***

***

Джек Лондон.

Мудрость снежной тропы

     Ситка Чарли достиг  недостижимого.  Индейцев,  которые  не  хуже  его
владели бы мудростью тропы, еще можно было встретить, но только один Ситка
Чарли постиг мудрость белого человека,  его  закон,  его  кодекс  походной
чести. Все это ему далось, однако, не  сразу.  Ум  индейца  не  склонен  к
обобщениям, и нужно, чтобы накопилось много фактов и чтобы факты эти часто
повторялись, прежде чем он поймет их во всем их значении.  Ситка  Чарли  с
самого детства толкался среди белых. Когда же он возмужал, он решил совсем
уйти от своих братьев по крови и навсегда связал свою судьбу с белыми.  Но
и тут, несмотря на все свое уважение,  можно  сказать,  преклонение  перед
могуществом белых, над которым Ситка Чарли без конца размышлял,  он  долго
еще не мог уяснить себе скрытую сущность этого могущества - закон и честь,
и только многолетний опыт помог ему окончательно разобраться в этом. Поняв
же закон белых, он, человек другой расы, усвоил его  лучше  любого  белого
человека. Так он, индеец, достиг недостижимого.
     Все это породило в нем некоторое  презрение  к  собственному  народу.
Обычно он старался скрывать это презрение,  но  сейчас  оно  проявилось  в
многоязычном каскаде проклятий, обрушившемся на головы Ка-Чукте  и  Гоухи.
Они стояли перед ним, точно две собаки, которым трусость  мешает  напасть,
между тем как волчья сущность не позволяет спрятать клыки. Вид у обоих, да
и у Ситки Чарли, тоже был такой, что краше в гроб кладут: кожа  да  кости,
на   скулах   омерзительные   струпья   от   жестоких   морозов,   местами
потрескавшиеся, местами затянувшиеся, в глазах зловещий огонь, порожденный
голодом и отчаянием. Когда люди дошли до состояния, им нет дела до  закона
и чести; таким людям доверять нельзя.  Ситка  Чарли  это  знал,  потому-то
десять дней  назад,  когда  было  решено  оставить  кое-что  из  походного
снаряжения, он и заставил  их  побросать  ружья.  Теперь  во  всем  отряде
оставалось всего лишь два ружья: одно  у  самого  Ситки  Чарли,  другое  у
капитана Эппингуэлла.
     - А  ну-ка,  разведите  костер,  живо!  -  скомандовал  Ситка  Чарли,
доставая драгоценную спичечную коробку и бересту.
     Индейцы мрачно принялись собирать сухие сучья и  валежник.  Они  были
очень слабы, устраивали частые  передышки  и,  наклоняясь  за  сучьями,  с
трудом удерживались на ногах; их колени дрожали и стукались одно о другое,
как кастаньеты. Каждый раз,  доковыляв  до  костра,  они  останавливались,
чтобы перевести дух, как  тяжело  больные  или  смертельно  усталые  люди.
Взгляд их то тускнел, выражая тупое, терпеливое  страдание,  то  загорался
исступленной жаждой жизни, которая, казалось, вот-вот прорвется  неистовым
воплем, лейтмотивом всего сущего: "Я хочу жить! Я, я, я!"
     Внезапно поднявшийся с юга  ветерок  больно  щипал  лицо  и  руки,  а
раскаленные иглы мороза проникали до самых костей, впиваясь в тело  сквозь
меховую одежду. Поэтому, когда костер разгорелся как следует и снег кругом
него начал подтаивать, Ситка Чарли заставил своих товарищей помочь  ему  в
устройстве защитного  полога.  Это  было  весьма  примитивное  сооружение,
попросту говоря, обыкновенное  одеяло,  которое  натянули  с  подветренной
стороны костра примерно под углом в сорок градусов к земле. Полог этот все
же защищал от пронизывающего ветра  и  отражал  тепло,  направляя  его  на
сидящих вокруг костра. Затем, чтоб  не  сидеть  прямо  на  снегу,  индейцы
набросали еловых ветвей. Выполнив эту работу, они занялись своими  ногами.
Заледеневшие мокасины сильно истрепались в пути, острый лед речных заторов
превратил их в лохмотья. Меховые носки были в таком же состоянии; когда же
они  оттаяли  настолько,   что   их   можно   было   стащить,   обнажились
мертвенно-бледные  пальцы  ног  в  разных  стадиях   обмороженности;   они
красноречиво поведали несложную историю похода.
     Оставив Ка-Чукте и Гоухи сушить у костра обувь, Ситка Чарли  повернул
лыжи и пошел обратно по тропе. Он и сам был бы рад  посидеть  у  костра  и
дать отдых своему измученному телу, но это было бы  противно  _з_а_к_о_н_у
и_ ч_е_с_т_и_. Он шагал по замерзшей равнине, в  каждом  шаге  был  словно
вопль протеста, в каждом мускуле - призыв к бунту.  Его  нога  то  и  дело
ступала на хрупкий лед, только что затянувшейся промоины,  и  тогда  нужно
было не мешкая перепрыгнуть на другую льдину. Смерть в таких местах бывает
мгновенной и легкой; но Ситка Чарли не желал умирать.
     Тревога, которая постепенно нарастала в нем, рассеялась,  как  только
из-за поворота реки показались ковыляющие  фигуры  двух  индейцев.  Они  с
трудом волочили ноги и тяжело дышали, точно несли непосильную ношу, хотя в
их заплечных  мешках  было  всего  несколько  фунтов  клади.  Ситка  Чарли
набросился на индейцев с расспросами, и, видимо, их ответы успокоили  его.
Он поспешил дальше. Навстречу шли трое белых - двое мужчин вели  под  руки
женщину. Они тоже брели, как пьяные, от усталости у них  тряслись  руки  и
ноги. Однако женщина старалась не слишком опираться на своих  спутников  и
двигаться без их помощи. На лице Ситки Чарли мелькнула радость,  когда  он
увидел ее. Миссис Эппингуэлл вызывала у него чувство глубокой  симпатии  и
уважения. На своем веку он перевидал много белых женщин,  но  никогда  еще
ему не доводилось идти с какой-нибудь  из  них  по  снежной  тропе.  Когда
капитан  Эппингуэлл  впервые  заговорил  с   ним   об   этом   рискованном
предприятии, предложив ему принять участие в походе, индеец хмуро  покачал
головой. Он знал,  что  прокладывать  новый  путь  через  унылые  просторы
Северной Страны было делом, которое даже от мужчин  требовало  предельного
напряжения сил. Услышав же, что их собирается сопровождать жена  капитана,
он  решительно  отказался  от  какого  бы  то  ни  было  участия  в   этом
предприятии. Добро бы это была индианка, но  женщина  из  Южной  Страны...
нет, нет, все они неженки и белоручки, и такой поход им не под силу.
     Но Ситка Чарли не знал, с кем он имеет дело. Еще пять минут назад  он
и в мыслях не имел согласиться. Но вот подошла  она;  ее  чудесная  улыбка
околдовала  его,  ее  четкая  английская  речь  поразила  его  слух;   она
поговорила с ним по-деловому, не прибегая ни к просьбам, ни к уговорам,  и
Ситка Чарли тут же сдался. Если бы  он  прочел  в  ее  глазах  мольбу  или
вкрадчивость,  если  бы  уловил  в  ее  голосе  малейшую  дрожь,  если  бы
почувствовал, что она рассчитывает на свое женское  обаяние,  Ситка  Чарли
оказался бы тверже стали, - но ее  ясный,  пытливый  взгляд,  ее  звонкий,
решительный голос, ее полнейшая  искренность  и  манера  держаться  с  ним
просто, как с равным, вскружили ему голову  совершенно.  Он  почувствовал,
что перед ним женщина особой породы, и уже в первые дни пути понял, отчего
мужчины, родившиеся от подобных женщин,  сделались  повелителями  морей  и
суши и отчего мужчины, рожденные женщинами его племени,  не  могли  против
них устоять. Неженка и белоручка - это она-то! И изо дня в  день  наблюдал
он ее, усталую, измученную и все же не сдающуюся, и  повторял  в  уме  эти
слова: "Неженка и белоручка". Он смотрел, как с  утра  до  ночи,  не  зная
усталости, мелькают перед ним ее ноги, которым  бы  ходить  по  утоптанным
дорожкам в солнечных краях, не ведая ни ноющей боли от мокасин, ни ледяных
поцелуев мороза; смотрел - и не мог  надивиться.  Она  дарила  всех  своей
приветливой улыбкой, для самого последнего  носильщика  находила  словечко
одобрения.  Надвигалась  полярная  ночь,  но  упорство  и  решимость  этой
женщины, казалось, только возрастали с наступающей темнотой. Когда Гоухи и
Ка-Чукте, которые хвастали, что  знают  дорогу,  как  собственный  вигвам,
признались  в  конце  концов,  что  сбились  с  пути,   среди   проклятий,
обрушившихся на них, один голос, голос женщины, поднялся в их защиту. В ту
ночь она пела своим спутникам,  и  от  ее  песни  позабылась  усталость  и
вселилась  новая  надежда  в  их  сердца.  Когда  съестные  припасы  стали
подходить к концу и каждый крохотный кусок  был  на  учете,  она  восстала
против ухищрений своего мужа и Ситки  Чарли,  требуя,  чтобы  ей  выделяли
ровно столько же, сколько остальным, - ни больше, ни меньше.
     Ситка Чарли гордился дружбой этой женщины. С ее появлением жизнь  его
стала богаче, он обрел новые горизонты. Сам себе наставник, он привык идти
своим путем, ни на кого не оглядываясь.  Он  воспитал  себя,  опираясь  на
правила, которые сам же и выработал, не прислушиваясь ни к  чьим  мнениям,
кроме собственного. И вот впервые появилась какая-то сила извне и  вызвала
к жизни все лучшее, что в нем таилось. Взгляд одобрения этих  ясных  глаз,
слово  благодарности,  произнесенные  этим  звонким  голосом,   неуловимое
движение губ, складывающихся в эту изумительную улыбку, - и Ситка Чарли  в
течение долгих часов  пребывал  на  седьмом  небе.  Она  вдохновляла  его,
поднимала в его собственных глазах; он научился  гордиться  тем,  что  так
глубоко усвоил мудрость тропы. Он и миссис Эппингуэлл вдвоем  поддерживали
дух у приунывших товарищей.

