Дочь снегов. Джек Лондон. 004 - 4 Января 2026

Главная » » Дочь снегов. Джек Лондон. 004

00:24

Дочь снегов. Джек Лондон. 004

***

***
Но вернемся назад. Предвкушая большую радость, ждал он новой встречи с
ФронойУэлз, а покуда частенько видел ее такой, какой она запечатлелась в его
памяти. Хотя он направился через Ущелье и плыл по рекам и озерам, располагая
большими суммами (лондонские синдикаты никогда не бывают мелочными в таких
делах), Фрона все же достигла Доусона на две недели раньше его. 0н
преодолевал препятствия только благодаря деньгам, а она пользовалась еще
более могущественным талисманом -- именем Уэлз. По прибытии в Доусон он
потерял недели две на подыскание жилья, посещение тех, к кому у него имелись
рекомендательные письма, и на устройство своей жизни. Но чему суждено
сбыться, того не миновать, и поэтому в один прекрасный вечер, когда река уже
стала, он направил свои стопы к дому Джекоба Уэлза. Жена приискового
комиссара, миссис Шовилл, сопровождала его.
Корлиссу показалось, что он видит сон. Паровое отопление в Клондайке!
Но холл остался позади, и через двери, завешенные тяжелыми портьерами, Вэнс
вступил в гостиную. Это была настоящая гостиная. Его мокасины из лосиного
меха утопали в роскошно.: пушистом ковре, а на противоположной стене ему
бросился в глаза солнечный восход кисти Тернера. В комнате было еще много
картин и бронзы. В двух голландских каминах пылали огромные еловые поленья.
Был там и рояль, и кто-то пел. Фрона вскочила с табуретки к пошла к нему
навстречу, протягивая обе руки. До сих пер ему казалось, что его
воображаемая солнечная фотография -- верх совершенства. Но теперь при свете
огня это юное создание, полное тепла и жизни, затмило бледную копию. Взяв ее
руки в свои, он почувствовал, что у него закружилась голова. Это было одно
из тех мгновений, когда какое-то непостижимое, властное ощущение волнует
кровь и заволакивает мозг туманом. Первые слова смутно доходили до его
сознания, но голос миссис Шовилл привел его в себя.
Вы! --воскликнула она.--Вы уже знакомы? И Фрона ответила:
-- Да, мы встретились на дороге от Дайи. А люди, которым довелось там
встретиться, никогда не забывают друг друга. -- Как романтично!
Миссис Шовилл захлопала в ладоши. Несмотря на то, что она была толстой
флегматичной женщиной под сорок лет, вся ее жизнь, когда она бодрствовала,
проходила в восклицаниях и рукоплесканиях. Ее супруг под большим секретом
уверял, что, если бы она встретилась лицом к лицу с господом богом, она
непременно всплеснула бы своими пухлыми руками и закричала: "Как
романтично!"
-- Как это произошло? - продолжала она.-- Не спас ли он вас в горах или
что-нибудь в этом роде? Пожалуйста, скажите, что так оно и было! И вы
никогда об
этом не говорили, мистер Корлисс! Пожалуйста, расскажите! Я умираю от
любопытства!
-- О, ничего особенного,-- поспешил он ответить.-- Ничего романтичного.
Я, то есть мы...
Он почувствовал, что у него упало сердце, когда Фрона перебила его.
Невозможно было предвидеть, что скажет эта удивительная девушка.
-- Он оказал мне гостеприимство, вот и все,-- сказала она.-- Я могу
похвалить его жареный картофель, а что до его кофе, то он превосходен для
того, кто умирает от голода.
-- Неблагодарная! -- отважился он произнести, получив в награду улыбку.
Затем Корлисса познакомили с молодым стройным лейтенантом горной полиции,
который стоял у камина и обсуждал вопрос о продовольственном кризисе с
живым, небольшого роста человеком в крахмальной сорочке с очень высоким,
тугим воротничком.
Благодаря тому, что Корлисс по рождению принадлежал к известному
общественному кругу, он непринужденно переходил от одной группы к другой, в
чем ему завидовал Дэл Бишоп. Точно проглотив аршин, Бишоп сидел на первом
попавшемся стуле и терпеливо дожидался, чтобы кто-нибудь из гостей простился
и ушел. Он хотел посмотреть, как это делается. Мысленно он уже представлял
себе эту сложную процедуру, он даже знал, сколько шагов нужно сделать до
двери, и был совершенно уверен в том, что необходимо проститься с Фроной. Но
он не знал, должен ли он пожать руку каждому из присутствующих. Он заглянул
сюда на минутку, чтобы повидать Фрону, сказать ей "Как вы поживаете?", и
неожиданно попал в большое общество.
Корлисс, только что кончивший болтать с некоей мисс Мортимер о
декадентстве французских символистов, наткнулся на Бишопа. Старатель
немедленно узнал его, хотя видел только раз, да и то мельком, у его палатки
в Счастливом Лагере. Дэл немедленно сообщил Корлиссу, что он очень обязан
ему за гостеприимство, оказанное мисс Фроне, в виду того, что он сам был
задержан в пути; что всякая любезность в отношении мисс Фроны является
любезностью и в отношении его и что он, Дэл, никогда в жизни этого не
забудет, пока у него найдется хоть кусок одеяла, чтобы прикрыть им мистера
Корлисса. Он надеется, что Корлисса это не очень стеснило. Мисс Фрона
говорила что постельных принадлежностей было очень мало, но ночь была ведь
не слишком холодная (скорее бурная, чем морозная), поэтому он надеется, что
Корлисс не слишком продрог. Весь этот монолог показался Корлиссу довольно
неуместным, и он отошел от Дэла при первой возможности, предоставив тому
изнывать от тоски.
Но Дэйв Харни попал сюда отнюдь не случайно. Он и не думал прилипать к
первому же стулу. Будучи королем Эльдорадо, он считал нужным занимать в
обществе то положение, на которое ему давали право его миллионы. И хотя он
не знал иных удовольствий, кроме болтовни с бесшабашными собутыльниками в
трактире или на пороге хижины, тем не менее он был вполне удовлетворен
своими рыцарскими успехами в светских гостиных. Быстрый на реплики, он
переходил от одного гостя к другому и с апломбом, подчеркнутым его
удивительным костюмом и манерой волочить ноги, обменивался отрывистыми,
бессвязными фразами со всеми, кто попадался ему. Мисс Мортимер, говорившая
по-французски, как парижанка, поставила его в тупик своими символистами. Но
он расквитался с ней хорошей дозой жаргона канадских вояжеров и поверг ее в
величайшее недоумение предложением продать ему двадцать пять фунтов сахару,
безразлично белого или коричневого. Впрочем, не она одна удостоилась его
откровенности. С кем бы он ни болтал, он ловко переводил разговор на
продовольствие и затем переходил к своему неизбежному предложению. "Сахар,
чтоб мне лопнуть",-- весело говорил он в заключение и направлялся к
следующей жертве. В конце концов он умолил Фрону спеть вместе с ним
трогательную песенку "Я покинула для вас мой счастливый дом". Это было,
пожалуй, хвачено через край, но Фрона тем не менее попросила его напеть
мелодию, чтобы она могла подобрать аккомпанемент. У него был не столь
приятный, сколь сильный голос. Дэл Бишоп, внезапно обнаруживший признаки
жизни, начал подпевать ему хриплым басом. При этом он настолько осмелел, что
решился покинуть свой стул. Когда наконец он вернулся в свою палатку, то
пинком ноги разбудил заспанного сожителя, чтобы рассказать ему, как приятно
он провел вечер в доме Уэлзов.
Миссис Шовилл хихикала и находила все это неподражаемым, в особенности
когда молодой лейтенант горной полиции и несколько его соотечественников
громко пропели "Правь, Британия" и "Боже, храни короля", а американцы
ответили им, спев "Мою страну" и "Джона Брауна". Верзила Алек Бобьен,
золотой король Серкла, потребовал "Марсельезу", и общество разошлось,
распевая на улице "Стражу на Рейне".
-- Не приходите в такие вечера,--прошептала Фрона, прощаясь с
Корлиссом.-- Мы не сказали друг другу и трех слов, а я знаю, что мы с вами
будем большими друзьями. Скажите, удалось Дэйву Харни выклянчить у вас
сахар?
Они оба рассмеялись, и Корлисс пошел домой при свете северного сияния,
стараясь разобраться в своих впечатлениях.

