Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 002 - 1 Января 2026

Главная » » Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 002

20:33

Маленькая хозяйка Большого дома. Джек Лондон. 002

***

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Открыв тяжелую тесовую дверь, обитую железными гвоздями, Форрест вошел
в один из флигелей Большого дома. И дверь и помещение за ней, с бетонным
полом и многочисленными дверями, напоминали средневековую тюремную башню.
Одна из них распахнулась, на пороге показался китаец в белом фартуке и
крахмальном колпаке, а за ним следом вырвался глухой гул динамо-машины. Этот
гул и отвлек Форреста от его цели. Он остановился и, придержав дверь,
заглянул в освещенную электрическими лампами прохладную бетонированную
комнату, где стоял длинный стеклянный холодильник со стеклянными полками,
соединенный с машиной для изготовления искусственного льда и с динамо. На
полу в засаленном рабочем комбинезоне сидел на корточках весь измазанный
грязью человечек. Форрест кивнул ему.
-- Что-нибудь не ладится, Томсон?
-- Не ладилось, -- последовал Краткий исчерпывающий ответ.
Форрест закрыл дверь и пошел по длинному, словно туннель, коридору.
Узкие окна, похожие на бойницы средневекового замка, пропускали скудный
свет. Другая дверь привела его в длинную низкую комнату с бревенчатым
потолком; камин был так велик, что в нем можно было бы зажарить целого быка.
На рдеющих углях ярко пылал толстый пень. В комнате стояли два бильярда,
несколько карточных столов, небольшая стойка с напитками, а по углам --
кресла и диваны. Два молодых человека, натиравшие мелом свои кии, ответили
на приветствие Форреста.
-- С добрым утром, мистер Нэйсмит, -- весело обратился Форрест к одному
из них. -- Набрали еще материал для "Газеты скотовода"?
Нэйсмит, молодой человек лет тридцати, в пенсне, смущенно улыбнулся и,
подмигнув, указал на своего товарища.
-- Да вот Уэйнрайт вызвал меня...
-- Другими словами. Льют и Эрнестина продолжают сладко спать! --
засмеялся Форрест.
Уэйнрайт хотел ответить на шутку хозяина, но не успел: тот уже отошел
от него, на ходу бросив Нэйсмиту через плечо:
-- Хотите ехать со мной в половине двенадцатого? Мы с Тэйером
отправляемся в машине смотреть шропширов. Ему нужны бараны, десять вагонов;
и для вас, наверно, найдется подходящий материал по части вывоза скота в
штат Айдахо. Захватите фотоаппарат. Вы с Тэйером нынче утром виделись?
-- Он шел завтракать, как раз когда мы уходили из столовой, -- вмешался
Берт Уэйнрайт.
-- Если увидите его, скажите, чтобы он был готов к половине
двенадцатого. Тебя, Берт, я не приглашаю... из сострадания: к тому времени
девицы наверняка встанут.
-- Возьми с собой хоть Риту! -- жалобно попросил Берт.
-- Боюсь, что не смогу, -- ответил Форрест уже в дверях, -- мы едем по
делам. Да и Риту с Эрнестиной, как тебе известно, водой не разольешь.
-- Вот мне и хотелось, чтобы это хоть раз случилось, -- усмехнулся
Берт.
-- Удивительно! Братья почему-то никогда не ценят своих сестер, --
заметил Форрест. -- Мне всегда казалось, что Рита очень славная сестренка.
Чем она тебе не угодила?
Не дожидаясь ответа, он закрыл за собой дверь, и звон его шпор донесся
из коридора, а затем с витой лестницы. Поднимаясь по ее широким бетонным
ступеням, он услышал наверху звуки рояля и, привлеченный ритмом веселого
танца и взрывами смеха, заглянул в светлую комнату, всю залитую солнцем. За
роялем сидела молодая девушка в розовом кимоно и утреннем чепчике, а две
других, тоже в кимоно, исполняли какой-то фантастический танец: его не
изучали ни в каких танцклассах, и он отнюдь не предназначался для мужских
глаз.
Девушка, сидевшая за роялем, сразу увидела Форреста, подмигнула ему и
продолжала играть. Танцующие заметили его лишь через несколько минут. Они
взвизгнули, смеясь, упали друг Другу в объятия, и музыка оборвалась. Все
трое были сильные, молодые и здоровые, и при виде их в глазах Форреста
засветилось такое же удовольствие, какое светилось в них, когда он смотрел
на Принцессу Фозрингтонскую.
Начались взаимные насмешки и поддразнивания, как бывает обычно, когда
соберется молодежь.
-- Я здесь уже пять минут, -- уверял их Дик Форрест.
Обе танцовщицы, желая скрыть свое смущение, заявили, что сильно
сомневаются в этом, и стали приводить примеры его будто бы общеизвестной
лживости. Сидевшая за роялем Эрнестина, сестра его жены, утверждала,
наоборот, что уста его, как всегда, глаголют истину, что она видела его с
первой же минуты, как он вошел, и что, по ее расчетам, он смотрел на них
гораздо дольше, чем пять минут.