     Лица всех троих прояснились при виде Ситки Чарли -  ведь  он  был  их
единственной опорой в пути. Как всегда, невозмутимый,  привыкший  скрывать
под железной маской безразличия  равно  и  радость  и  боль,  Ситка  Чарли
осведомился об остальных членах отряда, сообщил, сколько осталось идти  до
костра, и продолжал свой путь. Вскоре ему  попался  навстречу  индеец;  он
шел, прихрамывая, один и без поклажи; губы его были плотно сжаты, в глазах
застыла боль: в его ноге в последней схватке со смертью  еще  пульсировала
жизнь. Все, что можно было для него сделать, было сделано, но  в  конечном
счете слабый и неудачливый гибнет. Ситка  Чарли  видел,  что  дни  индейца
сочтены. Долго он все равно протянуть не мог, и  Ситка  Чарли,  бросив  на
ходу несколько суровых  слов  утешения,  пошел  дальше.  После  этого  ему
повстречались еще два индейца - те, которым Ситка Чарли поручил вести Джо,
четвертого белого человека в их отряде. Но они бросили  его.  Ситке  Чарли
было достаточно  одного  взгляда,  чтобы  понять  по  какой-то  неуловимой
свободе движений, что индейцы вышли из повиновения. И поэтому  он  не  был
застигнут врасплох, когда в ответ на приказ вернуться за белым в  руках  у
индейцев сверкнули охотничьи ножи.  Какое  убогое  зрелище  -  три  слабых
человеческих существа мерятся своими  слабыми  силенками  среди  просторов
могучей природы! Двое были вынуждены оступить под ударами, которые наносил
им третий прикладом ружья. Индейцы, как побитые собаки, поплелись обратно.
А через два часа все они - Джо, поддерживаемый с двух сторон индейцами,  и
Ситка Чарли, замыкающий шествие, - подошли к костру, где  остальные  члены
отряда жались к огню под защитой полога.
     Когда были проглочены скудные порции  пресных  лепешек,  Ситка  Чарли
сказал:
     - Несколько слов, друзья мои, прежде чем лечь спать. - Он обратился к
индейцам на их родном языке, так как уже сообщил  белым  содержание  своей
речи. - Несколько слов, друзья мои, для вашей же пользы, - может быть, они
помогут вам сохранить вашу жизнь. Я дам вам закон, и тот, кто нарушит его,
будет сам виновен в своей смерти. Мы перешли Горы Молчания и  сейчас  идем
по верховьям реки Стюарт. Может быть, нам остался всего лишь  один  сон  в
пути, может быть, два-три или даже много снов, но так или иначе мы  дойдем
до людей с Юкона, у которых много еды. Так вот, мы должны соблюдать закон.
Сегодня Ка-Чукте и Гоухи, которым я приказал прокладывать лыжню, забыли  о
том, что они мужчины, и убежали, как малые дети. Ну  что  ж,  они  забыли,
забудем и мы на этот раз! Но отныне пусть они не  забывают.  Если  же  они
снова забудут... - Тут он с нарочитой небрежностью погладил ствол ружья. -
Завтра они понесут муку, и поведут белого человека Джо, и будут следить за
тем, чтоб он не остался лежать на тропе. Я вымерил,  сколько  здесь  чашек
муки; если к вечеру пропадет хотя бы  унция...  Понятно?  Кое-кто  еще  не
забыл сегодня: Оленья Голова и Три Лосося  оставили  белого  человека  Джо
одного на снегу. Пусть и они не  забывают  больше.  Как  только  забрезжит
день, они  отправятся  вперед  прокладывать  лыжню.  Вы  слышали  закон  -
смотрите же, не нарушайте его.

