Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 007 - 2 Января 2026

Главная » » Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 007

13:52

Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 007

***

-- Матка была только полукровкой, -- пояснил Дик.
-- Зато у нее было много предков морганов, -- тотчас же пояснила Паола,
-- и у нее полоса вдоль спины, как у мустангов. Эту мы назовем "Нимфой",
хоть она и не войдет в племенные книги. Это будет моя первая безупречная
верховая лошадь, я уверена; и моя мечта наконец осуществится.
-- У этой мечты четыре ноги, -- глубокомысленно заметил Хеннесси.
-- И от пяти до семи разных аллюров, -- весело подхватил Грэхем.
-- А все же не нравятся мне эти кентуккийские лошади с их
разнообразными аллюрами, -- быстро возразила Паола, -- они годятся только
для ровной местности. Для Калифорнии, с ее ужасными дорогами, горными
тропками и всем прочим, мне нужна только быстрая рысь, короткая или длинная,
смотря по характеру почвы, и сокращенный галоп. Я даже не скажу, что это
особый аллюр, а просто легкий, спокойный скок, но только в условиях трудной
дороги.
-- Красавица! -- восхищался Дик, следя блестящими глазами за гнедой
кобылкой, которая, осмелев, подошла совсем близко к укрощенному Франту и
обнюхивала его морду с трепещущими и раздувающимися ноздрями.
-- Я предпочитаю, чтобы мои лошади были почти чистокровками, а не
вполне, -- горячо заявила Паола. -- Беговая лошадь хороша на ипподроме, но
для наших ежедневных нужд она слишком специализирована.
-- Вот результат удачной комбинации, -- заметил Хеннесси, указывая на
Нимфу. -- Корпус достаточно короток для рыси и достаточно длинен для
крупного шага. Должен сознаться, я не верил в это сочетание, но вам все-таки
удалось получить замечательный экземпляр.
-- Когда я была молодой девушкой, у меня не было лошадей, -- обратилась
Паола к Грэхему, -- а теперь я могу не только иметь их сколько угодно, но и
скрещивать их и создавать по своему желанию новые типы. Это так хорошо, что
иногда мне не верится; и я скачу сюда, чтобы посмотреть на них и убедиться,
что это не сон.
Она повернулась к Форресту и бросила ему благодарный взгляд. Грэхем
видел, как они долго, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Ему стало
ясно, какую радость доставляет Дику радость жены, ее юношеский энтузиазм и
горячность. "Вот счастливец!.." -- подумал Грэхем, но не потому, что у Дика
было богатое имение и что дела его шли успешно, а потому, что Форресту
принадлежала эта чудесная женщина, которая, не таясь, смотрит на него сейчас
таким открытым и благодарным взглядом. И он с недоверием вспомнил заявление
Эрнестины, будто Паоле тридцать восемь лет.
-- Посмотри на его круп. Дик, -- сказала она, концом хлыста показывая
на какого-то черного жеребенка, жевавшего весеннюю траву. -- Посмотри на его
ноги и бабки. -- И, обращаясь к Грэхему, добавила: -- У Нимфы стати совсем
другие и бабки гораздо длиннее, но я такого жеребенка и добивалась. -- Она с
легкой досадой усмехнулась. -- Мать его необычной светло-гнедой масти, прямо
новенькая двадцатидолларовая монета, и мне очень хотелось иметь лошадь ей в
пару для моего выезда. Не скажу, чтобы результат оказался такой, какого я
хотела, хоть и получился превосходный рысак. Зато вон моя награда, видите --
вороной; когда мы подъедем к маткам, я покажу вам его родного брата, но он
не вороной, а караковый. Я ужасно огорчена.
Затем она указала на двух караковых жеребят, пасшихся рядом.
-- Эти двое от Гыо-Диллона, знаете, -- брата ЛоуДиллона. Они от разных
маток и чуть-чуть разные по цвету, но, правда, великолепная пара? У них та
же рубашка, что и у отца.
Она повернула свою укрощенную лошадь и стала тихонько объезжать табун,
чтобы не распугать жеребят; часть все же бросилась врассыпную.
-- Посмотрите на них! -- воскликнула она. -- Пятеро совсем
непородистые. Видите, как они поднимают передние ноги на бегу.
-- Я совершенно убежден, что ты сделаешь из них призовых рысаков, --
сказал Дик и снова заслужил благодарный взгляд, опять задевший Грэхема.
-- Двое от более крупных маток, -- вот тот в середине и затем крайний
слева; а те трое -- от средних, да одного можно подобрать из остальных. Один
отец, пять разных матерей -- и оттенки гнедой масти немного разные. Но в
общем из пяти получится недурная четверка, и притом все того же года.
Правда, удачно?
-- Я уже сейчас вижу среди двухлеток отличных лошадок, которых мы
сможем продать для игры в поло. Намечайте, -- обратилась она к Хеннесси.
-- Если мистер Менденхолл не получит за чалого полторы тысячи, то лишь
потому, что поло выходит из моды! -- с увлечением воскликнул Хеннесси. -- Я
следил за этими жеребятами... А вот взгляните на того светлогнедого. Ведь
какой был плохонький! Дайте ему еще годик -- и посмотрите, что из него
выйдет! Похож на корову? Ничуть! А что за родители! Еще годик, и можно прямо
на выставку -- настоящий серебряный доллар. Помните, с первой же минуты я
поверил в него. Он, несомненно, затмит всякую эту бэрлингеймскую дрянь.
Когда он подрастет, отправляйте его сразу же на Восток.
Паола кивала, внимательно слушая Хеннесси, в ее устремленном на него
взгляде светилась нежность, вызванная созерцанием этих молодых животных и
всей полноты играющей в них жизни, за которую она была ответственна.
-- Ужасно грустно, -- призналась она Грэхему, -- когда продаешь таких
красавцев и знаешь, что их сейчас же заставят работать.
Ее внимание было целиком поглощено животными, она говорила совершенно
просто, без всякой рисовки и аффектации. Дик не удержался, чтобы не
похвалить ее Ивэну.
-- Я могу перерыть целую библиотеку по коннозаводству и до одурения
изучать менделистские законы -- и все-таки я остаюсь идиотом, а она понимает
все сразу. Ей незачем вникать во всякие руководства. Она обходится и без них
и действует по какой-то интуиции, точно она колдунья. Ей достаточно
взглянуть на табун маток, немного освоиться с ними -- и она уже знает, что
им нужно. Паоле почти всегда удается получить тот результат, к которому она
стремится... Кроме цвета, -- правда, Поли? -- поддразнил он ее.
Она тоже засмеялась, и зубы ее блеснули. Хеннесси присоединился к их
смеху, и Дик продолжал:
-- Посмотрите на того жеребенка! Мы все знаем, что Паола ошиблась; но
посмотрите на него! Она скрестила старую чистокровную кобылу, которую мы
считали уже ни на что не годной, с призовым жеребцом -- получила жеребенка.
Опять скрестила с чистокровкой; его дочь скрестила с тем же призовым
жеребцом, опрокинула все наши теории и получила, -- нет, вы взгляните на
него, -- замечательное пони для поло. В одном приходится перед ней
преклониться; она не вносит в это никаких бабьих сантиментов. О, она весьма
решительна! С твердостью мужчины, без всяких угрызений, она отбрасывает все
неполноценное и отбирает то, что ей нужно. Но вот тайной масти она еще не
овладела. Здесь гений ей изменяет. Верно, Поли? Ты еще немало повозишься,
пока получишь Свою выездную пару, а тем временем придется тебе
удовольствоваться Дадди и Фадди. Кстати, как теперь Дадди?
-- Поправляется, благодаря заботам мистера Хеннесси, -- отвечала Паола.
-- Ничего серьезного, -- заметил ветеринар. -- Одно время дело с
питанием разладилось. А новый конюх перепугался и поднял шум.