ГЛАВА VIII

-- А почему мне не гордиться моей расой? Щеки Фроны горели, глаза
сверкали. Они оба только что вспоминали детство, и Фрона рассказала Корлиссу
о своей матери, которую представляла весьма смутно. Белокурая красавица,
ярко выраженного англосаксонского типа,-- такой описала она ее, пользуясь
своими воспоминаниями, дополненными рассказами отца и старого Энди из
почтовой конторы на реке Дайе. Беседа коснулась расового вопроса, и Фрона в
пылу энтузиазма высказала мысли, которые не согласовались с более
консервативными взглядами Корлисса и казались ему рискованными и
недостаточно обоснованными. Он считал себя выше расовых предрассудков и
потому смеялся над ее незрелыми убеждениями.
-- Всем людям свойственно считать себя высшей расой,-- продолжал он.--
Наивный, естественный эгоизм, очень здоровый и очень полезный, но тем не
менее в корне неправильный. Евреи смотрели и до сих пор продолжают смотреть
на себя как на избранный богом народ...
-- Потому-то они и оставили такой глубокий след в истории,-- перебила
его Фрона.
-- Но время не подтвердило их убеждений. Обратите внимание и на
оборотную сторону медали. Наци-. считающая себя высшей, смотрит на все
остальные нации как на низшие. Это вам понятно. Быть римлянином в свое время
считалось более почетным, чем быть королем, и когда римляне встретились с
вашими дикими предками в германских лесах, они только удивленно подняли
брови и сказали: "Это низшая раса, варвары".
-- Но мы продолжали существовать и по сей день. Мы существуем, а
римляне исчезли. Все проверяется временем. До сих пор мы выдерживали это
испытание. Кое-какие благоприятные признаки того что том, что так будет и
впредь. Мы приспособлены лучше других. -- Самомнение. -- Подождите. Сначала
проверьте. Фрона порывисто сжала ему руку. Его сердце забилось, кровь
бросилась в лицо, и в висках застучало. Смешно, но восхитительно, подумал
он. Сейчас готов был спорить с ней хоть всю ночь напролет.
-- О, я полагаю, что слишком возбуждаюсь и дохожу до абсурда
--воскликнула Фрона.--Но в конце концов одна из причин того, что мы--соль
земли, и кроется в том, что мы имеем смелость высказывать это.
-- И я уверен, что ваша горячность заразительна,-- ответил он.-- Вы
видите, она начинает действовать на меня. Мы--народ, избранный не богом, а
природой. Мы англы и саксы, норманны и викинги, и земля -- наше наследие.
Так идем же все дальше вперед
-- Теперь вы издеваетесь надо мной. А кроме того, мы и так с вами
оказались далеко впереди. Для чего же вы отправились на Север, как не для
того, чтобы приложить руку к наследию вашей расы?
Услышав шаги, она повернула голову к крикнула вместо приветствия:
-- Я взываю к вам, капитан Александр! Будьте свидетелем!
Как всегда, весело улыбаясь, капитан полиции поздоровался с Фроной и
Корлиссом.
-- Приглашаете в свидетели? -- переспросил он.-- О, да! Команду не
могли бы вы отыскать смелей. Веслу мы были слуги, но властители морей,--
торжественно процитировал он. Его слова и вся обстановка так увлекли Фрону,
что она порывисто сжала его руки. При виде этого Корлисс вздрогнул. Ему
стало как-то не по себе от такой несдержанности в выражении своих чувств.
Неужели она так благосклонна ко всем, кто восхищается ее словами или
поступками? Он ничего не имел против того, чтобы она сжала его руки, но по
отношению к первому встречному это показалось ему непростительной
вольностью.
Мороз и вялость несовместимы. Север вызывает в человеке ту смелость и
решительность, которые никак не проявляются в более теплом климате. Поэтому
вполне естественно, что между Фроной и Корлиссом сразу возникла большая
дружба. Они постоянно виделись в доме ее отца, а также посещали различные
места. Их тянуло друг к другу. Их встречи доставляли им большое
удовольствие, которое не могли испортить даже споры и разногласия. Фроне
нравился этот человек, потому что он был настоящим мужчиной. При всей своей
фантазии она не могла представить себе, что будет когда-нибудь связана с
человеком, обладающим высоким интеллектом, но лишенным мужественности. Она с
удовольствием смотрела на сильных мужчин, представителей ее расы, чьи тела
были прекрасны, а мускулы выпуклы и приспособлены к борьбе и работе. В ее
глазах мужчина прежде всего был борцом. Она верила в естественный и половой
отбор и была убеждена, что если в результате этого отбора появляется
сильный, мужественный человек, то он должен пользоваться всеми благами,
которые может предоставить ему жизнь и его положение в ней. То же самое, по