     Как ни старался Ситка Чарли, ему не удавалось  заставить  свой  отряд
идти след в след.  От  Оленьей  Головы  и  Трех  Лососей,  которые  шли  в
авангарде, прокладывая лыжню, до замыкающих шествие Ка-Чукте, Гоухи и  Джо
он растянулся чуть не на милю. Каждый брел, падал, чтобы перевести дух,  и
снова вставал. Они подвигались вперед, напрягая остатки  сил,  то  и  дело
останавливаясь,  и  всякий  раз,  когда  они  думали,   что   окончательно
выдохлись, оказывалось, что каким-то чудом они все-таки  могут  еще  идти,
что силы их не совсем еще иссякли. Всякий раз, упав,  человек  думал,  что
ему уже не встать, и, однако,  он  вставал,  и  падал  снова,  и  еще  раз
вставал.  Человеческая  воля  побеждала  изнемогающую  плоть,  но   каждая
одержанная победа таила в себе трагедию. Индеец и отмороженной  ногой  уже
не шел, а полз на четвереньках. Он полз, почти не останавливаясь, ибо знал
цену, которую мороз взыщет с него за передышку. Даже у  миссис  Эппингуэлл
улыбка  словно  застыла  на  губах,  и  она  смотрела  вперед  ненавидящим
взглядом. Она часто останавливалась, прижимала  к  груди  руку  в  меховой
рукавице: не хватало дыхания и кружилась голова.
     Белый человек Джо находился по ту сторону страданий. Он уже не молил,
чтоб его оставили в покое, и не взывал к смерти; он был кроток и ни на что
не жаловался - бред избавил его от страданий. Ка-Чукте и Гоухи тащили  его
без  всяких  церемоний,  награждая  свирепыми  взглядами,  а  иной  раз  и
тумаками. Они считали себя жертвой величайшей несправедливости. Их  сердца
были полны страха и жгучей ненависти. Этот человек слаб,  так  почему  они
должны тратить на него свои последние силы? Повиноваться означало для  них
верную смерть; взбунтоваться... Но тут  они  вспомнили  Ситку  Чарли,  его
закон, его ружье.
     С наступлением сумерек Джо падал все чаще и  чаще,  и  поднимать  его
становилось с каждым разом  все  тяжелее;  они  начали  сильно  отставать.
Индейцы так ослабли под конец, что стали уже валиться в снег вместе с ним.
А между тем на спине,  за  плечами  -  жизнь,  тепло!  В  мешках  с  мукой
заключалась животворящая сила. Не думать об этом было  невозможно,  и  то,
что случилось, должно было неминуемо случиться. Они устроили привал  возле
большой партии сплавного леса, которую затерло льдами.  Дрова  -  их  было
несколько тысяч кубических футов, - казалось, только  и  ждали  спички.  А
совсем близко поблескивала в проруби вода. Ка-Чукте и Гоухи  взглянули  на
дрова, затем  на  воду,  потом  посмотрели  друг  другу  в  лицо.  Они  не
обменялись ни  единым  словом.  Гоухи  разжег  костер;  Ка-Чукте  наполнил
жестянку водой и согрел ее на огне. Джо  лепетал  на  непонятном  языке  о
непонятных делах, творившихся в далеком, чуждом им краю. Размешав  муку  в
тепловатой воде, они приготовили себе  жидкую  кашицу  и  выпили  одну  за
другой несколько чашек. Они не подумали угостить Джо, но Джо не  обижался;
Джо ни на что больше не обижался. Он даже не обижался  на  свои  мокасины,
которые тихо тлели и дымились на угольках от костра.
     Вокруг пирующих падал легкий искрящийся снег, падал  мягко,  ласково,
обволакивая их плотной белой мантией. Много еще троп исходили бы они, если
бы волею судеб не прекратился  снегопад  и  небо  не  очистилось  от  туч.
Каких-нибудь десять минут, и они были бы спасены! Оглянувшись, Ситка Чарли
увидел столб дыма от костра и все понял. Он посмотрел  вперед,  туда,  где
шагали самые стойкие, где шла миссис Эппингуэлл.