...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В течение всего пути от пастбища и до бассейна
Грэхем беседовал с маленькой хозяйкой и держался настолько близко к ней,
насколько позволяло коварство Франта. Дик и Хеннесси, ехавшие впереди, были
погружены в деловые разговоры.
-- Бессонница мучила меня всю жизнь, -- говорила Паола, слегка щекоча
шпорой Франта, чтобы предупредить новое поползновение к бунту. -- Но я рано
научилась не давать ей влиять на мои нервы и на мое настроение. Я еще в
ранней молодости научилась извлекать из нее пользу и даже развлечение. Это
было единственным средством преодолеть врага, который, я знала, будет
преследовать меня всю жизнь. Вам, наверное, приходилось одолевать высокую
волну, ныряя под нее?
-- Да, не борясь и отдаваясь в ее власть, -- ответил Грэхем, глядя на
ее порозовевшее лицо и выступившие на нем от неустанной борьбы с беспокойной
лошадью мелкие, как бисер, капельки пота. Тридцать восемь? Неужели Эрнестина
соврала? Паоле Форрест нельзя было дать и двадцати восьми. Кожа у нее была
как у совсем юной девушки, -- такая же гладкая, упругая и прозрачная.
-- Вот именно, -- продолжала она, -- не борясь. Опускаешься и
поднимаешься, точно поплавок, следуя ритму волны, чтобы опять набрать
воздуху. Дик показал мне, как это делается. Так же и с бессонницей. Если я
не могу заснуть оттого, что возбуждена какими-то недавно пережитыми
событиями, я отдаюсь этим впечатлениям и тогда скорее выплываю из их бурного
потока, и мною овладевает забытье. Я заставляю себя переживать все вновь и
вновь, с разных сторон, волнующие меня картины, которые не дают мне
забыться.
Например, вчерашняя история с Горцем. Я ночью пережила ее сызнова --
как действующее лицо; затем -- как посторонний зритель: как девушки, вы,
ковбой, а главное -- мой муж. Потом я как бы написала с нее картину, много
картин, со всяких точек зрения, и развесила их, а потом принялась
рассматривать, точно увидела впервые. И я ставила себя на место разных
зрителей: то старой девы, то педанта, то маленькой школьницы, то греческого
юноши, жившего несколько тысяч лет назад. Затем я положила ее на музыку,
сыграла на рояле и представила себе, как она должна звучать в большом
оркестре или на духовых инструментах. Я спела ее, продекламировала как
балладу, элегию, сатиру и среди всего этого наконец заснула. Я поняла, что
спала, только проснувшись сегодня в полдень. В последний раз я слышала, как
часы били шесть. Шесть часов непрерывного сна -- это для меня большая удача.
Когда она кончила свой рассказ, Хеннесси свернул на боковую дорогу, а
Форрест подождал жену и поехал рядом с ней с другой стороны.
-- Хотите держать пари, Ивэн? -- спросил он.
-- На что, хотел бы я знать прежде всего, -- отозвался тот.
-- На сигары... а пари, что вам не догнать Паолы в бассейне в течение
десяти минут, -- впрочем, нет -- пяти; вы, насколько я помню, прекрасный
пловец.
-- О, дай ему. Дик, больше шансов для победы! -- великодушно отозвалась
Паола. -- Десять минут -- это много, он устанет.
-- Но ведь ты не знаешь его как пловца, -- возразил Дик. -- И ни во что
не ставишь мои сигары. Он замечательно плавает. Он побеждал канаков, а ты
понимаешь, что это значит!
-- Ну что ж, может быть, я еще и передумаю с ним состязаться. А вдруг
он сразит меня, прежде чем я успею опомниться? Расскажи мне о нем и о его
победах.
-- Я тебе расскажу только одну историю. О ней до сих пор вспоминают на
Маркизских островах. Это было в памятный ураган тысяча восемьсот девяносто
второго года. Ивэн проплыл сорок миль за сорок пять часов; и только он да
еще один человек добрались до берега. Остальные были канаки, он один белый
среди них, -- однако он продержался дольше них, они все утонули...
-- Но ведь ты как будто сказал, что спасся еще кто-то? -- прервала его
Паола.
-- Это была женщина, -- отвечал Дик. -- Канаки утонули.
-- Значит, женщина была белая? -- настаивала Паола.
Грэхем бросил на нее быстрый взгляд. Хотя Паола обратила свой вопрос к
мужу, она повернула голову в его сторону, и ее вопрошающие глаза, смотревшие
прямо, в упор, встретились с его глазами.
Грэхем выдержал ее взгляд и так же прямо и твердо ответил:
-- Она была канака.
-- Да еще королева, не угодно ли! -- добавил Дик. -- Королева из