ее мнению, относилось и к инстинктам. Если ей нравился какой-нибудь человек
или какая-нибудь вещь, то это было хорошо и могло принести ей только пользу.
Если она радовалась при виде красивого тела и крепких мускулов, то зачем ей
было отворачиваться? Почему она должна была стыдиться этого? История ее расы
и вообще всех рас говорила о правильности подобной точки зрения. Во все
времена слабые и из неженные мужчины исчезали с арены жизни. Только сильные
становились победителями. Она сама родилась сильной и твердо решила связать
свою судьбу только с сильным мужчиной.
Однако духовный мир человека интересовал ее не меньше. Она не только
требовала, чтобы это был человек сильный, духом. Никаких остановок и
колебаний, никаких тревожных ожиданий и детских жалоб! Разум и душа, подобно
телу, должны быть быстрыми, твердыми и уверенными в себе. Душа создана не
только для вечных мечтаний. Подобно телу, она должна работать и бороться. У
нее должны быть одинаково и рабочие дни и дни отдыха. Фрона могла понять
существо, слабое телом, но обладающее возвышенной душой. Она могла бы даже
полюбить его. Но ее любовь стала бы гораздо полнее, если бы это был человек
сильный телом. Она была уверена в своей правоте, потому что отдавала должное
и тому и другому. Но превыше всего был ее собственный выбор, ее собственный
идеал. Она хотела, чтобы тело и дух гармонировали между собой. Светлый ум в
сочетании с дурным пищеварением казался ей чем-то ужасным. Атлет-дикарь и
хилый поэт! В одном она восхищалась мускулами, в другом--вдохновенными
песнями. Но она предпочла бы соединить их в одном лице.
Вернемся к Вэнсу Корлиссу. Во-первых, и это важнее всего, между ними
существовала та физиологическая созвучность, благодаря которой прикосновение
его руки доставляло ей удовольствие. Если души стремятся друг к другу, но
одно тело не выносит прикосновения другого, то счастье окажется построенным
на песке и возведенное здание всегда будет непрочным и шатким. Далее,
Корлисс обладал физической силой героя, но без примеси животной грубости. Он
был физически всесторонне развит, а в этом, как известно, заключается
красота форм. Можно быть гигантом и не обладать совершенством форм;
пропорциональные мускулы не должны быть массивными.
И наконец, что не менее важно, Вэнс Корлисс не был ни духовно
опустошенным человеком, ни декадентом. Он казался ей свежим, здоровым и
сильным, он как бы возвышался над окружающим миром, но не презирал его,
Конечно, эти мысли жили в ней подсознательно. Ее выводы были основаны
на чувствах, а не на разуме.
Хотя они ссорились и спорили почти беспрерывно, где-то в глубине их
существ царило полное единение. Спасительная сила его юмора и какая-то
суровая трезвость суждений покоряли ее. Подшучивание и серьезность отлично
уживались в нем. Ей нравилась его учтивость, которая была частью его
существа, а не только маской, и она с удовольствием вспоминала великодушие,
побудившее его в Счастливом Лагере предложить ей индейца-проводника и деньги
на обратный проезд в Соединенные Штаты. Слово у него не расходилось с делом.
Ей нравилась его манера смотреть на вещи и широта его взглядов, которую она
чувствовала, хотя он иногда и не умел высказать этого. По ее мнению, ум
Корлисса, несколько академический и отмеченный печатью новейшей схоластики,
ставил его в ряды высокоинтеллектуальных людей. Он твердо определял границу
между порывом чувства и велением рассудка и, постоянно учитывая все факторы,
умел не ошибаться. И вот в этом она находила его основной недостаток.
Известная ограниченность исключала ту широту взглядов, которая, как она
хорошо знала, была ему присуща. Ей стало ясно, что этот недостаток исправим
и новый образ жизни может легко помочь ему в этом. Он был напичкан
культурой, и чего ему явно не хватало, так это более близкого знакомства с
реальной жизнью.
Но он ей нравился таким, каким он был, несмотря на его недостатки. И
это совсем не удивительно, ибо два слагаемых дают не только сумму их, но и
нечто третье, чего не было в каждом из них в отдельности. Это относилось и к
Корлиссу. Он ей нравился сам по себе за что-то такое, что нельзя было
определить как одну черту или сумму черт, за то неуловимое, что является
краеугольным камнем веры и что всегда побеждает философию и науку. И кроме
того, нравиться Фроне Уэлз еще не значило быть ею любимым.
Прежде всего Вэнса Корлисса толкал к Фроне Уэлз внутренний голее,
звавший его обратно к земле. Ему не могли нравиться женщины, лишенные
природной прелести и обаяния. Он встречал их не раз, и его сердце до сих пор