     - Итак, друзья мои, вы опять забыли, что вы  мужчины?  Хорошо.  Очень
хорошо. Двумя ртами меньше.
     С этими  словами  Ситка  Чарли  завязал  мешок  с  остатками  муки  и
пристегнул его к своему вещевому мешку. Затем он  принялся  изо  всех  сил
толкать несчастного  Джо,  пока  боль  не  вывела  беднягу  из  блаженного
оцепенения и не заставила его с трудом  подняться  на  ноги.  Ситка  Чарли
поставил его на лыжню, слегка подтолкнул, и Джо пошел. Индейцы  попытались
было улизнуть.
     - Стой, Гоухи! И ты, Ка-Чукте! Или мука придала вашим  ногам  столько
сил, что уж и быстрокрылый свинец  вас  не  догонит?  Закон  не  обманешь.
Покажите же, что вы мужчины, и радуйтесь, что  умираете  сытыми.  Встаньте
рядом, спиной к бревнам!.. Ну!
     Индейцы повиновались без слов,  без  страха,  ибо  человек  страшится
будущего, а не настоящего.
     - У тебя, Гоухи, есть жена и дети и вигвам из оленьих шкур  на  земле
племени чиппева. Как ты хочешь распорядиться ими?
     - Узнай у капитана, что принадлежит мне, и  отдай  все  моей  жене  -
одеяла, бусы, табак и  ящик,  который  издает  чудные  звуки,  похожие  на
разговор белого человека. Скажи, что я  встретил  смерть  в  пути,  но  не
рассказывай, как это случилось.
     - А ты, Ка-Чукте? У тебя ведь нет ни жены, ни детей...
     - У меня есть сестра, жена агента фактории в Крошиме. Он бьет ее,  ей
плохо с ним. Дай ей все, что принадлежит мне по контракту, и скажи,  чтобы
возвращалась к своей родне. А если сам он тебе  попадется  и  ты  захочешь
оказать мне услугу, - знай, что ему следовало бы умереть. Он  ее  бьет,  и
она его боится.
     - Согласны ли вы принять законную смерть?
     - Согласны.
     - Прощайте же, дорогие друзья! Да попадут ваши души в  теплое  жилье,
да воссядут они возле полных котлов!
     С этими словами он вскинул ружье, и  тишина  огласилась  многократным
эхо. Едва умолкли последние раскаты,  как  в  ответ  издалека  послышались
ружейные выстрелы. Ситка Чарли вздрогнул. Выстрелов было несколько,  а  он
знал, что во всем отряде только у одного  человека,  кроме  него,  имелось
ружье. Кинув быстрый взгляд на тех, что недвижно лежали  на  снегу,  он  с
горькой усмешкой подумал о мудрости тропы и быстро зашагал навстречу людям
с Юкона.

...