древнейшего рода туземных вождей. Королева острова Хуахоа.
-- Что же, королевская кровь помогла ей не утонуть, когда все канаки
утонули, или вы? -- спросила Паола.
-- Я думаю, что мы оба помогали друг другу, особенно в конце, --
отозвался Грэхем. -- Мы временами уже теряли сознание -- то она, то я.
Только на закате мы добрались до земли, вернее, до неприступной стены, о
которую разбивались гигантские волны прибоя. Она схватила меня в воде и
стала трясти, чтобы как-нибудь образумить. Дело в том, что я намеревался
здесь вылезть, а это означало конец.
Она дала мне понять, что знает, где мы находимся, что течение идет
вдоль берега в западном направлении, и часа через два оно прибьет нас к тому
месту, где можно будет выбраться на берег. Клянусь, я в течение этих двух
часов или спал, или был без памяти. А когда я временами приходил в себя и не
слышал больше ревущего прибоя, я видел, что она в таком же состоянии, в
каком был сам перед тем. И тогда я, в свою очередь, начинал трясти ее и
тормошить, чтобы привести в чувство. Прошло еще три часа, пока мы наконец
очутились на песке. Мы заснули там же, где вышли из воды. На другое утро нас
разбудили жгучие лучи солнца; мы уползли под дикие бананы, росшие невдалеке,
нашли там пресную воду, напились и опять заснули. Когда я проснулся во
второй раз, была ночь. Я снова напился воды, уснул и проспал до утра. Она
все еще спала, когда нас нашла партия канаков, охотившихся в соседней долине
на диких коз.
-- Держу пари, что если уж утонула целая куча канаков, то скорее вы ей
помогали, а не она вам, -- заметил Дик.
-- Она должна быть вам навеки благодарна, -- сказала Паола, с вызовом
глядя на Грэхема, -- и не уверяйте меня, что она не была молода и красива,
вероятно, настоящая золотисто-смуглая богиня, у
-- Ее мать была королевой Хуахоа, -- отвечал Грэхем. -- А отец --
англичанин, из хорошей семьи, ученый эллинист. К тому времени они уже
умерли, и Номаре стала королевой. Она действительно была молода и красива,
красивее всех женщин на свете. Благодаря отцу цвет ее тела был не
золотисто-коричневый, а бледнозолотой. Но вы, наверное, слышали уже эту
историю...
Он вопросительно посмотрел на Дика, но тот покачал головой.
Из-за группы деревьев донеслись крики, смех и плеск, -- они
приближались к бассейну.
-- Вы должны как-нибудь досказать ее, -- заявила Паола.
-- Дик ее отлично знает. Не понимаю, почему он скрыл ее от вас.
Она пожала плечами:
-- Может быть, ему было некогда или не представлялось случая.
-- Увы, эта история получила широкую огласку, -- засмеялся Грэхем. --
Ибо, -- да будет вам известно, -- я был одно время морганатическим -- или
как это называется -- королем каннибальских островов, во всяком случае,
одного райски прекрасного полинезийского острова, "где под шепот тропических
рощ лиловый прибой набегал на опаловый берег", -- замурлыкал он небрежно и
соскочил с лошади.
-- "И ночной мотылек трепетал на лозе, и пчела опускалась на клевер..."
-- подхватила Паола и внезапно всадила шпоры в бока Франта, который чуть не
вонзил зубы ей в ногу. Затем она повернулась к Форресту, прося, чтобы он
помог ей слезть и привязать лошадь.
-- Сигары?! Я тоже участвую!.. Вам ее не поймать! -- крикнул Берт
Уэйнрайт с вышки в сорок футов. -- Подождите минутку! Я иду к вам!
И он действительно присоединился к ним, прыгнув в воду ласточкой с
почти профессиональной ловкостью и вызвав громкие рукоплескания девиц.
-- Отличный прыжок! Мастерский! -- похвалил его Грэхем, когда Берт
вылез из бассейна.
Берт, сделав вид, что равнодушен к этой похвале, сразу же заговорил о
пари.
-- Я не знаю, какой вы пловец, Грэхем, -- сказал он, -- но я вместе с
Диком держу пари на сигары.
-- И я, и я тоже, -- закричали хором Эрнестина, Льют и Рита.
-- На конфеты, перчатки -- словом, на все, чем вы готовы рискнуть, --
добавила Эрнестина.
-- Но ведь я тоже не знаю рекордов, миссис Форрест, -- возразил Грэхем,
записывая пари. -- Однако если в течение пяти минут...
-- Десяти, -- поправила его Паола, -- и стартовать от противоположных
концов бассейна. Идет? Если вы только коснетесь меня, значит, поймали.
Грэхем с тайным восхищением оглядел Паолу. Она была не в белом шелковом
трико, которое, видимо, надевала только в женском обществе, а в кокетливом,