оставалось спокойным. Хотя в нем и жило все время инстинктивное стремление к
единению, то стремление, которое всегда предшествует любви между мужчиной и
женщиной, ни одна из встреченных им до сих пор дочерей Евы не могла пленить
его. Духовная созвучность, половая созвучность -- словом, то необъяснимое,
что зовется любовью, было еще ему незнакомо. Когда он встретил Фрону, голос
любви властно заговорил в нем. Но он не понял того, что случилось, и счел
это за притягательную силу нового и незнакомого ему явления.
Много хорошо воспитанных и респектабельных людей уступают этому зову
земли. И, заставляя близких сомневаться в их здравом рассудке и моральной
устойчивости, такие мужчины иногда женятся на крестьянских девушках и
трактирных служанках. Те, которых постигает неудача, склонны относиться с
недоверием к чувству, толкнувшему их на подобный шаг. Они забывают, что
природа всегда либо создает, либо разрушает. Во всех таких случаях импульс
был здоровым, только время и место оказались неподходящими и сыграли роковую
роль.
К счастью для Вэнса Корлисса, время и место благоприятствовали ему. Он
нашел во Фроне культуру, без которой он не мог бы обойтись, и тот
целомудренный и властный призыв земли, который был ему необходим. Что же до
ее воспитания и образования, то в этом отношении она была прямо чудом. Он не
раз встречал молодых женщин, поверхностно судящих обо всем, но с Фроной дело
обстояло далеко не так. Она, умела придавать новый смысл старым истинам, и
ее толкование самых обыкновенных вещей отличалось ясностью, убедительностью
и новизной. И хотя консерватор, сидевший в нем, зачастую пугался и
протестовал, он все же не мог оставаться равнодушным к ее философским
рассуждениям, в которых школьная наивность искупалась энтузиазмом. Не
соглашаясь со многим из того, что она страстно проповедовала, он все же
признавал обаяние ее неподдельной искренности и воодушевления.
Ее главный недостаток, по его мнению, заключался в полном нежелании
считаться с условностями. Женщина была для него божеством, и он совершенно
не мог видеть, как оно вступает на сомнительный путь. Как бы ни
была хороша женщина, но если она переступала рамки приличий и
игнорировала общественное мнение, она казалась ему безрассудной. А подобное
безрассудство было свойственно... право же, он не мог даже думать об этом,
когда дело касалось Фроны. А между тем она часто огорчала его своими
неразумными поступками. Положим, он испытывал огорчение только тогда, когда
не видел ее. Если же они бывали вместе, в их глазах светилась взаимная
симпатия. Когда же при встрече и расставании он пожимал ей руку, она
отвечала таким же крепким пожатием, и для него становилось очевидным, что в
ней нет ничего, кроме добра и правды.
Она нравилась ему еще и за многое другое. Так, ее порывы и страстные
увлечения всегда казались ему возвышенными. Подышав воздухом страны снегов,
он оценил Фрону за ее товарищеское обращение со всеми; а между тем вначале
это шокировало его. Ему пришлось по душе и отсутствие в ней жеманности,
которое он раньше ошибочно принимал за недостаток скромности. Это было как
раз накануне того дня, когда он неожиданно для себя поспорил с нею о "Даме с
камелиями". Она видела в этой роли Сару Берна? и с восторгом вспоминала о
ней. По дороге домой сердце его ныло от глухой боли, и он старался примирить
Фрону с тем идеалом, который был ему внушен матерью, считавшей, что чистота
и неведение -- понятия равнозначные. Тем не менее к следующему утру, обдумав
все это, он сделал еще один шаг к освобождению из-под влияния матери.
Ему нравились ее пышные, волнистые волосы, горевшие в лучах солнца, и
отливавшие золотом при огне. Ему нравились ее изящно обутые ножки и сильные
икры, обтянутые серыми гетрами, которые в Доусоне, к несчастью, были скрыты
длинным платьем. Ему нравилась ее стройная, сильная фигура. Идти с ней
рядом, соразмеряя свой шаг с ее шагом, или просто видеть ее на улице или в
комнате было наслаждением. Радость жизни бурлила в ее крови и чувствовалась
в каждом мускуле и в каждом изгибе ее тела. И все это нравилось ему, и
больше всего изгиб ее шеи и рук, сильных, крепких и соблазнительных,
наполовину скрытых широкими рукавами.
Сочетание физической и духовной красоты действует неотразимо на
нормального мужчину. Так было и с Вэнсом Корлиссом. Из того, что ему были по
душе одни качества Фроны, совсем не следовало, что он высоко ценил другие.
Она нравилась ему за все вместе, ради самой себя. А последнее значило, что
он любил ее, хотя сам и не сознавал этого.

