Главная » 2022 » Июль » 3 » ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 011
14:00
ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 011

***

 Надо же было  какому-то подлецу  вмешаться в жизнь этих двух людей,  до наивности доверчивых,  сделать доброе сердце Ильи злым и мстительным!  Мне становится  вдруг  стыдно за  себя и Павла, за нашу подозрительность и, может быть, несправедливое отношение к Илье. Мне хочется немедленно поговорить с  ним,  объяснить эвенку,  что он  не должен  срывать обиду  на людях, совсем не причастных к  его несчастью,  и вернуться жить на стойбище.
Не  знаю,  с чего  начать  разговор  с  Ильей,  но поговорить  надо. Он
настораживается и чуточку отодвигается от меня.
     --  Илья!  --  начинаю  я  решительно.  --  Мы с  Павлом  действительно
заподозрили тебя  в  убийстве Елизара,  в  этом виновато  твое  поведение...
Извини нас. Ты не отворачивайся, а слушай. Сейчас Лангара рассказала мне про
твое горе.  Ну разве можно за  одного  подлеца мстить  всем! И среди эвенков
есть, наверное, плохие люди, так неужели в этом виноваты  и другие? Не  надо
обижаться на всех, -- и я дружески  кладу  свою руку  ему на плечо. -- Тебе,
Илья, надо вернуться к детям, жениться и жить по-человечески, как живут все.
     Каюр   осторожно   отстраняет  мою  руку,  долго  сидит   задумчивый  и
безразличный, будто он уже много раз слышал это, и мои слова не утешают его.
Ведь он не протестовал, что жену увезли от него. Ее  воля была. Но бросить в
чужой тайге  женщину -- все равно что убить ее, и даже хуже! Вот этого он не
может простить и делает вид, что не слышит меня.
     Всем как будто неловко за меня и за Илью...
     Знаю, не  скоро у него заживут старые раны. И  не так просто забыть ему
обиду. Только время да доброе, сочувственное отношение людей помогут ему.
     Наскоро завтракаем -- и в путь. Уже накинут за плечи груз.
     В последний момент  стали собираться  и каюры. Но Илья с нами не пошел.
Он  так и  остался  сидеть  у затухающего костра, одинокий,  отчужденный, со
своими тяжелыми мыслями.
     Нас десять человек.
     Я  наблюдал за сборами Карарбаха.  Он внимательно перебрал самозарядные
патроны для своей старенькой берданы, взял с собою только те, которые считал
надежными,  проверил предохранитель  затвора,  любовно  оглядел  все  ружье.
Видимо, оно его никогда не подводило.
     Затем  старик  кинул  за  плечи  котомку,  перехватил ремешком лямки на
груди. Во всех его движениях была точность и уверенность. Но мне показалось,
что он был взволнован и уносил с собою какую-то тревогу. 


РЫЖЕМУ СТЕПАНУ ПОВЕЗЛО


     Сегодня первый заморозок, первый иней  на лохматых кочках, первый ледок
на  камнях  в  ручейке.  Вода стала густой  и  медленной.  Нет  ветерка.  Не
шелохнется трава, прихваченная морозом. И птицы сегодня не будили утро.
     Идем гуськом по острому ребру крутого склона гольца. С нами поднимаются
лиственницы.  Они  хмурятся,  собираются  толпами  над   крутизной,  как  бы
задерживаются в  нерешительности.  И только  смельчаки-одиночки сопровождают
нас дальше. Затем и они попадаются реже, отстают. Мы их встречаем и выше, но
они тут живут лежа, распластавшись по земле, точно разведчики, тайком ползут
по каменистой почве.
     Во  главе  цепочки  нагруженных   людей  шел  Карарбах.  Его  никто  не
уговаривал быть впереди идущим. Видимо, старик уверен в себе и считает своим
долгом принять на себя все неожиданности пути.