модном купальном костюме из переливчатого синеватозеленого шелка -- под цвет
воды в бассейне; короткая юбка не доходила до колен, нежную округлость
которых он тотчас же узнал. На ногах ее были длинные чулки того же цвета и
маленькие туфельки; привязанные перекрещивающимися ленточками. На голове --
задорная купальная шапочка: такая же задорная, как и сама Паола, когда она
назначала десять минут вместо пяти.
Рита Уэйнрайт взяла в руки часы, а Грэхем направился к дальнему концу
обширного бассейна в сто пятьдесят футов длиной.
-- Смотри, Паола, -- предупредил ее Дик, -- действуй только наверняка,
не то он тебя поймает. Ивэн Грэхем не человек, а рыба.
-- А я уверен, что Паола возьмет верх, -- заявил преданный Берт. -- Я
убежден, что и ныряет она лучше.
-- Напрасно ты так думаешь, -- ответил Дик. --
Я видел скалу, с которой Ивэн прыгал в Хуахоа. Это было уже после того,
как он там жил, и после смерти королевы Номаре. Ему было всего двадцать два
года, совсем мальчик, -- и он не мог уклониться от этого прыжка с вершины
Пау-Ви Рок высотой в сто двадцать восемь футов. К тому же нельзя было
прыгать по всем правилам, так как под ним находилось еще два выступа.
Верхний выступ и был пределом для самых ловких канаков, а с более высокого
места никто из них не прыгал с тех пор, как они себя помнили. Ну что ж, он
пригнул. И поставил новый рекорд. Память об этом рекорде будет жить, пока на
Хуахоа останется хоть один канак... Приготовься, Рита! Как только кончится
эта минута...
-- А по-моему, стыдно пускаться на хитрость с таким пловцом, -- заявила
Паола, глядя на гостя, стоявшего на том конце бассейна в ожидании сигнала.
-- Как бы он не поймал тебя раньше, чем ты залезешь в трубу, -- сказал
Дик и затем с легкой тревогой в голосе обратился к Берту: -- Что, там все в
порядке? Если нет, Паоле придется пережить несколько неприятных секунд, пока
она оттуда выберется.
-- Все в порядке, -- заверил его Берт. -- Я сам все проверил. Труба
прекрасно работает и полна воздуха.
-- Готово! -- закричала Рита. -- Начали!
Грэхем стремглав бросился к вышке, на которую вбегала Паола. Она была
уже наверху, а он еще на нижних ступеньках. Когда он достиг половины
лестницы, она пригрозила, что сейчас же прыгнет, и предложила ему не лезть
дальше, а выйти на площадку на высоте двадцати футов и бросаться в воду
оттуда. Потом рассмеялась, глядя на него сверху, но все еще не прыгая.
-- "Время бежит, драгоценные миги уходят", -- продекламировала
Эрнестина.
Когда он полез дальше, Паола опять предложила ему ограничиться нижней
площадкой и сделала вид, что намерена прыгнуть. Но Грэхем не терял времени.
Он уже поднимался на следующую площадку, а Паола, заняв позицию, не могла
больше оглядываться. Он быстро поднялся, надеясь достигнуть следующей
площадки раньше, чем она нырнет, а она знала, что ей уже медлить нельзя, и
прыгнула, откинув голову, согнув локти, прижав руки к груди, вытянув и сжав
ноги, причем тело ее, падая вперед и вниз, приняло горизонтальное положение.
-- Ну прямо Аннета Келлерман! -- раздался восторженный возглас Берта
Уэйнрайта.
Грэхем на мгновение остановился, чтобы полюбоваться прыжком Паолы, и
увидел, как в нескольких футах от воды она наклонила голову, вытянула руки,
затем сомкнула их над головой и, изменив положение тела, погрузилась под
обычным углом.
В ту минуту, когда она скрылась под водой, он взбежал на площадку в
тридцать футов и стал ждать. Отсюда он ясно видел ее тело, быстро плывущее
под водой прямо к противоположному концу бассейна. Тогда прыгнул и он.
Грэхем был уверен, что нагонит Паолу, и его энергичный прыжок вдаль позволил
ему погрузиться в воду футов на двадцать впереди того места, куда прыгнула
она.
Но в то мгновение, когда он коснулся воды. Дик опустил в воду два
плоских камня и стукнул их друг о друга. По этому сигналу Паола должна была
повернуть. Грэхем услышал стук и удивился. Он вынырнул на поверхность и
поплыл кролем к отдаленному концу бассейна, развивая бешеную скорость.
Доплыв, он высунулся из воды и огляделся. Взрыв рукоплесканий с той стороны,
где сидели девицы, заставил его взглянуть на другой конец бассейна, где
Паола благополучно выходила из воды.
Он снова обогнул бегом бассейн, и снова она поднялась на вышку. Но
теперь он благодаря выносливости и тренированному дыханию опередил ее и