...

ГЛАВА IX

Вэнс Корлисс постепенно приспосабливался к жизни на Севере, и
оказалось, что многое далось ему без труда. Хотя сам он был неизменно
корректен, он скоро привык к крепким выражениям других, даже в самом веселом
разговоре. Керзи, маленький техасец, который иногда у него работал, начинал
и кончал каждую фразу добродушным пожеланием: "Будь ты проклят!" Этим же
восклицанием он выражал удивление, радость, огорчение и все прочие свои
чувства. В зависимости от высоты тона, ударения и интонации это выражало всю
гамму человеческих переживаний. Вначале это было для Корлисса постоянным
источником раздражения и отвращения, но понемногу он не только примирился,
но даже привык и ждал с нетерпением очередного проклятия. Однажды в схватке
собака Керзи потеряла ухо, и когда юноша наклонился к ней, чтобы увидеть
рану, то сочетание нежности и сочувствия в его "Будь ты проклят!" было
прямо-таки откровением для Корлисса. Не все плохо, что исходит из Назарета,
глубокомысленно решил он и, как некогда Джекоб Уэлз, в соответствии с этим
пересмотрел свою жизненную философию.
Жизнь общества в Доусоне протекала по-разному. Наверху, где поселились
офицеры, у Уэлзов и в некоторых других местах, жены наиболее состоятельных
людей устраивали приемы. Чаепития, обеды, танцы, благотворительные собрания
были там обычным явлением. Однако мужчины не могли довольствоваться только
этим. Внизу, в городе, все шло совсем по-иному и занимало мужчин ничуть не
меньше. Клубы еще не успели появиться здесь, и мужская часть общества
проявляла свойства своего пола, собираясь табунами в трактирах; только
священники и миссионеры составляли исключение. Все сделки и договоры
заключались в трактирах. Здесь же в товарищеском кругу обдумывались планы
новых начинаний, велись переговоры о покупке, обсуждались последние новости.
Золотые короли и погонщики собак, старожилы и чечако встречались здесь на
равной ноге. Вероятно, это происходило еще и потому, что в Доусоне было
немного больших помещений, а в трактирах стояли столы для карточной игры и
полы были натерты для танцев. И ко всему этому, в силу необходимости,
Корлисс приспособился очень быстро. Керзи, который весьма ценил его,
высказался так: "Самое лучшее, что все это ему чертовски нравится, будь он
проклят!"
Но всякая необходимость приспосабливаться имеет свои неприятные
стороны. И в то время как в целом перемена в Корлиссе проходила гладко, в
отношении Фроны дело обстояло хуже. У нее были свои собственные
представления о морали, не похожие на принятые в ее кругу, и она считала,
что женщина может делать вещи, которые шокировали даже завсегдатаев
трактиров. Это и явилось причиной первой ссоры между ней и Кор-лиссом.
Фроне нравилось бегать с собаками в жестокий мороз. Щеки ее горели,
кровь кипела, все тело как бы летело вперед; и ноги быстро поднимались и
опускались в бешеном беге. В один ноябрьский день, когда был первый сильный
мороз и термометр показывал шестьдесят пять ниже нуля, она запрягла в нарты
собак и помчалась вниз по реке. Выехав за город, она пустилась бегом. И вот
так, то на нартах, то бегом, она миновала индейскую деревню, дважды сделала
по восемь миль вокруг Мусхайд-Крика, пересекла реку по льду и через
несколько часов поднялась на западный берег Юкона прямо против города. Она
хотела вернуться по накатанной нартами дороге, но за милю до нее попала в
мягкий снег и заставила разгоряченных собак идти тише. Она двинулась по
реке, под нависшими утесами; порой ей приходилось делать крюк, чтобы
избежать скалистых выступов; порой, наоборот, крепко прижиматься к стенам,
чтобы обойти попадавшиеся полыньи. Идя таким образом впереди своих собак,
она вдруг наткнулась на женщину, которая сидела на снегу и смотрела через
реку на окутанный дымом Доусон. Женщина плакала, и этого было вполне
достаточно, чтобы заставить Фрону прервать свою прогулку. Слезы, струившиеся
по щекам незнакомки, превращались в ледяные шарики, и в глазах ее, мокрых и
затуманенных, было выражение неизмеримой и безнадежной скорби.
-- О! -- воскликнула Фрона, оставляя собак и подходя к ней.--Вы
ушиблись? Не могу ли я помочь вам? Незнакомка покачала головой.
-- Вы не должны сидеть здесь! Почти семьдесят ниже нуля, и вы
замерзнете через несколько минут. У вас уже отморожены щеки.-- Фрона крепко
потерла побелевшие места снегом и увидела, как кровь снова прилила к ним.