     Он ведет нас грядами, образующими стены каньона,  начинающегося у южных
скал  Ямбуя. Тут мы впервые.  Нас встречают холодные порывы сквозного ветра,
вырывающегося  из извилистых щелей.  Хаотическое нагромождение каменных глыб
преграждает путь.  Перепрыгиваем,  ползем  с  одной  на  другую.  Дальше  из
развалин скал встают останцы чуть ли не до неба.
     На крутизне, по прилавкам и по ребристым гребням цепочка рвалась, люди,
как  муравьи,  расползались  между  обломками  упавших  скал.  Порой   снизу
доносился крик отставших,  но старик все  так же  не  спеша  брал  уступ  за
уступом, подбираясь все ближе и ближе к  вершине. Шаги  его явно мельчали, и
из груди все чаще вырывался тяжелый вздох.
     Не те годы!
     Подножье  остается  далеко  внизу.  Небо кажется  низким и  легким. Уже
близка  пологая лощина гольца. Мы ее не видим,  но она вот-вот  покажется. У
последних скал делаем пятиминутный привал. Никаких разговоров. Двадцать пять
килограммов за плечами -- не шутка!  Рыжий  Степан разувается,  перематывает
портянки. Цыбин  достает кисет,  начинает  крутить  козью  ножку. Крутит  он
привычно,  медленно,  с  наслаждением и, кажется,  именно  в  этом  процессе
находит   наибольшее  удовольствие.  Долбачи  угощает  Карарбаха   дымящейся
трубкой.
     "Ку-ули!...  Ку-ули..."  --  где-то  стороною обходят голец  кроншнепы.
Следом, туда же, на юг, торопится стайка дроздов. Эти летят молча, готовые в
момент опасности  укрыться в тайге. Старик долго смотрит на меня, показывает
сначала на свои олочи, затем тычет  пальцем  в  землю и,  отрицательно качая
головой, произносит что-то непонятное.
     --  Он говорит, -- поясняет Долбачи, -- тут Елизар не ходил, не оставил
след.
     Опять под ногами  карнизы,  уступы,  крутые  россыпи.  Плечи  горят  от
взмокших  лямок. Старик  устает.  Он распахивает  дошку,  подставляет  грудь
волнам, струящимся с  гор, дышит  открытым  ртом. Не ветерок ли  родных гор,
наполненный запахом снежных вершин, возвращает ему силы?
     Наконец-то перед нами купол гольца, и над ним, теперь уже совсем низко,
голубое небо. Еще немного усилий, последний потуг -- и отряд у цели.
     Все отдыхают, любуясь панорамой гор с многочисленными вершинами,  будто
соски, обращенные к небу. Делать наблюдения в этот полуденный час нельзя  --
большие  горизонтальные  колебания,  невозможно  добиться  нужной  точности.
Только  вечером изображение будет четким. Но  до  вечера  у  наблюдателей на
пункте много дел.
     А  время неумолимо -- уже  одиннадцать часов. С Цыбиным остается  Рыжий
Степан.  Остальные разбиваются на три группы. Каждая самостоятельно займется
поисками Елизара. Во  главе  первой -- Долбачи. Эта  группа обследует  склон
гольца  полосою в  полкилометра по  восточной тропе, на  которой были  убиты
Петрик и Евтушенко. Вторую группу поведет каюр-старик. Она осмотрит западную
часть гольца, рядом с гребнем, где мы поднимались, шириною примерно в триста
метров.  Мы же вдвоем с Карарбахом спустимся  тропкой, по которой геодезисты
ходили  за дровами,  и  осмотрим  стланики между участками  первой и  второй
групп.
     На душе  у  меня  спокойно.  Людоед  убит,  и мы  без  опаски  займемся
поисками.  Но Карарбах словами и жестами предупреждает всех быть осторожными
у трупа Елизара,  если он будет найден. Там можно встретить другого медведя,
нарваться на засаду.