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Источники : 

https://онлайн-читать.рф/лондон-мудрость-снежной-тропы/

Слушать -  https://knigavuhe.org/book/mudrost-snezhnojj-tropy/

***

***

***

***

***

Джек Лондон

На сороковой миле  

Вряд ли Большой Джим Белден думал, к чему приведет его вполне как будто безобидное замечание о том, какая "занятная штука" - ледяное сало. Не думал об этом и Лон Мак-Фэйн, заявив в ответ, что еще более занятная штука - донный лед; не думал и Беттлз, когда он сразу же заспорил, утверждая, что никакого донного льда не существует, - это просто вздорная выдумка вроде буки, которой пугают детей. - И это говоришь ты, - закричал Лон, - который столько лет провел в этих местах! И мы еще столько раз ели с тобой из одного котелка! - Да ведь это противоречит здравому смыслу, - настаивал Беттлз - послушай-ка, ведь вода теплее льда... - Разница невелика, если проломить лед. - И все-таки вода теплее, раз она не замерзла. А ты говоришь, она замерзает на дне! - Да ведь я про донный лед говорю, Дэвид, только про донный лед. Вот иногда плывешь по течению, вода прозрачная, как стекло, и вдруг сразу точно облако закрыло солнце - и в воде льдинки, словно пузырьки, начинают подниматься кверху; и не успеешь оглянуться, как уж вся река от берега до берега, от изгиба до изгиба побелела, как земля под первым снегом. С тобой этого никогда не бывало? - Угу, бывало, и не раз, когда мне случалось задремать на рулевом весле. Только лед всегда выносило из какого-нибудь бокового протока, пузырьками снизу он не поднимался. - А наяву ты этого ни разу не видел? - Нет. И ты не видел. Все это противоречит здравому смыслу. Каждый тебе скажет то же! Беттлз обратился ко всем сидевшим вокруг печки, но никто не ответил ему, и спор продолжался только между ним и Лоном Мак-Фэйном. - Противоречит или не противоречит, но то что я тебе говорю, - это правда. Осенью прошлого года мы с Ситкой Чарли наблюдали такую картину, когда плыли через пороги, что пониже Форта Доверия. Погода была настоящая осенняя, солнце поблескивало на золотых лиственницах и дрожащих осинах, рябь на реке так и сверкала; а с севера уже надвигалась голубая дымка зимы. Ты и сам хорошо знаешь, как это бывает: вдоль берегов реку начинает затягивать ледяной кромкой, а кое-где в заводях появляются уже порядочные льдины; воздух какой-то звонкий и словно искрится; и ты чувствуешь, как с каждым глотком этого воздуха у тебя жизненных сил прибывает. И вот тогда-то, дружище, мир становится тесным и хочется идти и идти вперед. Да, но я отвлекся. Так вот, значит, мы гребли, не замечая никаких признаков льда, разве только отдельные льдинки у водоворотов, как вдруг индеец поднимает свое весло и кричит: "Лон Мак-Фэйн! Посмотри-ка вниз! Слышал я про такое, но никогда не думал, что увижу это своими глазами!" Ты знаешь, что Ситка Чарли, так же как и я, никогда не жил в тех местах, так что зрелище было для нас новым. Бросили мы грести, свесились по обе стороны и всматриваемся в сверкающую воду. Знаешь, это мне напомнило те дни, которые я провел с искателями жемчуга, когда мне приходилось видеть на дне моря коралловые рифы, похожие на цветущие сады. Так вот, мы увидели донный лед: каждый камень на дне реки был облеплен гроздьями льда, как белыми кораллами. Но самое интересное было еще впереди. Не успели мы обогнуть порог, как вода вокруг лодки вдруг стала белеть, как молоко, покрываясь на поверхности крошечными кружочками, как бывает, когда хариус поднимается весной или когда на реке идет дождь. Это всплывал донный лед. Справа, слева, со всех сторон, насколько хватало глаз, вода была покрыта такими кружочками. Словно лодка продвигалась вперед в густой каше, как клей, прилипавшей к веслам. Много раз мне приходилось плыть через эти пороги и до этого и после, но никогда я не видел ничего подобного. Это зрелище запомнилось мне на всю жизнь. - Рассказывай! - сухо заметил Беттлз. - Неужели, ты думаешь, я поверю этаким небылицам? Просто у тебя в глазах рябило да воздух развязал язык. - Так ведь я же своими глазами видел это; был бы Ситка Чарли здесь, он подтвердил бы. - Но факты остаются фактами, и обойти их никак нельзя. Это противоестественно, чтобы сначала замерзала вода, которая дальше всего от воздуха. - Но я своими глазами... - Хватит! Ну что ты заладил одно и то же! - убеждал его Беттлз. Но в Лоне Мак-Фэйне уже начинал закипать гнев, свойственный его вспыльчивой кельтской натуре: - Так ты что ж, не веришь мне?! - Раз уж ты так уперся, - нет; в первую очередь я верю природе и фактам. - Значит, ты меня обвиняешь во лжи? - угрожающе произнес Лон. - Ты бы лучше спросил свою жену, сивашку. Пусть она скажет, правду я говорю или нет. Беттлз так и вспыхнул от злости. Сам того не сознавая, ирландец больно задел его самолюбие: дело в том, что жена Беттлза, по матери индианка, была дочерью русского торговца пушниной, и он с ней венчался в православной миссии в Нулато, за тысячу миль