-- Простите!--Женщина с упрямым видом поднялась на ноги.--Благодарю
вас, мне совсем не холодно.--Она поправила свою меховую шапочку. Я просто
присела на одну минуту.
Фрона заметила, что она очень красива. Ее женский глаз в одну минуту
оценил великолепные меха, покрой платья и вышивку бисером на мокасинах.
Оглядев незнакомку, она инстинктивно отступила назад.
-- Я не ушиблась,--продолжала женщина.--Просто испортилось настроение
из-за бесконечной пустыни.
-- Я понимаю,--ответила Фрона, овладев собой.-- Я вас понимаю. Этот
ландшафт, должно быть, навевает тоску, хотя я лично никогда этого не
чувствую. Угрюмость и суровость его производят на меня сильное впечатление,
но тоски не вызывают.
-- Это потому, что у нас разная жизнь,-- задумчиво возразила
незнакомка.-- Тут дело не в том, как выглядит ландшафт, а в том, как мы его
воспринимаем. Если бы нас не было, то ландшафт остался бы тот же, что и
раньше, но потерял бы всякое значение для людей. Важно то, чем мы его
наделяем.
В самих нас правда. Не берет начала Она во внешнем мире...
Глаза Фоны заблестели, и она продолжала:
В нас средоточье есть, где обитает Доподлинная правда, а кругом...
-- Как дальше? Я забыла.
-- Сплошные стены грубой плоти...
Женщина внезапно остановилась и залилась серебряным смехом, в котором
послышались нотки горечи. Фрона вздрогнула и сделала движение, как бы желая
вернуться к своим собакам. Женщина приветливо дотронулась до нее, и это
настолько напомнило Фроне самое себя, что тотчас же нашло отклик в ее
сердце.
-- Подождите минутку,-- сказала она с мольбой в голосе.-- Поговорите со
мной. Я давно уже не встречала женщины...-- она остановилась и, казалось,
искала слов,--...которая знает наизусть "Парацельса". Вы видите, я угадала.
Вы дочь Джекоба Уэлза, Фрона Уэлз, если не ошибаюсь.
Фрона кивнула головой и внимательно посмотрела на нее. Она отдавала
себе отчет в этом вполне простительном любопытстве, проистекавшем из
откровенного желания узнать как можно больше. Это существо, похожее на нее и
в то же время такое отличное, с душевным миром, древним, как древнейшая
раса, и юным, как новорожденный младенец, такое далекое, как костры наших
предков, и вечное, как человечество,-- в чем различие между этой женщиной и
ею? Ее пять чувств говорили, что его нег. По всем законам природы они были
равны, и только глубоко укоренившиеся предрассудки и мораль общества не
разрешали признавать это. Так думала Фрона, рассматривая незнакомку. Она
испытывала возбуждающее чувство опасности, как бывает, когда откинешь вуаль
и смотришь на таинственное божество. Ей вспомнилось: "Ее стопы опираются на
ступени ада, ее жилище--дорога к могиле, к обители смерти". И в то же время
перед ее глазами был глубоко понятный ей жест, с которым в "немой мольбе
обратилась к ней женщина. Фрона посмотрела на печальную белую пустыню, и
день ей также показался тоскливым.
Она невольно вздрогнула, но сказала довольно естественным тоном:
-- Пройдемтесь немного, чтобы согреться. Я никак не думала, что так
холодно, пока сама не постояла на месте.--Она повернулась к собакам:--Эй,
Кинг, Сэнди, вперед! -- И опять обратилась к незнакомке: -- Я совсем
замерзла! А вы, должно быть...
-- О, мне не холодно. Вы бежали, и ваша мокрая одежда прилипла к телу,
а я сохранила тепло. Я видела, как вы выскочили из саней за Госпиталем и
понеслись вниз по реке, точно Диана среди снегов. Как я завидовала вам!
Должно быть, вы получили удовольствие.
-- О да,-- просто сказала Фрона.-- Я с детства люблю собак.
-- Это напоминает мне Древнюю Грецию. Фрона не ответила, и они
продолжали идти молча. Фрона не смела дать волю своему языку, но ей бы очень
хотелось извлечь для себя из горького жизненного опыта незнакомки те
сведения, которые ей были необходимы. Ее захлестнула волна жалости и скорби,
и в то же время ей было неловко оттого, что она не знала, что сказать или
как проявить свое участие. И, когда та начала говорить, Фрона почувствовала
большое облегчение.
-- Расскажите мне,-- произнесла женщина полузастенчиво,
полуповелительно.-- Расскажите мне о себе. Вы здесь новый человек. Где вы
были до того, как приехали сюда? Говорите.
Лед до известной степени был сломан, и Фрона начала говорить о себе с
искусно подделанной девичьей наивностью, точно она не понимала плохо
скрытого желания незнакомки узнать о том, чего она была лишена и чем