-- Ну, как бы там ни было, -- прервал он их болтовню, -- Берт, этот
невинный младенец, даже не подозревает, что вы уже встали.
-- Встали, да... но не для него! -- заявила одна из танцевавших
девушек, похожая на веселую юную Венеру. -- И не для вас тоже! А потому
убирайтесь-ка отсюда, мой мальчик, марш!
-- Послушайте, Льют, -- сурово начал Форрест. -- Хоть я и дряхлый
старец, а вам только что исполнилось восемнадцать лет -- ровно восемнадцать
-- и вы случайно приходитесь мне свояченицей, но из этого вовсе не следует,
что вам можно надо мной куражиться. Не забудьте, и я должен констатировать
этот факт, как сие ни прискорбно для вас, исключительно в интересах Риты, --
не забудьте, что за истекшие десять лет мне приходилось награждать вас
шлепками гораздо чаще, чем вам теперь хочется признать. Правда, я уже не так
молод, как был когда-то, но... -- он пощупал мышцы на правой руке и сделал
вид, что хочет засучить рукава, -- но еще не совсем развалина; и если вы
меня доведете...
-- Что будет, если доведу? -- вызывающе подхватила Льют.
-- Если вы меня доведете... -- пробормотал он угрожающе. -- Если...
Кстати, я должен, к моему прискорбию, вам заметить, что у вас чепчик набок.
Кроме того, он мне кажется вообще не слишком удачным произведением
искусства. Я сшил бы вам чепчик гораздо больше к лицу, даже зажмурившись,
даже во сне и даже... если бы у меня была морская болезнь.
Льют задорно качнула белокурой головкой, взглянула на подруг, как бы
прося поддержки, и заявила:
-- Сомневаюсь!.. Неужели вы воображаете, что мы втроем не справимся с
одним пожилым, не в меру тучным и дерзким мужчиной? Как вы думаете, девочки?
Давайте-ка возьмемся за него все вместе! Ведь ему не меньше сорока лет, у
него аневризм сердца, и -- хотя не следует выдавать семейных тайн -- в
довершение всего меньерова болезнь [1].
Эрнестина, маленькая, но крепкая восемнадцатилетняя блондинка,
выскочила из-за рояля, и все три девушки совершили набег на стоявший в
амбразуре диван; захватив каждая по диванной подушке и отойдя друг от друга
так, чтобы можно было хорошенько размахнуться, они двинулись на врага.
Форрест приготовился, затем поднял руку для переговоров.
-- Трусишка! -- насмешливо закричали они вразнобой и повторили хором:
-- Трусишка!
Он упрямо покачал головой.
-- Вот за это и за прочие ваши дерзости вы все три будете наказаны по
заслугам. Сейчас передо мной с ослепительной ясностью встают все нанесенные
мне в жизни обиды. Через минуту я начну действовать. Но сначала. Льют, как
сельский хозяин, со всем смирением, на какое я способен, прошу вас:
объясните, ради создателя, что это за штука -- меньерова болезнь. Овцы могут
заразиться ею?
-- Меньерова болезнь -- это, -- начала Льют, -- это... как раз то, что
у вас. И единственные живые существа, которых постигает меньерова болезнь,
-- бараны.
Враги бросились друг на друга и вступили в яростную схватку. Форрест
сразу атаковал противника излюбленным в Калифорнии футбольным приемом,
который применялся еще до распространения регби; но девушки, пропустив его,
ринулись на него с флангов и обстреляли подушками. Он тут же обернулся,
раскинул руки и, согнув пальцы, словно крючком, зацепил всех трех сразу.
Теперь это уже был смерч, в центре которого вертелся человек со шпорами, а
вокруг него крутились полы шелковых кимоно, летели во все стороны туфли,
чепчики, шпильки. Слышались глухие удары подушек, рычание атакуемого, писк,
визг и восклицания девушек, неудержимый хохот и треск рвущихся шелковых
тканей.
Наконец Дик Форрест оказался лежащим на полу, полузадушенный и
оглушенный ударами подушек; в руке он сжимал растерзанный голубой шелковый
пояс, затканный красными розами.
На пороге одной из дверей стояла Рита, ее лицо пылало; она
насторожилась, как лань, готовая бежать. В другой -- не менее разгоряченная
Эрнестина застыла в гордой позе матери Гракхов; она стыдливо завернулась в
остатки своего кимоно и целомудренно придерживала его локтем. Спрятавшаяся
было за роялем Льют пыталась бежать оттуда, но ей угрожал Форрест. Он стоял
на четвереньках, изо всей силы ударял ладонями о паркет и свирепо вертел
головой, подражая реву разъяренного быка.
-- И люди все еще верят в доисторический миф, будто это жалкое подобие
человека, распростертое здесь во прахе, когда-то помогло команде Беркли
победить Стэнфорд! -- торжественно провозгласила Эрнестина, которая
находилась в большей безопасности, чем остальные.
Она тяжело дышала, и Форрест с удовольствием заметил трепет ее груди
под легким блестящим вишневым шелком. Когда он взглянул на других, то
увидел, что и они выбились из сил.