отсюда вниз по Юкону; таким образом, она по своему положению стояла гораздо выше обыкновенных туземных жен - сивашек. Это была тонкость, нюанс, значение которого может быть понятно только северному искателю приключений. - Да, можешь понимать это именно так, - подтвердил Беттлз с решительным видом. В следующее мгновение Лон Мак-Фэйн повалил его на пол, сидевшие вокруг печки повскакивали со своих мест, и с полдюжины мужчин тотчас же очутились между противниками. Беттлз поднялся на ноги, вытирая кровь с губ. - Драться - это не ново. А не думаешь ли ты, что я с тобой за это рассчитаюсь? - Еще никто никогда в жизни не обвинял меня во лжи, - учтиво ответил Лон. - И будь я проклят, если я не помогу тебе расквитаться со мной любым способом. - У тебя все тот же 38-55? Лон утвердительно кивнул головой. - Ты бы лучше достал себе более подходящий калибр. Мой револьвер понаделает в тебе дыр величиной с орех. - Не беспокойся! Хотя у моих пуль рыльце мягкое, но бьют они навылет и выходят с другой стороны сплющенными в лепешку. Когда я буду иметь удовольствие встретиться с тобой? По-моему, самое подходящее место - это у проруби. - Место неплохое. Приходи туда ровно через час, и тебе не придется долго меня дожидаться. Оба надели рукавицы и вышли из помещения поста Сороковой Мили, не обращая внимания на уговоры товарищей. Казалось бы, началось с пустяка, но у людей такого вспыльчивого и упрямого нрава мелкие недоразумения быстро разрастаются в крупные обиды. Кроме того, в те времена еще не умели вести разработку золотоносных пластов зимой, и у жителей Сороковой Мили, запертых в своем поселке продолжительными арктическими морозами и страдающих от обжорства и вынужденного безделья, сильно портился характер; они становились раздражительными, как пчелы осенью, когда ульи переполнены медом. В Северной Стране тогда не существовало правосудия. Королевская конная полиция также была еще делом будущего. Каждый сам измерял обиду и сам назначил наказание, когда дело касалось его. Необходимость в совместных действиях против кого-либо возникала редко, и за всю мрачную историю лагеря Сороковой Мили не было случаев нарушения восьмой заповеди. Большой Джим Белден сразу же устроил импровизированное совещание. Бирюк Маккензи занял председательское место, а к священнику Рубо был отправлен нарочный с просьбой помочь делу своим участием. Положение совещавшихся было двойственным, и они понимали это. По праву силы, которое было на их стороне, они могли вмешаться и предотвратить дуэль, однако такой поступок, вполне отвечая их желаниям, шел бы вразрез с их убеждениями. В то время как их примитивные законы чести признавали личное право каждого ответить ударом на удар, они не могли примириться с мыслью, что два таких добрых друга, как Беттлз и Мак-Фэйн, должны встретиться в смертельном поединке. Человек, не принявший вызова, был, по их понятиям, трусом, но теперь, когда они столкнулись с этим в жизни, им хотелось, чтобы поединок не состоялся. Совещание было прервано торопливыми шагами, скрипом мокасин на снегу и громкими криками, за которыми последовал выстрел из револьвера. Одна за другой распахнулись двери, и вошел Мэйлмют Кид, держа в руке дымящийся кольт, с торжествующим огоньком во взгляде. - Уложил на месте. - Он вставил новый патрон и добавил: - Это твой пес, Бирюк. - Желтый Клык? - спросил Маккензи. - Нет, знаешь, тот, вислоухий. - Черт! Да ведь он был здоров! - Выйди и погляди. - Да в конце концов так и надо было. Я и сам думал, что с вислоухим кончится плохо. Сегодня утром возвратился Желтый Клык и сильно покусал его. Потом Желтый Клык едва не сделал меня вдовцом. Набросился на Заринку, но она хлестнула его по морде своим подолом и убежала - отделалась изодранной юбкой да здорово вывалялась в снегу. После этого он опять удрал в лес. Надеюсь, больше не вернется. А что, у тебя тоже погибла собака? - Да, одна, лучшая из всей своры - Шукум. Утром он вдруг взбесился, но убежал не очень далеко. Налетел на собак из упряжки Ситки Чарли, и они проволокли его по всей улице. А сейчас двое из них взбесились и вырвались из упряжки - как видишь, он свое дело сделал. Если мы что-нибудь не предпримем, весной недосчитаемся многих собак. - И людей тоже. - Это почему? Разве с кем-нибудь случилась беда? - Беттлз и Лон Мак-Фэйн поспорили и через несколько минут будут сводить счеты внизу, у проруби... Ему рассказали все подробно, и Мэйлмют Кид, привыкший к беспрекословному послушанию со стороны своих товарищей, решил взяться за это дело. У него быстро созрел план действий; он изложил его присутствующим, и они пообещали точно выполнить указания. - Как видите, - сказал он в заключение, - мы вовсе не лишаем их права стреляться; но я уверен, что они сами не захотят, когда поймум всю остроумную суть нашего плана. Жизнь - игра, а люди - игроки. Они готовы поставить на карту все состояние, если имеется хотя бы один шанс из тысячи. Но отнимите у них этот единственный шанс, и они