обладала Фрона.
-- Вот дорога, к которой вы направлялись.-- Они обогнули последний
утес, и спутница Фроны указала на узкое ущелье, откуда на санях возили в
город дрова.-- Там я вас покину,-- решила она.
-- Разве вы не возвращаетесь в Доусон? -- осведомилась Фрона.--
Становится поздно, и вам лучше не задерживаться здесь. -- Нет... я...
Мучительное колебание незнакомки заставило Фрону понять, что она
совершила необдуманный поступок. Но Фрона уже сделала первый шаг и не могла
теперь отступить.
-- Мы вернемся вместе,-- храбро сказала она и прибавила, желая выразить
свое искреннее сочувствие: -- Мне все равно.
Кровь бросилась той в лицо, и рука ее потянулась к девушке знакомым
жестом.
-- Нет, нет, прошу вас,-- пролепетала она.-- Прошу вас, я... я
предпочитаю пройти еще немного дальше. Смотрите! Кто-то идет!
В это время они подошли к дороге, по которой возили дрова. Лицо Фроны
горело так же, как и лицо незнакомки. Легкие нарты, запряженные собаками,
вылетели из ущелья и поравнялись с ними. Мужчина бежал рядом с упряжкой и
махал рукой обеим женщинам.
-- Вэнс! -- воскликнула Фрона, когда он бросил хлыст в снег и остановил
сани.-- Что вы здесь делаете? Разве синдикат хочет скупить и дрова?
-- Нет! Вы плохо о нас думаете.-- Лицо Вэнса светилось счастливой
улыбкой, когда он пожимал ей руку.-- Керзи покидает меня. Он отправляется
искать счастья, кажется, к Северному полюсу. Вот я и пошел поговорить с
Дэлом Бишопом, не согласится ли он работать у меня.
Он повернул голову, чтобы взглянуть на ее спутницу, и Фрона увидела,
как улыбка на его лице сменилась выражением гнева. Фрона вдруг поняла, что в
создавшемся положении она беспомощна, и хотя где-то в глубине ее души кипело
возмущение против жестокости и несправедливости всего происходящего, ей
оставалось только молча наблюдать за развязкой этой маленькой трагедии.
Женщина встретила его взгляд, слегка отклонившись в сторону, точно
избегая грозящего удара. Скорбное выражение ее лица возбуждало жалость.
Окинув ее долгим холодным взором, он медленно повернулся к ней спиной. Фрона
увидела, что лицо женщины сразу стало серым и грустным. Она рассмеялась
громким презрительным смехом, но безысходная горечь, сверкнув, затаилась в
ее глазах. Казалось, что такие же горькие, презрительные слова вот-вот
готовы были сорваться с ее языка. Но она взглянула на Фрону, и на лице ее
отразилась лишь бесконечная усталость. Тоскливо улыбнувшись девушке и не
сказав ни слова, она повернулась и пошла по дороге. И также не сказав ни
слова, Фрона прыгнула в нарты и помчалась прочь. Дорога была широкая, и
Корлисс погнал своих собак рядом с ней. Сдерживаемое ею до сих пор
возмущение вылилось наружу. Казалось, что незнакомка заразила ее своим
презрением. -- Вы животное!
Слова эти, сказанные громко и резко, разорвали тишину, точно удар
хлыста. Этот неожиданный возглас, в котором слышалось бешенство, поразил
Корлисса. Он не знал, что делать, что сказать.
-- Вы трус, трус! -- Фрона! Послушайте... Но она прервала его.
-- Нет. Молчите. Вам нечего мне сказать! Вы поступили подло! Я
разочарована в вас. Это ужасно, ужасно!
-- Да, это было ужасно.-- ужасно, что она шла с вами, говорила с вами,
что ее могли увидеть с вами! -- Я не желаю вас больше знать! -- крикнула
она. -- Но есть правила приличия.
-- Правила приличия!--Она повернулась к нему и дала волю своему
гневу.-- Если она неприлична, то неужели же вы думаете, что вы приличны? Вы,
который с видом святоши первым бросаете в нее камень?
-- Вы не должны так говорить со мной. Я не допущу этого.
Он ухватился рукой за ее нарты, и, несмотря на свой гнев, она
почувствовала при этом радость. -- Не смею? Вы трус!
Он сделал движение, точно хотел ее схватить, и она занесла свой хлыст,
чтобы ударить его. Но, к счастью для него, он не отступил. Побледнев, он
спокойно ожидал удара. Тогда она повернулась и хлестнула собак. Став на
колени и размахивая хлыстом, она неистово закричала на животных. Ее упряжка
была лучше, и она быстро оставила Корлисса позади. Погоняя собак все быстрее
и быстрее, она хотела уйти не столько от него, сколько от самой себя.
Поднявшись во весь опор по крутому берегу реки, она, как ветер, пролетела
через город мимо своего дома. Никогда в жизни не была она в таком состоянии,
никогда еще она не испытывала такого гнева. Ей было не только стыдно, она
боялась самой себя.