заставил нырять с двадцатифутовой площадки. Не задерживаясь ни на секунду,
чтобы принять исходное положение и нырнуть ласточкой, она прыгнула и поплыла
к западной стороне бассейна. Оба повисли в воздухе почти одновременно. И на
поверхности и под водой он чувствовал, что Паола плывет где-то рядом, но она
погрузилась в глубокую тень, ибо солнце уже стояло низко и вода была так
темна, что в ней трудно было что-нибудь разглядеть.
Коснувшись стены бассейна, он поднялся. Паолы нигде не было видно. Он
вылез, задыхаясь, готовый нырнуть опять, как только она покажется. Но ее и
след простыл.
-- Семь минут! -- крикнула Рита. -- С половиной!.. Восемь!.. С
половиной!
Паола не появлялась на поверхности. Грэхем подавил тревогу, ибо не
замечал на лицах зрителей никакого волнения.
-- Я проигрываю, -- заявил он Рите в ответ на ее возглас: "Девять
минут!" -- Паола под водой уже больше двух минут, но вы слишком спокойны,
чтоб я стал тревожиться. Впрочем, у меня есть еще минута, может быть, я и не
проиграю... -- быстро добавил он и на этот раз просто вошел в бассейн.
Опустившись довольно глубоко, он перевернулся на спину и стал ощупывать
руками стены бассейна. И вот на самой середине, футах в десяти от
поверхности воды, его руки натолкнулись на отверстие в стене. Он ощупал его
края и, убедившись, что оно не закрыто сеткой, смело поплыл в него и тотчас
же почувствовал, что можно подняться; но он поднимался медленно и, вынырнув
в непроглядном мраке, стал шарить вокруг себя руками, избегая малейшего
плеска.
Вдруг его рука коснулась чьей-то прохладной нежной руки, рука
вздрогнула, и ее обладательница испуганно вскрикнула. Он крепко сжал эту
руку и рассмеялся; Паола тоже засмеялась. А в его сознании вспыхнули слова:
"Услыхав ее смех во мраке, я горячо полюбил ее".
-- Как вы меня испугали, -- сказала она. -- Вы подплыли так бесшумно, а
я была за тысячу миль отсюда и грезила...
-- О чем? -- спросил Грэхем.
-- Говоря по правде, мне пришел в голову фасон одного платья -- такой
мягкий шелковистый бархат винного цвета, строгие прямые линии, золотая
кайма, шнур и все такое. И к нему одна-единственная драгоценность -- кольцо
с огромным кровавым рубином; Дик мне подарил его много лет назад, когда мы
плыли на его яхте, "Все забудь".
-- Есть что-нибудь на свете, чего бы вы не умели? -- спросил он смеясь.
Она тоже засмеялась, и этот смех родил странные отзвуки в окружающем их
гулком и пустом мраке.
-- Кто вам сказал про трубу? -- спросила она немного спустя.
-- Никто. Но когда прошло две минуты и вы не показывались, я догадался,
что тут какой-то фокус, и стал искать.
-- Это Дик придумал, он уже потом вмонтировал трубу в бассейн. Он так
любит всякие проделки. Ему страшно нравилось доводить старых дам до
истерики: отправится с их сыновьями или внуками купаться -- и спрячется с
ними здесь. Но после того как одна или две чуть не умерли от испуга, он
решил, поручая это дело мне, выбирать для надувательства более крепких
людей, и ну вот как, например, сегодня вас... С ним случилась еще вот какая
история: к нам приехала подруга Эрнестины, мисс Коглан, студентка. Он
ухитрился поставить ее у выхода из трубы, а сам прыгнул с вышки и приплыл
сюда от того конца трубы. Через несколько минут, когда она была чуть не в
обмороке, уверенная, что он утонул, он заговорил с ней в трубу ужасным,
замогильным голосом. Тут она в самом деле потеряла сознание.
-- Должно быть, слабонервная девица, -- заметил Грэхем, борясь с
неудержимым желанием посостязаться с Паолой, чтобы видеть, как она
выбивается из сил, стараясь не отстать.
-- Ну, ее особенно винить нельзя, -- возразила Паола. -- Совсем девочка
-- восемнадцать лет, не больше, -- и, как водится, влюбилась в Дика. Все они
так. Ведь знаете, когда Дик разойдется, он становится прямо мальчишкой, и им
не верится, что перед ними многоопытный, зрелый, много поработавший пожилой
джентльмен. Самое неловкое было то, что, когда бедную девочку привели в
чувство, она, не успев еще опомниться, сразу выдала тайну своего сердца. У
Дика сделалось такое лицо, когда она пролепетала...
-- Вы что там, ночевать собираетесь? -- раздался в трубу голос Берта,
причем казалось, что он кричит в мегафон.
-- Господи! -- воскликнул Грэхем, успокаиваясь и выпуская руку Паолы,