     В  каждой  группе  по  две  винтовки.  Уславливаемся:  если кто  найдет
Елизара, оповестит  об этом двумя выстрелами  с  небольшим промежутком между
ними и разведет дымовой костер.
     Долбачи  и  старик  со своими людьми уходят.  Мы  с Карарбахом  немного
задерживаемся.
     Еще раз, как  могу,  жестами  и  словами объясняю своему  спутнику  наш
маршрут.  Он  утвердительно  кивает  головою  и, поглядев на солнце, торопит
меня.
     -- Амакан, амакан,  --  произносит он  неразборчиво,  хрипло, показывая
пальцем  вниз.  Старик  напоминает  мне,  что надо сегодня успеть сходить  к
убитому медведю.
     Я иду следом за Карарбахом. Загря плетется у меня на поводке, все время
следит за ветерком, налетающим снизу, и изредка продувает  свой влажный нос.
С  первого  шага  старик  сосредоточивается.  Глаза  его  наполняются  живым
блеском, от них ничто не ускользает. Сдвинут ли камень, примята ли трава или
сорван мох -- все замечается.  Иногда старик  приседает на корточки,  что-то
рассматривает.
     И  тут,  среди  мертвых  курумов,  следы осени.  До  этого трудно  было
заметить в щелях скал, под  камнями живые  ростки зелени, чудом растущие без
почвы, без влаги  и без  солнца, затаившись в вечном сумраке  или прильнув к
шершавым плитам. А в  осеннее время эти осочки, папоротники, камнеломки, лук
-- дикая пахнущая зелень -- будто  все разом впервые за свою недолгую  жизнь
расцвели.  Точно брызнул кто-то густым багрянцем по  безмолвному граниту, по
серым россыпям.
     Карарбах  пропускает меня с Загрей вперед. Знаками  дает  понять, что в
кустарниках, к которым мы подходим, собака более надежный проводник.
     По  чуть  заметной  тропке  обхожу  последний  скальный  выступ.  Загря
неохотно идет следом, все время  натягивает  поводок, оглядывается. Меня это
раздражает.  Я  тяну за ремешок, насильно увожу его вниз.  Но он  упрямится.
Угрожаю пальцем -- он совсем заупрямился, ни с места!
     Где-то  далеко стукнул камень. Я  не  придал этому значения.  Но  Загрю
будто током прошибло, откинув голову в сторону гребня, откуда донесся  звук,
весь насторожился. Карарбах тоже  остановился. Заслонив ладонью свет солнца,
он смотрел в ту же сторону, что и собака.
     Загря неожиданно рванулся, но поводок сдержал  его. Старик показывал на
вершину гольца:  дескать,  там что-то неладное. Однако ничто не подтверждало
его тревоги. И я  уже хотел продолжать  спускаться  к  подножью Ямбуя, как с
вершины донесся душераздирающий человеческий крик.
     Загря вздыбил,  рванулся изо всех  сил.  Я  отстегнул поводок. Собака с
первого прыжка взяла максимальный разбег,  понеслась по  россыпи  напрямик к
вершине. До нее более километра, к тому же надо пересечь глубокую лощину.
     Я  дважды  разрядил  карабин, и вся округа всколыхнулась от  выстрелов.
Далеко откликнулось эхо.
     Карарбах ни о чем не спрашивает, сбрасывая котомку,  дошку, закладывает
в бердану патрон. Скулы его судорожно вздрагивают.
     Я  тоже  снимаю телогрейку,  котомку  и устремляюсь  вперед.  Старик не
поспевает за мною, отстает. Не могу понять, что случилось с наблюдателями на
вершине. В криках, что доносятся с вершины, мольба о помощи.
     Я безрассудно  на  первом подъеме взял сразу  слишком большой темп. Сил
хватило только выбраться на излом.  Сердце разбушевалось, легким не  хватает
воздуха, ноги  плохо  повинуются.  Останавливаюсь, еле  переводя дыхание.  В
зловещей тишине крик все тише, все реже. Он, как вихрь, подстегивает меня.