ГЛАВА X

На следующее утро Бэш, один из индейцев Джекоба Уэлза, разбудил
Корлисса довольно поздно. Он принес маленькую записку от Фроны, в которой
она просила инженера при первой возможности навестить ее. Ничего больше в
записке не было. Он долго раздумывал над нею. Что Фрона хочет сказать ему?
Она всегда была для него загадкой, а после вчерашнего происшествия он просто
не знал, что и думать. Не желает ли она прекратить с ним знакомство, имея к
тому весьма веские причины? Или же, воспользовавшись преимуществами своего
пола, еще больше его унизить? Холодно и обдуманно высказать ему свое мнение
о нем? Или же она будет извиняться за необдуманную резкость, которую
позволила себе? В ее записке не было ни раскаяния, ни гнева, ни намека --
ничего, кроме официального приглашения.
Он отправился к ней поздним утром в довольно неопределенном настроении.
Но чувство собственного достоинства не покинуло его, и он решил держаться
так, чтобы ничем не связывать себя. Он выжидал момента, когда она проявит
свое отношение к происшедшему. Но она, не таясь, без обиняков, подошла к
делу с той свойственной ей прямотой, которой он всегда восхищался. Стоило
ему взглянуть ей в лицо и почувствовать ее руку в своей руке, чтобы понять,
что все опять хорошо, хотя она еще не успела произнести ни одного слова.
-- Я рада, что вы пришли,-- начала она.-- Я не могла успокоиться, не
увидев вас и не сказав, как мне стыдно за вчерашнее.
-- Ну, ну, совсем не так страшно! -- Они все еще стояли. Он сделал шаг
к ней.-- Уверяю вас, я ценю ваше отношение к этому. Теоретически оно
заслуживает всякой похвалы, но все же я откровенно должен сказать, что в
вашем поведении было много... много такого... такого, против чего можно было
бы возразить с точки зрения светских приличий. К сожалению, мы не можем их
игнорировать. Но, по моему мнению, вы не сделали чего-либо, чтобы сердиться
на себя.

...

***

Источники :

https://онлайн-читать.рф/лондон-дочь-снегов/

Слушать - https://ru.univerkniga.ru/prikljuchenija/20725-london-dzhek---doch-snegov.html

https://yakniga.org/london-dzhek/doch-snegov

...

https://ru.wikipedia.org/wiki/Дочь_снегов - «Дочь снегов» — первое произведение Джека Лондона в жанре романа, опубликовано в 1902 году. ... действие разворачивается в Юконе (Канада), главная героиня — Фрона Уэлз. Это дочь богатого предпринимателя и юконского старожила. Проведя три года в университетах Европы, Фрона возвращается к отцу на север. Всесторонне образованная, она в то же время сохранила искренность и простоту в общении с людьми.

https://svistuno-sergej.narod.ru/news/doch_snegov_dzhek_london_001/2026-01-03-10260

...