не станут играть. - Он повернулся к человеку, на попечение которого находилось хозяйство поста. - Отмерь-ка мне футов восемнадцать самой лучшей полудюймовой веревки. Мы создадим прецедент, с которым будут считаться на Сороковой Миле до скончания веков, - заявил он. Затем он обмотал веревку вокруг руки и вышел из дверей в сопровождении своих товарищей как раз вовремя, чтобы встретиться с главными виновниками происшествия. - Какого черта он приплел мою жену? - заревел Беттлз в ответ на дружескую попытку успокоить его. - Это было ни к чему! - заявил он решительно. - Это было ни к чему! - повторял он, шагая взад и вперед в ожидании Лона Мак-Фэйна. А Лон Мак-Фэйн с пылающим лицом все говорил и говорил: он открыто восстал против церкви. - Если так, отец мой, - кричал он священнику, - если так, то я с легким сердцем завернусь в огненные одеяла и улягусь на ложе из горящих углей! Никто тогда не посмеет сказать, что Лона Мак-Фэйна обвинили во лжи, а он проглотил обиду, не шевельнув пальцем! И не надо мне вашего благословения! Пусть моя жизнь была беспорядочной, но сердцем я всегда знал, что хорошо и что плохо. - Лон, но ведь это не сердце, - прервал его отец Рубо. - Это гордыня толкает тебя на убийство ближнего. - Эх вы, французы! - ответил Лон. И затем, повернувшись, чтобы уйти, он спросил: - Скажите, если мне не повезет, вы отслужите по мне панихиду? Но священник только улыбнулся в ответ и зашагал в своих мокасинах по снежному простору уснувшей реки. К проруби вела утоптанная тропинка шириной в санный след, не более шестнадцати дюймов. По обеим сторонам ее лежал глубокий мягкий снег. Молчаливая вереница людей двигалась по тропинке; шагающий с ними священник в своем черном облачении придавал процессии какой-то похоронный вид. Был теплый для Сороковой Мили зимний день; свинцовое небо низко нависло над землей, а ртуть термометра показывала необычные для этого времени года двадцать градусов ниже нуля. Но это тепло не радовало. Ветра не было, угрюмые, неподвижно висящие облака предвещали снегопад, а равнодушная земля, скованная зимним сном, застыла в спокойном ожидании. Когда подошли к проруби, Беттлз, который, очевидно, по дороге мысленно переживал ссору, в последний раз разразился своим: "Это было ни к чему!" Лон Мак-Фэйн продолжал хранить мрачное молчание. Он не мог говорить: негодование душило его. И все же, отвлекаясь от взаимной обиды, оба в глубине души удивлялись своим товарищам. Они полагали, что те будут спорить, протестовать, и это молчаливое непротивление больно задевало их. Можно было ожидать большего участия со стороны столь близких людей, и в душе у обоих поднималось смутное чувство обиды: их возмущало, что друзья собрались, словно на праздник, и без единого слова протеста готовы смотреть, как они будут убивать друг друга. Видно, не так уж дорожили ими на Сороковой Миле. Поведение товарищей приводило их в замешательство. - Спиной к спине, Дэвид. На каком расстоянии будем стреляться - пятьдесят шагов или сто? - Пятьдесят, - решительно ответил тот; это было сказано достаточно четко, хотя и ворчливым тоном. Внезапно зоркий взгляд ирландца упал на веревку, небрежно обмотанную вокруг руки Мэйлмюта Кида, и он мгновенно насторожился. - А что ты собираешься делать с этой веревкой? - Ну, вы, поторапливайтесь! - сказал Мэйлмют Кид, не удостоив его ответом, и взглянул на свои часы. - Я собирался было печь хлеб и не хочу, чтобы тесто село. Кроме того, у меня уже ноги мерзнут. Остальные тоже начали выказывать нетерпение, каждый по-своему. - Да, но зачем веревка, Кид? Она же совершенно новая, и уж, конечно, твои хлебы не такие тяжелые, чтобы их нужно было вытягивать веревкой? В это время Беттлз оглянулся кругом. Отец Рубо прикрыл рукавицей рот: до него только сейчас начал доходить комизм положения. - Нет, Лон, эта веревка предназначена для человека. Мэйлмют Кид при желании мог говорить очень внушительно. - Для какого человека? - Беттлза начинал интересовать разговор. - Для второго. - А кого ты подразумеваешь под этим? - Послушай, Лон, и ты, Беттлз, тоже! Мы обсудили эту вашу маленькую ссору и приняли одно решение. Мы знаем, что не имеем права запретить вам драться... - Вот это верно! - А мы и не собираемся. Но зато мы можем сделать - и сделаем - так, чтобы этот поединок оказался первым и последним на Сороковой Миле. Пусть это послужит уроком для каждого чечако на Юконе. Тот из вас, кто останется в живых, будет повешен на ближайшем дереве. А теперь приступайте! Лон недоверчиво улыбнулся, затем лицо его оживилось: - Отмеривай пятьдесят шагов, Дэвид; разойдемся и будем стрелять до тех пор, пока один из нас не свалится мертвым. Не посмеют они это сделать! Ты же знаешь, что это штучки нашего янки. Он просто хочет запугать нас! Он двинулся вперед, самодовольно ухмыляясь, но Мэйлмют Кид остановил его: - Лон! Давно ты меня знаешь? - Давно, Кид. - А ты, Беттлз? - В июне, в половодье, будет пять лет. - Был хоть один случай, чтобы я не