Рояль, за которым спряталась Льют, был небольшой, ярко-белый, с
золотом, в стиле этой светлой комнаты, предназначенной для утренних часов;
он стоял на некотором расстоянии от стены, и Льют могла бежать в обе
стороны. Форрест вскочил на ноги и потянулся к ней через широкую плоскую
деку инструмента. Он сделал вид, что хочет перепрыгнуть, и Льют воскликнула
в ужасе:
-- Шпоры, Дик! Ведь на вас шпоры!
-- Тогда подождите, я их сниму, -- отозвался он.
Только он наклонился, чтобы отстегнуть их, как Льют сделала попытку
бежать, но он расставил руки и опять загнал ее за рояль.
-- Ну смотрите! -- закричал он. -- Все падет на вашу голову! Если на
крышке рояля будут царапины, я пожалуюсь Паоле.
-- А у меня есть свидетельницы, -- задыхаясь, крикнула Льют, показывая
смеющимися голубыми глазами на подруг, стоявших в дверях.
-- Превосходно, милочка! -- Форрест отступил назад и вытянул руки. --
Сейчас я доберусь до вас.
Он мгновенно выполнил свою угрозу: опершись руками о крышку рояля,
боком перекинул через него свое тело, и страшные шпоры пролетели на высоте
целого фута над блестящей белой поверхностью. И так же мгновенно Льют
нырнула под рояль, намереваясь проползти под ним на четвереньках, но
стукнулась головой о его дно и не успела еще опомниться от ушиба, как
Форрест оказался уже на той стороне и загнал ее обратно под рояль.
-- Вылезайте, вылезайте, нечего! -- потребовал он. -- И получайте
заслуженное возмездие.
-- Смилуйтесь, добрый рыцарь, -- взмолилась Льют. -- Смилуйтесь во имя
любви и всех угнетенных прекрасных девушек на свете!
-- Я не рыцарь, -- заявил Форрест низким басом. -- Я людоед, свирепый,
неисправимый людоед. Я родился в болоте. Мой отец был людоедом, а мать моя
-- еще более страшной людоедкой. Я засыпал под вопли пожираемых детей. Я был
проклят и обречен. Я питался только кровью девиц из Милльского пансиона.
Охотнее всего я ел на деревянном полу, моим любимым кушаньем был бок молодой
девицы, кровлей мне служил рояль. Мой отец был не только людоедом, он
занимался и конокрадством. А я еще свирепее отца, у меня больше зубов.
Помимо людоедства, моя мать была в Неваде агентом по распространению книг и
даже подписке на дамские журналы! Подумайте, какой позор! Но я еще хуже моей
матери: я торговал безопасными бритвами!
-- Неужели ничто не может смягчить и очаровать ваше суровое сердце? --
молила Льют, в то же время готовясь при первой возможности к побегу.
-- "Только одно, несчастная! Только одно на небе, на земле и в морской
пучине".
"Эрнестина прервала его легким возгласом негодования -- ведь это был
плагиат.
-- Знаю, знаю, -- продолжал Форрест. -- Смотри Эрнст Досон, страница
двадцать седьмая, жиденькая книжонка с жиденькими стихотворениями для девиц,
заключенных в Милльский пансион. Итак, я возвестил, до того как меня
прервали: единственное, что способно смягчить и успокоить мое лютое сердце,
-- это "Молитва девы". Слушайте, несчастные, пока я не отгрыз ваши уши
порознь и оптом! Слушайте и вы, глупая, толстая, коротконогая и безобразная
женщина -- вы там, под роялем! Можете вы исполнить "Молитву девы"?
Ответа не последовало. В это время из обеих дверей раздались
восторженные вопли, и Льют крикнула из-под рояля входившему Берту Уэйнрайту:
-- На помощь, рыцарь, на помощь!
-- Отпусти деву сию! -- приказал Берт.
-- А ты кто? -- вопросил Форрест.
-- Я король Джордж, то, есть святой Георгий.
-- Ну что ж! В таком случае я твой дракон, -- с должным смирением
признал Форрест. -- Но прошу тебя, пощади эту древнюю, достойную и
несравненную голову, ибо другой у меня нет.
-- Отрубите ему голову! -- скомандовали его три врага.
-- Подождите, о девы, молю вас! -- продолжал Берт. -- Хоть я и
ничтожество, но мне страх неведом. Я схвачу дракона за бороду и удушу его же
бородой, а пока он будет медленно издыхать, проклиная мою жестокость и
беспощадность, вы, прекрасные девы, бегите в горы, чтобы долины не поднялись
на вас. Иоло, Петалуме и Западному Сакраменто грозят океанские волны и
огромные рыбы.
-- Отрубите ему голову! -- кричали девушки. -- А потом надо его
заколоть и зажарить целиком.
-- Они не знают пощады. Горе мне! -- простонал Форрест. -- Я погиб! Вот
они, христианские чувства молодых девиц тысяча девятьсот четырнадцатого
года! А ведь они в один прекрасный день будут участвовать в голосовании,
если еще подрастут и не повыскочат замуж за иностранцев! Бери, святой
Георгий, мою голову! Моя песенка спета! Я умираю и останусь навсегда неведом
потомству!