которую он в первую минуту невольно схватил. -- Теперь и я испугался. Ваша
девочка отомщена: досталось и мне от вашей трубы.
-- А нам пора вернуться в мир, -- заметила Паола. -- Нельзя сказать,
что это самое уютное местечко для болтовни. Кому отправляться первым? Мне?
-- Разумеется, а я поплыву за вами: очень жаль, что вода не
фосфоресцирует. Тогда я мог бы следовать за вашей ступней, как тот малый, --
помните, у Байрона?
Он услышал в темноте ее одобрительный смешок и затем слова:
-- Ну, я поплыла.
Хотя вокруг не было ни малейшего проблеска света,
Грэхем догадался по легкому плеску, что Паола нырнула головой вниз, он
почти видел внутренним взором, как красиво она это сделала, хотя обычно
плавающие женщины очень неграциозны.
-- Кто-нибудь вам проболтался, -- заявил Берт, как только Грэхем
появился на поверхности и вылез из бассейна.
-- А вы тот разбойник, который стучал камнями под водой? -- упрекнул
его, в свою очередь, Грэхем. -- Если бы я проиграл, я опротестовал бы пари.
Это была нечистая игра, заговор, и эксперты, наверное, признали бы ее
шулерством. Я мог бы предъявить иск...
-- Но ведь вы же выиграли! -- воскликнула Эрнестина.
-- Бесспорно, и потому я не подам в суд ни на вас, ни на вашу банду
жуликов, если вы расплатитесь немедленно. Постойте, вы должны мне ящик
сигар...
-- Одну сигару, сэр!
-- Нет, ящик! Ящик!
-- В пятнашки! Давайте играть в пятнашки! -- крикнула Паола. -- В
пятнашки! Я вас запятнала!
Немедленно перейдя от слов к делу, она хлопнула Грэхема по плечу и
нырнула в воду. Не успел он кинуться за ней, как Берт обхватил его и стал
вертеть, был запятнан сам и запятнал Дика, не дав ему удрать. Дик погнался
через весь бассейн за женой, Берт и Грэхем пытались плыть ему наперерез, а
девушки взбежали на вышку и выстроились там пленительным отрядом.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Доналд Уэйр, весьма посредственный пловец, не принимал участия в этом
состязании, но зато после обеда он, к досаде Грэхема, завладел хозяйкой и не
отпускал ее от рояля. Как это бывало обычно в Большом доме, нежданно
нагрянули новые гости: адвокат Адольф Вейл, которому надо было переговорить
с Диком об одном крупном иске относительно прав на воду; Джереми Брэкстон,
только что приехавший из Мексики старший директор принадлежащих Дику золотых
рудников "Группа Харвест", которые, как уверял Брэкстон, были по-прежнему
неистощимы; Эдвин О'Хэй -- рыжеволосый ирландец, музыкальный и театральный
критик, и Чонси Бишоп -- издатель и владелец газеты "Новости Сан-Франциско",
университетский товарищ Дика, как узнал потом Грэхем.
Дик засадил часть гостей за игру в карты, которую он называл "роковой
пятеркой"; игроками овладел страшный азарт, хотя их высший проигрыш был не
выше десяти центов, а банкомет мог в крайнем случае за десять минут
проиграть или выиграть девяносто центов.
Играли за большим столом в дальнем конце комнаты, и оттуда то и дело
доносились шумные возгласы: одни просили одолжить им мелких денег, другие --
разменять крупные.
В игре участвовало девять человек, и за столом было тесно, поэтому
Грэхем не столько играл сам, сколько ставил на карты Эрнестины, все время
поглядывая в другой конец длинной комнаты, где Паола Форрест и скрипач
занялись сонатами Бетховена и балетами Делиба. Брэкстон просил повысить
максимальный выигрыш до двадцати центов, а Дик, которому отчаянно не везло,
-- он уверял, что ухитрился проиграть целых четыре доллара шестьдесят
центов, -- жалобно молил кого-нибудь сорвать банк, чтобы было чем заплатить
завтра утром за освещение и уборку комнаты. Грэхем, проиграв с глубоким
вздохом свою последнюю мелочь, заявил Эрнестине, что пройдется по комнате
"для перемены счастья".
-- Я же вам предсказывала... -- вполголоса заметила Эрнестина.
-- Что? -- спросил он.
Она бросила многозначительный взгляд в сторону Паолы.
-- В таком случае я тем более пойду туда, -- ответил он.
-- Не можете отказаться от вызова? -- подтрунила она.
-- Если бы это был вызов, я бы не посмел принять его.
-- В таком случае считайте это вызовом! -- заявила она.
Он покачал головой.
-- Я еще раньше решил пойти туда и столкнуть его с беговой дорожки. Ваш
вызов уже не может удержать меня. Кроме того, мистер О'Хэй ждет вашей
ставки.