сдержал свое слово? Может быть, вы хоть от других слышали о таком случае? Оба отрицательно покачали головой, стараясь в то же время понять, что скрывалось за его вопросами. - Значит, на мое обещание можно положиться? - Как и на долговую расписку, - изрек Беттлз. - Верное дело, не то что надежда на райское блаженство, - быстро подтвердил Лон Мак-Фэйн. - Ну так слушайте! Я, Мэйлмют Кид, даю вам слово, - а вы знаете, что это значит, - что тот из вас, кто останется в живых, будет повешен через десять минут после дуэли. - Он отступил назад, как, быть может, сделал Понтий Пилат, умыв руки. Молча стояли люди Сороковой Мили. Небо нависло еще ниже, осыпая на землю кристаллическую морозную пыль - крошечные геометрические фигурки, прекрасные и эфемерные, как дыхание, которым тем не менее суждено было существовать до тех пор, пока солнце, возвращаясь, не пройдет половину своего северного пути. Как Беттлзу, так и Лону не раз приходилось отчаянно рисковать; однако, пускаясь в опасное предприятие, с проклятиями или шутками на языке, они всегда сохраняли в душе неизменную веру в Счастливый Случай. Но на сей раз участие этого милостивого божества совершенно исключалось. Они вглядывались в лицо Мэйлмюта Кида, тщетно силясь разгадать его истинные намерения, но оно было непроницаемо, как у сфинкса. И по мере того как в тягостном молчании проходила минута за минутой, они все больше ощущали потребность сказать что-нибудь. Собачий вой резко оборвал тишину; он доносился со стороны Сороковой Мили. Зловещий звук усиливался, наполняясь отчаянием и предсмертной тоской, и наконец, замер. - Черт возьми! - Беттлз поднял воротник своей теплой куртки и беспомощно оглянулся кругом. - Выгодную игру ты затеял, Кид! - воскликнул Лон Мак-Фэйн. - Весь выигрыш заведению, и ни гроша игроку. Сам черт не сумел бы придумать такой штуки, и будь я проклят, если я пойду на это. Когда обитатели Сороковой Мили взбирались по вырубленным по льду ступенькам на берег и пересекали улицу, направляясь к посту, можно было услышать приглушенные смешки и перехватить лукавые подмигивания, едва заметные под пушистыми от инея ресницами. Снова раздался протяжный угрожающий вой собаки. За углом пронзительно взвизгнула женщина. Кто-то крикнул: "Вот он!" И в толпу стремительно врезался мальчик-индеец, а потом полдюжины перепуганных собак, которые мчались с такой быстротой, словно за ними гналась смерть. Им вслед пронесся Желтый Клык, ощетинив серую щерсть. Все, кроме янки, бросились бежать. Мальчик споткнулся и упал. Беттлз задержался ровно настолько, чтобы успеть схватить его за края меховой одежды, и вместе с ним бросился к высокой поленнице, куда успели забраться несколько его товарищей. Желтый Клык, преследуя одну из собак, уже возвращался быстрыми прыжками. Беглянка, совершенно обезумевшая от страха, сбила Беттлза с ног и бросилась по улице. Мэйлмют Кид быстро, не целясь, выстрелил в Желтого Клыка. Бешеный пес взвился и, перекувырнувшись в воздухе, упал на спину, но тут же вскочил и одним прыжком покрыл половину расстояния, отделявшего его от Беттлза. Но второй роковой прыжок не состоялся. Лон Мак-Фэйн вскочил с поленницы, встретил Желтого Клыка на лету. Они покатились по земле; Лон схватил собаку за горло и удерживал ее морду вытянутой рукой на расстоянии. Зловонная слюна брызнула ему в лицо. И вот тогда Беттлз, с револьвером в руке хладнокровно выжидавший удобного момента, решил исход поединка. - Это была честная игра, Кид, - сказал Лон, поднимаясь на ноги и вытряхивая снег из рукавов, - и выигрыш достался мне по праву. Вечером, в то время как Лон Мак-Фэйн, решив вернуться во всепрощающее лоно церкви, направлялся к хижине отца Рубо, Мэйлмют Кид и Маккензи вели длинный, но почти безрезультатный разговор. - Неужели ты сделал бы это, - упорствовал Маккензи, - если бы они все-таки стрелялись? - Был ли случай, чтобы я не сдержал свое слово? - Нет, но не о том речь. Ты отвечай. Сделал бы ты это? Мэйлмют Кид выпрямился. - Знаешь, Бирюк, я сам все время спрашиваю себя об этом и... - И что? - И вот пока не могу найти ответа.

...

***

***

***

Источники : 

https://онлайн-читать.рф/лондон-на-сороковой-миле/

Слушать -  https://knigavuhe.org/book/na-sorokovojj-mile/

...

***

***

 Читать ещё и дальше - За тех, кто в пути! Джек Лондон 

***

***

***

***

***

***

***

***

...

---

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Читать ещё и дальше - За тех, кто в пути! Джек Лондон 

***

***

***

---

...

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

---

---

---

---

***

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

...

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК. А.С.Пушкин

...

Встреча с ангелом 

***

... 

...

...

...

***

***

...

Ордер на убийство

Холодная кровь

Туманность

Солярис

Хижина.

А. П. Чехов.  Месть. 

Дюна 460 

Обитаемый остров

О книге -

На празднике

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***