Тут Форрест, громко стеная и всхлипывая, лег на пол, начал весьма
натурально корчиться и брыкаться, отчаянно звеня шпорами, и наконец испустил
дух.
Льют вылезла из-под рояля и исполнила вместе с Ритой и Эрнестиной
импровизированный танец -- это фурии плясали над телом убитого.
Но мертвец вдруг вскочил. Он сделал Льют тайный знак и крикнул:
-- А герой-то! Героя забыли! Увенчайте его цветами! И Берт был увенчан
полуувядшими ранними тюльпанами, которые со вчерашнего дня стояли в вазах.
Но когда сильной рукой Льют пучок намокших стеблей был засунут ему за ворот,
Берт бежал. Шум погони гулко разнесся по холлу и стал удаляться вниз по
лестнице, в сторону бильярдной. А Форрест поднялся, привел себя, насколько
мог, в порядок и, улыбаясь и позванивая шпорами, продолжал свой путь по
Большому дому.
Он прошел по двум вымощенным кирпичом и крытым испанской черепицей
дворикам, которые утопали в ранней зелени цветущих кустарников, и, все еще
тяжело дыша от веселой возни, вернулся в свой флигель, где его поджидал
секретарь.
-- С добрым утром, мистер Блэйк, -- приветствовал его Форрест. --
Простите, что опоздал. -- Он взглянул на свои часы-браслет. -- Впрочем,
только на четыре минуты. Вырваться раньше я не мог.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

С девяти до десяти Форрест и его секретарь занимались перепиской со
всякими учеными обществами, питомниками и сельскохозяйственными
организациями.
У рядового дельца, работающего без секретаря, это отняло бы весь день.
Но Дик Форрест поставил себя в центре некоей созданной им системы, которой
он втайне очень гордился. Важные письма и бумаги он подписывал
собственноручно; на всем остальном мистер Блэйк ставил его штамп. В течение
часа секретарь стенографировал подробные ответы на одни письма и готовые
формулировки ответов на другие. Мистер Блэйк считал в душе, что он работает
гораздо больше своего хозяина и что последний просто феномен по части
откапывания работы для своих служащих.
Ровно в десять вошел Питтмен -- консультант по выставочному скоту, и
Блэйк удалился в свою контору, унося лотки с письмами, пачки бумаг и валики
от диктофонов.
С десяти до одиннадцати беспрерывно входили и выходили управляющие и
экономы. Все они были вышколены, умели говорить кратко и экономить время.
Дик Форрест приучил их к тому, что когда они являются с докладом или
предложением -- колебаться и размышлять уже поздно: надо думать раньше. В
десять часов Бланка сменял помощник секретаря Бонбрайт, садился рядом с
хозяином, и его неутомимый карандаш, летая по бумаге, записывал быстрые, как
беглый огонь, вопросы и ответы, отчеты, планы и предложения. Эти
стенографические записи, которые потом расшифровывались и переписывались на
машинке в двух экземплярах, были прямо кошмаром для управляющих и экономов,
а иногда играли и роль Немезиды. Форрест и сам обладал удивительной памятью,
однако он любил доказывать это, ссылаясь на записи Бонбрайта.
Нередко после пяти -- или десятиминутного разговора с хозяином служащий
выходил от него весь в поту, вымотанный, разбитый, словно пропущенный через
мясорубку. В этот короткий, но чрезвычайно напряженный час Форрест брался за
каждого по-хозяйски, вникая во все детали его особой, сложной области. Так,
Томпсону, механику, он за четыре быстролетных минуты указал, почему динамо
при холодильнике Большого дома работает неправильно, подчеркнув, что виноват
сам Томпсон; заставил Бонбрайта записать страницу и главу той книги из
библиотеки, которую должен был по этому случаю прочесть Томпсон; сообщил
ему, что Паркмен, управляющий молочной фермой, недоволен работой доильных
машин и что холодильник на бойне работает с перебоями.
Каждый из его служащих был в своей области специалистом, но Форрест, по
общему признанию, знал все. Так, Полсон -- агроном, ответственный за пахоту,
жаловался Досону -- агроному, ответственному за уборку урожая:
-- Я служу здесь двенадцать лет и не замечал, чтобы Форрест
когда-нибудь прикоснулся к плугу, а вместе с тем он, черт бы его побрал, на
этом деле собаку съел! Знаете, он просто гений! Вот такой случай: он был
занят чем-то другим и притом ему надо было следить, чтобы Фурия не выкинула
какое-нибудь опасное коленце, а на следующий день он в разговоре заметил,
будто мимоходом, что поле, мимо которого он проезжал, вспахано на глубину
стольких-то дюймов -- и притом с точностью до полдюйма -- и что пахали его
плугом такой-то системы... А возьмите запашку Поппи Мэдоу -- знаете, над
Литтл Мэдоу, на Лос-Кватос... Я просто не знал, что с ней делать, -- мне
пришлось вывернуть и подзол. Ну, думаю, как-нибудь сойдет! Когда все было
кончено, он проехал мимо. Я глаз с него не спускал, а он даже как будто и не
взглянул на поле, но на следующее утро я получил в конторе такой нагоняй!..
