествии моем вниз по Юкону, когда я за девятнадцать
дней проплыл тысячу девятьсот верст. Я понятия не имел об обычаях газет, но
твердо верил, что получу десять долларов за свою статью.
Но я не получил их. Главная газета Сан-Франциско, которой я послал
рассказ, не дала мне знать о получении рукописи, но и не отсылала ее назад.
Чем дольше газета задерживала ее, тем более я надеялся на то, что статья
будет принята.
Вот что забавно: иные родятся счастливчиками, другие волей-неволей
должны принимать свалившееся на них счастье. Меня же горькая нужда принудила
гоняться за фортуной. Я уже давно бросил всякую надежду на карьеру писателя
и написал статью исключительно желая заработать десять долларов. Дальше
этого намерения мои не шли. Деньги эти позволили бы мне существовать до
нахождения постоянного занятия.
Я занялся во время, свободное от поденной работы, писанием длинного
рассказа для журнала "Товарищ молодежи". Я написал и отщелкал его на машинке
в семь дней. Пожалуй, эта торопливость погубила его, так как его вернули
мне.
Путешествия моего рассказа туда-сюда заняли известное время, и я успел
испробовать перо в писании других рассказов. Я продал один из них журналу
"Оверландский ежемесячник" за пять долларов. "Черная кошка" дала мне сорок
долларов за другой. Затем "Оверландский ежемесячник" предложил мне семь с
половиной долларов за каждый мой рассказ, с обязательством уплачивать деньги
по выходе номера. Я выкупил велосипед, часы и непромокаемую накидку отца и
взял напрокат пишущую машинку. Кроме того, я уплатил по счетам разным
колониальным магазинам, дававшим мне небольшой кредит. Я помню, что был один
владелец магазина, португалец, никогда не дозволявший счету моему превышать
четырех долларов. Другой же, по имени Хопкинс, обязательно застревал на пяти
долларах.
В это время мне дали знать из почтамта об открывшемся месте. Соблазн
регулярного жалованья в шестьдесят пять долларов был очень велик. Я не знал,
что мне делать. Я пошел на приглашение в почтовую контору и искренно и
откровенно изложил почтмейстеру свое положение. Дела мои повернулись так,
что я мог надеяться хорошо заработать писанием. Шансы были хороши, но далеко
не верные, я просил его пропустить мою очередь, взять следующего человека по
списку и пригласить меня при открытии нового места.
Но он прервал меня словами:
- Значит, вы не хотите принять место.
- Хочу! - запротестовал я.- Если вы на этот раз пропустите мою очередь.
- Если место вам нужно, то вы займете его,- холодно сказал он.
На мое счастье, проклятое бессердечие его разозлило меня.
- Хорошо,- сказал я,- мне не нужно это место!