     Сверху  доносится  злобный лай  Загри. Лай быстро  отдаляется вместе  с
грохотом камней. И на вершине Ямбуя все стихает.
     Поднимаюсь теперь шагом, так  легче и быстрее. Загря  бежит  где-то  за
главным гребнем все дальше и дальше. Потом оттуда доносится медвежий рев.
     "Неужели я ошибся, не людоеда убил?.. Нет, не может быть!"
     Отдыхаю под шапкой гольца и минут через пять выхожу на вершину.
     Рыжий   Степан  висит   на   пирамиде,  обняв   в  смертельном   страхе
закоченевшими руками визирный цилиндр. Глаза  навыкате, как у  сумасшедшего.
Сам весь необыкновенно длинный, будто вытянутый. Правая нога разута,  ступня
разорвана, тур облит кровью.
     Взбираюсь на пирамиду, пытаюсь помочь ему сойти  на землю,  но  не могу
разжать  сцепившихся  пальцев. Степан  глядит  на  меня ничего  не  видящими
глазами.
     Тут  появляется  Карарбах.  При  виде  этой  картины  он  забывает  про
усталость,  спешит  на  помощь.  С   трудом  поднимается  старик   на   тур,
поддерживает Степана, и  мне  удается оторвать его от цилиндра,  спустить на
землю.
     -- Где Цыбин? -- спрашиваю у Рыжего.
     Он бессмысленно смотрит на меня, молчит. Я со всего размаха бью ладонью
его по щеке, и он выходит из шока.
     -- М-медведь! -- выпаливает он.
     -- Где Цыбин?
     -- Там, -- парень качнул трясущейся головой в сторону обрыва. Хотел еще
что-то сказать, но стал заикаться.
     Мы усаживаем его на камень, бросаемся  к обрыву. По  осыпи  свежий след
огромных прыжков. Где-то далеко внизу, у невидимых с вершины  скал, сыплются
камни.
     -- Угу-у!..  -- кричу  я в пycтоту,  и  эхо разносит протяжный  звук по
всему ущелью.
     Через минуту, точно из подземелья, оттуда глухо доносится ответное:
     -- Угу-у!..
     Сто пудов  сваливается с  плеч.  Я  поясняю  старику,  что Цыбин  жив и
находится внизу. Но об этом он догадывается и сам  по огромным прыжкам, след
которых хорошо заметен на осыпи, и по тому, что за Цыбиным никто не гнался.
     Карарбах нервно растирает тыльной стороною ладони капли пота на лбу  и,
глянув  на меня, неодобрительно  качает головою, потом  с досадой объясняет,
что напрасно поверил мне:  нельзя  убить медведя,  в которого  вселился злой
дух. Теперь-то я и сам догадываюсь,  что  убит не людоед,  а другой медведь.
Какой  дьявол затуманил  мне  разум!  Стою перед  стариком,  как  маленький,
виноватый.
     Карарбах берет меня за руку и уводит от обрыва к Степану.
     Тот нервно икает и, как пугливый зверек,  озирается по сторонам. Рана у
парня ужасная, по всей ступне.
     Отпарываю  у него от телогрейки бинт с флакончиком йода, заливаю  рану,
забинтовываю. Парень приходит в себя.
     -- Хорошо, что ты не сробел, -- успокаивающе говорю Рыжему.
     --  Будь  это  медведь как медведь,  а  то какое-то  страшилище:  морда
длинная, как  у крокодила, губастая,  лапы  загребущие.  Как оно вывернулось
из-за скалы, жилы у меня на ногах ослабли, не могу бежать. В жизни такого не
видел! Кинулся на пирамиду,  она, дьявол, скользкая, только успел схватиться
за крестовину, а чудовище уже тут, как рявкнет, точно из пушки, я и повис. А
оно поймало меня за ногу и  давай стаскивать. Сапог возьми да и соскользни с
ноги.  Пока  зверюга  с  ним  расправлялся,  не помню,  как  я  до  цилиндра
добрался... Не будь Загри, стащил бы, подлец, обязательно стащил!..