Нет, мне не удалось провести его. С тех пор я никогда и не пытаюсь...
Ровно в одиннадцать Уордмен, ученый овцевод, ушел от Форреста, получив
приказание отправиться к половине двенадцатого в машине вместе с Тэйером,
покупателем из Айдахо, смотреть шропширских овец; удалился и Бонбрайт, чтобы
разобраться в сделанных сегодня заметках. Форрест наконец остался один. Из
проволочного лотка, где хранились неоконченные дела, -- таких лотков было
множество, и они были поставлены один на другой по пять штук, -- он извлек
изданную в штате Айова брошюру о свиной холере и стал ее просматривать.
В свои сорок лет Форрест выглядел весьма внушительно. Высокий рост,
большие серые глаза, темные ресницы и брови, прямой, не очень высокий лоб,
светло-каштановые волосы, слегка выступающие скулы и под ними обычные для
такого строения черепа легкие впадины; челюсти крепкие, но не массивные,
тонкие ноздри, нос прямой, не слишком крупный, подбородок не раздвоенный,
крутой, но без тяжести; губы почти женственные и мягко очерченные, но
чувствуется, что они могут принимать очень твердое выражение. Кожа на лице
гладкая, покрытая загаром, и только над бровями -- там, куда падала тень
широкополой шляпы, -- лоб оставался белым.
В уголках рта и глаз таился смех, и самые морщинки вокруг губ казались
следом только что исчезнувшей улыбки. Вместе с тем каждая черта в лице этого
человека говорила о спокойной силе и уверенности. Да, Дик Форрест был уверен
в себе: уверен, что когда он протянет руку к столу за нужной вещью, то
безошибочно и мгновенно найдет эту вещь -- ни на дюйм правее или левее, а
именно там, где ей быть надлежит; уверен, пробегая брошюру о свиной холере,
что его ясный и внимательный ум не пропустит ничего существенного; уверен в
своем сильном теле, когда, сидя перед письменным столом на вращающемся
кресле, он откидывался на его крепкую спинку; уверен в своем сердце и уме, в
своей жизни и работе, в самом себе и во всем, что ему принадлежит.
И он имел право на такую уверенность: его тело, мозг и жизненный путь
выдержали немало испытаний. Сын богатых родителей, он никогда не мотал
отцовских денег. Рожденный и воспитанный в городе, он вернулся к земле и так
преуспел, что где бы скотоводы ни встретились, они непременно упоминали его
имя. Огромное имение его было свободно от долгов и закладных. Он был
владельцем двухсот пятидесяти тысяч акров земли стоимостью от тысячи до ста
долларов за акр и от ста долларов до десяти центов, причем была даже такая
земля, которая не стоила и пенни. Местное сельское население и не
представляло себе, какие суммы он затрачивал на обработку и улучшение этих
угодий, на осушку лугов и болот, прокладывание дорог и оросительных каналов,
возведение построек и содержание Большого дома.
В его хозяйстве все до последней мелочи было поставлено на широкую ногу
и вместе с тем вполне отвечало последнему слову науки. Его управляющие
пользовались бесплатными квартирами в домах, стоивших от пяти до десяти
тысяч долларов, а жалованье они получали в зависимости от своих качеств; это
были лучшие специалисты, собранные со всего материка, от Атлантического до
Тихого океана. Если ему нужны были бензиновые тракторы для вспашки
низменностей, он покупал сразу большую партию. А если он запруживал воду в
горах, то строил огромные плотины, создавал целые озера вместимостью чуть не
в миллиард галлонов воды. Если Дик осушал болота, то, вместо того чтобы
поручать это специальным предприятиям, он сам выписывал мощные
землечерпалки; когда же в его имении не было такой работы, он брал подряды
на осушение болотистых земель у соседних крупных фермеров и заключал
договоры с земельными компаниями и корпорациями за сотни миль от Большого
дома, вверх и вниз по реке Сакраменто.
Он был достаточно умен и понимал, что без чужого ума не обойдешься и
что, покупая эти чужие умы, приходится платить самым способным значительно
больше обычной рыночной цены, -- достаточно умен, чтобы направлять эти
купленные им умы на служение его интересам.
И вот ему стукнуло сорок лет; его взгляд был ясен, сердце билось ровно,
он чувствовал себя здоровым и в расцвете сил. Однако до тридцати он вел
жизнь беспорядочную и сумасбродную. Тринадцати лет он убежал из дома,
оставленного ему отцом-миллионером; окончил университет, когда ему еще не
было двадцати одного года, а затем решил изведать соблазны всех сказочных
гаваней и сказочных морей. С трезвой головой и пылающим сердцем шел он,
смеясь, на любой риск, только бы получить желанное, и окунулся в тот бурный
мир приключений, который буквально у него на глазах все же вынужден был
покориться закону и порядку.
В былые дни имя отца Форреста имело в СанФранциско магическую силу. Дом
Форрестов на НобХилле, где жили такие люди, как Флуды, Маккейи, Крокеры и
О'Брайены, был одним из первых воздвигнутых здесь дворцов. Ричард Форрест,
прозванный "Счастливчиком", отец Дика, прибыл сюда из Новой Англии через
Панамский перешеек в поисках почвы для смелых торговых предприятий; перед
отъездом он интересовался быстроходными судами и строительством быстроходных
судов, в Калифорнии же стал интересоваться земельными участками в районе
порта и речными пароходами, потом, конечно, рудниками, а позднее -- осушкой
Комстока в Неваде и постройкой ЮжноТихоокеанской железной дороги.