Эрнестина спешно поставила десять центов и даже не заметила, проиграла
она или выиграла, с таким волнением следила она за Грэхемом, когда он шел в
другой конец комнаты, хотя отлично видела, что Берт Уэйнрайт перехватил ее
взгляд и, в свою очередь, следит за ней. Однако ни она, ни Берт, да и никто
из играющих не заметил, что и от Дика, который, весело блестя глазами, нес
всякий вздор и вызывал непрерывный смех гостей, не укрылась ни одна деталь
этой сцены.
Эрнестина, чуть выше ростом, чем Паола, но обещавшая в будущем
располнеть, была цветущей светлой блондинкой с тонкой кожей, окрашенной
нежным румянцем, какой бывает только у восемнадцатилетних девушек.
Бледно-розовая кожа на пальцах, ладонях, запястьях, на шее и щеках казалась
прозрачной. И Дик не мог не заметить, что, когда девушка смотрела на
пробиравшегося в конец комнаты Грэхема, она вдруг залилась жарким румянцем.
Дик заметил, что в ней словно вспыхнула какая-то мечта, но какая именно, он
догадаться не мог.
А Эрнестина, глядя на то, как этот высокий, стройный человек с гордо
откинутой головой и небрежно зачесанными, выжженными солнцем
золотистопесочными волосами идет по комнате, как ей казалось, поступью
принца, -- впервые почувствовала нестерпимое до боли желание ласкать
шелковистые пряди его волос.
Но и Паола, спорившая со скрипачом и упорно возражавшая против недавно
появившейся в печати оценки Гарольда Бауэра, не спускала глаз с идущего к
ней Грэхема. Она тоже с радостью отметила особое изящество его движений,
гордую посадку головы, волнистые волосы, нежный бронзовый загар щек,
великолепный лоб и удлиненные серые глаза, чуть прикрытые веками и
по-мальчишески сердитые, причем это выражение тут же растаяло, когда он,
улыбаясь, приветствовал ее. С тех пор как они встретились, она не раз
замечала эту улыбку: в ней было какое-то неотразимое очарование, --
дружеская, приветливая, она отражалась особым блеском в его глазах, а в
уголках рта появлялись веселые добрые морщинки. На эту улыбку нельзя было не
ответить, и Паола молча улыбнулась ему, продолжая излагать Уэйру свои
возражения против слишком снисходительной рецензии О'Хэя на музыку Бауэра.
Затем, исполняя, по-видимому, просьбу Уэйра, она заиграла венгерские танцы,
снова вызвав восхищение Грэхема, усевшегося с папиросой в амбразуре окна.
Он дивился ее многоликости, восхищался этими тонкими пальчиками,
которые то укрощали Франта, то рассекали подводные глубины, то летели по
воздуху, как лебеди, с сорокаметровой высоты, смыкаясь уже у самой водной
поверхности над головой купальщицы, чтобы защитить ее от удара о воду.
Из приличия он только несколько минут посидел около Паолы, затем
возвратился к гостям и вызвал их шумный восторг, непрерывно проигрывая
пятаки счастливому и гордому директору из Мексики, превосходно при этом
имитируя жадность и отчаяние скряги-еврея.
Позднее, когда игра кончилась, Берт и Льют испортили Паоле адажио из
"Патетической сонаты" Бетховена, иллюстрируя его каким-то гротескным
фокстротом, который Дик тут же назвал "Любовь на буксире", и довели Паолу до
того, что и она наконец расхохоталась и бросила играть.
Составились новые группы, Вейл, Рита, Бишоп и Дик засели за бридж.
Доналду Уэйру пришлось уступить свою монополию на Паолу молодежи, явившейся
к ней под предводительством Джереми Брэкстона. Грэхем и О'Хэй уселись в
оконной нише и затеяли разговор о критике.
Молодежь хором спела гавайские песни под аккомпанемент Паолы, потом
стала петь Паола, под собственный аккомпанемент. Она исполнила несколько
немецких романсов. Пела она, видимо, только для окружавшей ее молодежи, а не
для всего общества, и Грэхем почти с радостью решил, что, кажется,
наконец-то отыскал в ней несовершенство: пусть она замечательная пианистка,
прекрасная наездница, отлично ныряет и плавает, но, -- невзирая на свою
лебединую шею, она не бог весть какая певица. Однако ему скоро пришлось
изменить свое мнение. Она все-таки оказалась певицей, настоящей певицей.
Правда, в голосе у нее не было мощи и блеска, но он был нежен и гибок, с тем
же теплым трепетом, который пленял и в ее смехе. И если ему не хватало силы,
то это искупалось точностью звука, выразительностью и пониманием,
художественным мастерством.