Он делал только крупные ставки -- крупно проигрывал и крупно выигрывал;
но выигрывал он всегда больше, чем проигрывал, -- ибо то, что он терял в
одной игре, в другой возвращалось ему сторицей. Деньги, нажитые им на осушке
Комстока, были спущены целиком в бездонные Даффодилские рудники в округе
Эльдорадо. Все, что ему удалось спасти от краха на Бениша-Лайн, он вложил в
ртутные месторождения "Напа Консолидейтед", которые принесли ему пять тысяч
процентов прибыли. А потерянное в стоктонском буме он вернул с лихвой,
скупив земельные участки в Сакраменто и Окленде.
И когда в довершение всех авантюр "Счастливчик"
Форрест потерял после целого ряда неудач все свое состояние и дело
дошло до того, что в Сан-Франциско уже обсуждали, за какую цену дворец на
Ноб-Хилле пойдет с молотка, он снабдил некоего Дела Нелсона всем необходимым
для экспедиции в Мексику. О результатах этой экспедиции, даже по трезвым
данным истории, известно, что Дел Нелсон открыл такие богатейшие
месторождения золота, как "Группа Харвест" с неистощимыми рудниками
Тэттлснейк, Войс, Сити, Дездемона, Буллфрог и Йеллоу-Бой. Ошарашенный этим
успехом, Дел Нелсон спился в один год, поглотив целое море дешевого виски; и
так как наследства никто не оспаривал, ибо он был совершенно одинок, то его
долю в предприятии получил "Счастливчик" -- Ричард Форрест.
Дик Форрест был истинный сын своего отца -- "Счастливчика" Ричарда,
человека неутомимой энергии и предприимчивости. Хотя отец был дважды женат и
дважды овдовел, бог не благословил его потомством. В третий раз Ричард
женился в 1872 году, когда ему было уже пятьдесят восемь лет, а в 1874 году
родился мальчик -- здоровяк и крикун, двенадцати фунтов весом, -- правда, он
стоил жизни своей матери. Новорожденный поступил на попечение десятка
кормилиц и нянек, водворившихся во дворце на Ноб-Хилле.
Маленький Дик развился рано. "Счастливчик" Ричард был демократом.
Мальчику взяли учителя, и он за год выучился всему тому, на что в школе
потратил бы три года, а освободившееся таким образом время посвящал играм на
открытом воздухе. Способности Дика и демократизм его отца были причиной
того, что старик отдал сына в последний класс обычной народной школы: пусть
мальчик потрется там среди детей рабочих и торговцев, доморощенных политиков
и трактирщиков.
В школе он был просто учеником среди прочих учеников, и все миллионы
отца не могли изменить того факта, что не он, а сын подносчика кирпича Пэтси
Хэллорэна показал себя вундеркиндом в математике, а Мона Сангвинетти, мать
которой содержала зеленную, была рекордсменкой по части правописания. Не
помогли ему также ни отцовские миллионы, ни дворец на Ноб-Хилле, когда он,
сбросив куртку, голыми кулаками, без всяких раундов и правил, дрался из
последних сил то с Джимми Батсом, то с Джаном Шоияским и другими мальчиками,
представителями того мужественного и крепкого поколения, которое могло
вырасти только в Сан-Франциско в период его бурной и воинственной, мощной и
здоровой юности, -- того поколения, из которого вышло затем столько
боксеров, рассеявшихся по свету в поисках славы и денег.
Самым умным, что "Счастливчик" Форрест мог сделать для сына, было дать
ему эту демократическую закваску. В глубине души Дик никогда не забывал
того, что он живет во дворце с десятками слуг и что отец его --
могущественный и влиятельный миллионер, но вместе с тем он научился уважать
демократию и людей, которые должны рассчитывать только на самих себя и на
свои руки. Он научился этому тогда, когда на классном состязании по
орфографии победила Мона Сангвинетти, а Берни Миллер обогнал его на
состязаниях в беге.
И когда Тим Хэгэн в сотый раз разбил ему нос и губам и после ряда
ударов под ложечку повалил его, ослепленного, задыхающегося, и Дик сопел и
не мог пошевелить распухшими губами, то никакие дворцы и чековые книжки не
могли ему помочь. Он сам, своими кулаками, должен был отстоять себя. Именно
тут, весь в поту и в крови. Дик научился упорной борьбе и умению не
сдаваться, даже когда битва проиграна. Удары, которые ему наносил Тим, были
ужасны, но Дик выдержал. Он крепился до тех пор, пока они не решили, что
одному другого не побороть. Но к этому решению они пришли, только когда оба
в изнеможении лежали на земле, всхлипывая от боли и тошноты, от бешенства и
упрямства. После этого они подружились и вместе верховодили на школьном
дворе.
"Счастливчик" Ричард Форрест умер в том же месяце, в каком Дик окончил
школу. Дику исполнилось тринадцать лет; у него было двадцать миллионов и ни
одного родственника, который бы мог вмешиваться в его жизнь. У него были,
кроме того, дворцы, толпа слуг, паровая яхта, конюшни и летняя вилла у моря,
на южном конце полуострова, в Мэнло, колонии набобов. Один только
стеснительный придаток ко всему этому получил он, -- и это были его опекуны.
И вот в летний день в большой библиотеке Дик присутствовал на их первом
совещании. Их было трое, все пожилые, богатые, юристы и дельцы; все --
бывшие компаньоны его отца. Когда они изложили Дику положение дел, он
почувствовал, что, несмотря на их самые благие намерения, у него нет с ними
решительно ни одной точки соприкосновения. Ведь их юность была уже так
далека от них. Кроме того, ему стало совершенно ясно, что именно его, вот
этого мальчика, судьбой которого они так озабочены, эти пожилые мужчины
совершенно не понимают. Поэтому Дик с присущей ему категоричностью решил,
что только он один в целом мире знает, что для него самое лучшее.
Мистер Крокетт произнес длинную речь, и Дик выслушал ее с подобающим и
настороженным вниманием, кивая головой всякий раз, когда говоривший
обращался прямо к нему. Мистер Дэвидсон и мистер Слокум также высказали свои
соображения, и он отнесся к ним не менее почтительно. Между прочим. Дик
узнал из их слов, какой прекрасный и благородный человек был его отец, а
также, какую программу выработали его опекуны, чтобы сделать из него столь
же прекрасного и благородного человека.
Когда они кончили свои объяснения, слово взял Дик.
-- Я все обдумал, -- заявил он, -- и прежде всего -- я отправлюсь
путешествовать.
-- Путешествия -- это потом, мой мальчик, -- мягко пояснил мистер
Слокум. -- Когда... ну... когда вы приготовитесь в университет... вам будет
очень полезно -- да, да, чрезвычайно полезно... провести годик за границей.
-- Разумеется, -- торопливо вмешался мистер Дэвидсон, заметив, что в
глазах мальчика вспыхнуло недовольство и он с бессознательным упорством сжал
губы, -- разумеется, можно будет и до этого совершать небольшие поездки,
например, во время каникул... Мои коллеги, наверное, согласятся, что
подобные поездки -- разумеется, при соответствующем руководстве и должном
надзоре, -- что такие поездки во время каникул могут быть поучительны и даже
желательны.
-- А сколько, вы сказали, у меня денег? -- спросил Дик ни с того ни с
сего.
-- Двадцать миллионов по самому скромному подсчету... да, примерно эта
сумма, -- не задумываясь, ответил мистер Крокетт.
-- А если я скажу вам, что мне сейчас нужно сто долларов? -- продолжал
Дик.
-- Но... это... гм... -- и мистер Слокум вопросительно посмотрел на
своих коллег.
-- Мы были бы поставлены в необходимость спросить вас, на что вам нужны
эти деньги, -- ответил мистер Крокетт.
-- А что, если я... -- очень медленно проговорил Дик, глядя в упор на
мистера Крокетта, -- если я отвечу вам, что очень сожалею, но объяснять,
зачем они мне нужны, не хочу?
-- В таком случае вы бы их не получили, -- ответил мистер Крокетт
весьма решительно, и в его ответе послышалось даже некоторое раздражение и
досада.
Дик задумчиво кивнул головой, как бы стараясь запомнить этот ответ.
-- Ну, конечно, мой друг, -- поспешно вмешался мистер Слокум, -- вы же
слишком молоды, чтобы распоряжаться своими деньгами, сами понимаете. И пока
мы призваны это делать вместо вас.
-- Значит, я без вашего разрешения не могу взять ни одного пенни?
-- Ни одного! -- отрезал мистер Крокетт.
Дик снова задумчиво покачал головой и пробормотал:
-- О да, понимаю...
-- Конечно, вполне естественно и даже справедливо, чтобы вы получали
небольшие карманные деньги на ваши личные траты, -- добавил мистер Дэвидсон.
-- Ну, скажем, доллар или два доллара в неделю. По мере того как вы будете
становиться старше, эту сумму можно будет увеличивать. А когда вам минет
двадцать один год, вы, без сомнения, окажетесь в состоянии управлять своими
делами самостоятельно; разумеется, и мы вам поможем советами...
-- И хотя у меня двадцать миллионов, я до двадцати одного года не смогу
взять даже сто долларов и истратить их как мне хочется? -- спросил Дик очень
смиренно.
Мистер Дэвидсон решил было ответить утвердительно, но подбирал
выражения помягче; однако Дик заговорил снова:
-- Насколько я понимаю, мне можно тратить деньги только после вашего
общего решения?
Опекуны закивали.
-- И все то, на чем мы согласимся, будет иметь силу? И опять опекуны
кивнули.
-- Ну вот, я хотел бы сейчас же получить сто долларов, -- заявил Дик.
-- А для чего? -- осведомился мистер Крокетт.
-- Пожалуй, я скажу вам, -- ответил мальчик спокойно и серьезно. -- Я
отправлюсь путешествовать.