Да, голос небольшой. А вот прелестью тембра он захватывает, тут ничего
не скажешь. Это был голос настоящей женщины, он звучал всей полнотой
страсти, всем зноем пылкого темперамента, хотя и укрощенного непреклонной
волей. Восхитило его также умение певицы, хорошо понимающей особенности
своего голоса, искусно пользоваться им, не напрягая его, -- тут она выказала
настоящее мастерство.
И в то время как Грэхем рассеянно кивал О'Хэю, читавшему целую лекцию о
состоянии современной оперы, он спрашивал себя: владеет ли Паола и в сфере
более глубоких чувств и страстей своим темпераментом с таким же
совершенством, как в искусстве? Этот вопрос занимал его "из любопытства",
как он твердил себе, -- но здесь говорило не одно любопытство: в Грэхеме
было затронуто нечто большее, чем любопытство, нечто более стихийное,
заложенное с незапамятных времен в существе мужчины.
Внезапное желание получить ответ на свой вопрос заставило его
задуматься и окинуть взглядом эту длинную комнату с высоким потолком из
огромных балок, висячую галерею, украшенную трофеями, собранными со всех
концов света, и наконец самого Дика Форреста -- хозяина всех этих
материальных благ, мужа этой женщины, который сейчас играл так же, как он
работал, -- от всего сердца, и весело смеялся над Ритой, пойманной в
плутовстве: она не сдала карту в масть, -- ведь Грэхем никогда не закрывал
глаза на суровую правду. А за всеми этими вопросами и абстрактными
рассуждениями стояла живая женщина -- Паола Форрест, блестящая, прелестная,
необыкновенная, воплощение подлинной женственности. С той минуты, когда он
увидел Паолу впервые и был поражен образом всадницы на тонущем жеребце, она
словно заворожила его мужское воображение. Ведь он меньше всего был новичком
в отношении женщин и обычно держал себя, как человек, утомленный их убогим
однообразием. Встретить незаурядную женщину было все равно, что найти
великолепную жемчужину в лагуне, опустошенной многими поколениями искателей
жемчуга.
-- Рада видеть, что вы еще живы, -- засмеялась Паола, через некоторое
время обратившись к нему.
Она и Льют уходили спать. Между тем составился новый бридж: Эрнестина,
Берт, Джереми Брэкстон и Грэхем, а О'Хэй и Бишоп уже склонились над шашками.
-- Наш ирландец в самом деле очарователен, только ему нельзя садиться
на своего конька, -- продолжала Паола.
-- А конек, видимо, музыка? -- спросил Грэхем.
-- Когда дело касается музыки, он становится несносным, -- заметила
Льют. -- Это единственное, в чем он действительно ничего не понимает. Он
может прямо с ума свести...
-- Успокойся, -- засмеялась Паола грудным смехом, -- вы все будете
отомщены. Дик сейчас шепнул мне, чтобы я на завтрашний вечер позвала
философов. А вы знаете, как они любят поговорить о музыке! Музыкальный
критик -- это их законная добыча.
-- Терренс сказал как-то, что на эту дичь охота разрешена в любое время
года, -- добавила Льют.
-- Терренс и Аарон доведут его до того, что он запьет, -- смеясь,
продолжала Паола, -- не говоря уже о Дар-Хиале с его цинической теорией
искусства, которую он, конечно, в опровержение всего, что будет сказано,
ухитрится применить к музыке. Сам-то он не верит ни на грош в свою
циническую теорию и относится к ней так же несерьезно, как -- помните? -- к
своему танцу. Просто это его манера веселиться. Он такой глубокомысленный
философ, что надо же ему когда-нибудь и пошутить.
-- Но если О'Хэй опять сцепится с Терренсом, -- зловещим тоном
провозгласила Льют, -- я уже заранее вижу, как Терренс берет его под руку,
спускается с ним в бильярдную и там подкрепляет свои аргументы самой
невообразимой смесью напитков.
-- В результате чего О'Хэй будет на другой день совсем болен, --
подхватила, посмеиваясь, Паола.
-- Я ему непременно скажу, чтобы он так и сделал! -- воскликнула Льют.
-- Вы не думайте, мы вовсе не такие дурные, -- обратилась Паола к
Грэхему. -- Просто у нас в доме уж такой дух. Дику шалости нравятся, он сам
постоянно придумывает всякие шутки. Это его способ отдыхать... Именно он
шепнул Льют насчет того, чтобы Терренс потащил О'Хэя в бар, я уверена.
-- Что ж, я скрывать не буду, -- ответила Льют глубокомысленно. -- Да,
идея принадлежит не мне одной.

...

***

Источники : https://онлайн-читать.рф/лондон-маленькая-хозяйка-большого-дома/

https://ru.wikipedia.org/wiki/Маленькая_хозяйка_большого_дома

Маленькая хозяйка большого дома — роман американского писателя Джека Лондона, созданный в 1915 году, впервые опубликован в 1916 году. Написано произведение в жанре трагической прозы.

Слушать - https://knigavuhe.org/book/malenkaja-khozjajjka-bolshogo-doma/

...