-- Сегодня вы отправитесь в постель ровно в восемь тридцать, и больше
никуда, -- резко отчеканил мистер
Крокетт. -- Никаких ста долларов вы не получите. Дама, о которой мы вам
говорили, придет сюда к шести часам. Вы будете ежедневно и ежечасно состоять
на ее попечении. В шесть тридцать вы, как обычно, сядете с нею за стол, а
потом она позаботится о том, чтобы вы легли в надлежащее время. Мы уже
говорили вам, что она должна заменить вам мать и смотреть за вами... Ну...
чтобы вы мыли шею и уши...
-- И чтобы я по субботам брал ванну, -- с глубочайшей кротостью
докончил Дик.
-- Вот именно.
-- Сколько же вы... то есть я буду платить этой даме за ее услуги? --
продолжал расспрашивать Дик с той раздражающей непоследовательностью,
которая уже входила у него в привычку и выводила из себя учителей и
товарищей.
Впервые мистер Крокетт ответил не сразу и сначала откашлялся.
-- Ведь это же я плачу ей, не правда ли? -- настаивал Дик. -- Из моих
двадцати миллионов? Верно?
"Вылитый отец", -- заметил про себя мистер Слокум.
-- Миссис Соммерстон -- "эта дама", как вам угодно было выразиться, --
будет получать полтораста долларов в месяц, что составит в год ровно тысячу
восемьсот долларов, -- пояснил мистер Крокетт.
-- Выброшенные деньги, -- заявил со вздохом Дик. -- Да еще считайте
стол и квартиру!
Дик поднялся -- тринадцатилетний аристократ не по рождению, но потому,
что он вырос во дворце на Ноб-Хилле, -- и стоял перед опекунами так гордо,
что все трое тоже невольно поднялись со своих кожаных кресел. Но он стоял
перед ними не так, как стоял, быть может, некогда маленький лорд Фаунтлерой
[2], ибо в Дике жили две стихии. Он знал, что человеческая жизнь многолика и
многогранна: недаром Мона Сангвинетти оказалась сильнее его в орфографии и
недаром он дрался с Тимом Хэгэном, а потом дружил с ним, деля власть над
товарищами.
Он был сыном человека, пережившего золотую лихорадку сорок девятого
года. Дома он рос аристократом, а школа воспитала в нем демократа. И его
преждевременно развившийся, но еще незрелый ум уже улавливал разницу между
привилегированными сословиями и народными массами. Помимо того, в нем жили
твердая воля и спокойная уверенность в себе, совершенно непонятная тем трем
пожилым джентльменам, в руки которых была отдана его судьба и которые взяли
на себя обязанность приумножать его миллионы и сделать из него человека
сообразно их собственному идеалу.
-- Благодарю вас за вашу любезность, -- обратился Дик ко всем трем. --
Надеюсь, мы поладим. Конечно, эти двадцать миллионов принадлежат мне, и,
конечно, вы должны сохранить их для меня, ведь я в делах ничего не смыслю...
-- И поверьте, мой мальчик, что мы ваши миллионы приумножим, бесспорно
приумножим, и притом самыми безопасными и испытанными способами, -- заявил
мистер Слокум.
-- Только, пожалуйста, без спекуляций, -- предупредил их Дик. -- Папе
везло, но я часто слышал от него, что теперь другие времена и уже нельзя
рисковать так, как прежде рисковали все.
На основании всего этого можно было, пожалуй, решить, что у Дика
мелочная и корыстная душонка. Нет! Именно в этим минуты он меньше всего
думал о своих двадцати миллионах. Его занимали мечты и планы, столь далекие
от всякой корысти и стяжательства, что они скорее роднили его с любым пьяным
матросом, который расшвыривает на берегу свое жалованье, заработанное за три
года.
-- Правда, я только мальчик, -- продолжал Дик, -- но вы меня еще не
очень хорошо знаете. Со временем мы познакомимся ближе, а пока -- еще раз
спасибо...
Он смолк и отвесил легкий поклон, полный достоинства: к таким поклонам
привыкают очень рано все лорды во всех дворцах на Ноб-Хилле. Его молчание
говорило о том, что аудиенция кончена. Опекуны это поняли, и они, товарищи
его отца, с которыми тот вел крупнейшие дела, удалились сконфуженные и
озадаченные.
Спускаясь по широкой каменной лестнице к ожидавшему их экипажу, мистер
Дэвидсон и Слокум были готовы дать волю своему гневу, но Крокетт, только что
возражавший мальчику так сердито и резко, пробормотал с восхищением:
-- Ах, стервец! Ну и стервец!

...

***

Источники : https://онлайн-читать.рф/лондон-маленькая-хозяйка-большого-дома/

https://ru.wikipedia.org/wiki/Маленькая_хозяйка_большого_дома

Маленькая хозяйка большого дома — роман американского писателя Джека Лондона, созданный в 1915 году, впервые опубликован в 1916 году. Написано произведение в жанре трагической прозы.

Слушать - https://knigavuhe.org/book/malenkaja-khozjajjka-bolshogo-doma/

...