     -- Считай, тебе повезло! -- говорю я.
     -- Что и  говорить... Злой, как сатана,  а пасть -- во какая! -- Степан
широко развел руками  и, немного  помолчав, сказал тоскливо: --  И чего меня
понесло в экспедицию...
     -- Живой, Рыжик! -- обрадованно и в то же время удивленно кричит только
что появившийся Цыбин.
     Он  без  шапки,  одна  штанина  разорвана,  растерянный, бледный, точно
обескровленный.
     -- За малым не съел, сатанюка! -- отвечает  ему, поддерживая пораненную
ногу и кривясь от боли, Степан.
     -- А ты, Рыжик, плюнул бы ему в глаза, -- пытается шутить Цыбин.
     -- Спасибо  скажи, что он  задержался возле меня,  а то  бы побаловался
тобою... Ну и работенка, будь она проклята!..
     --  Вы  же говорили, что  с  людоедом  покончено! --  с  явным  упреком
обратился ко мне Цыбин.
     -- Покончено, да не с ним. Надо же было подсунуть мне другого медведя!
     -- Наверняка все тут людоеды. Медосмотра же им не было... И хорошо, что
так кончилось. А могло... -- Цыбин не договаривает.
     --  Ты,  кажется,  сегодня  мировой рекорд  побил  по  прыжкам,  а?  --
спрашиваю его.
     -- Нечего греха таить, изо всех сил старался. Когда мы увидели зверя, я
сразу  догадался, что  это людоед.  Прет на нас махом и как заревет, некогда
было думать. Подбежал  к скату, а зверь тут как тут, страшенный. Я и рванул,
да  так  рванул, что только у скал задержался. Будь бы  ружье  со  мной  или
пистолет -- не сробел бы. Не верите?.. Ну, как хотите.
     Карарбах дождался, когда Цыбин закончил, легонько толкнул меня в  бок и
стал с жаром жестикулировать руками, повторяя одни и те же знаки. Он упрекал
меня в том, что я слишком  понадеялся на себя, обманулся -- никакого медведя
не  убивал. Так подстроил злой дух, чтобы посмеяться надо мною. Затем старик
уселся поодаль от нас на плиту, -- видимо, чтобы  самому разобраться во всем
случившемся.
     Старик нервно крутит головою,  жмурит глаза,  точно прячась от каких-то
назойливых мыслей. Что делать ему: покорно уйти из этих мест, где  властвует
злой  дух, пока не  поздно, или  остаться  с нами, коль  уже  нарушил  завет
предков, пришел сюда?  А может быть, думает, что теперь наши дела еще больше
касаются его, что нельзя оставлять людей  в  беде и  что  никому  другому, а
именно ему  придется исправлять  мою ошибку,  даже если для  этого  придется
встретиться в поединке с Харги. Во всяком случае, хотелось, чтобы старик так
думал в эти минуты.
     Необходимо поговорить  с ним. Но как? Лангара объясняется с ним жестами
рук, движением губ, иногда прибегает к помощи всего тела. Между нею и глухим
стариком  давно установился  контакт,  они  легко понимают  друг друга. Но я
испытываю затруднения. Пытаюсь  объяснить ему, что  мы  действительно  убили
медведя и туша его лежит в стланике под Ямбуем, куда должны будем идти.
     Карарбах силится понять смысл моих жестов  и заставляет меня без  конца
повторять одно и то же.
     Наконец-то старик утвердительно  кивает головою, --  кажется, понял. Он
явно удивлен моей ошибкой. Уж ему-то стоило один раз взглянуть на медведя, и
он бы узнал его, живым или мертвым, даже через год.
     Так  неожиданно  рухнули  наши  планы. Придется  все  начинать сызнова.
Видно,  не так-то просто покончить с людоедом. Он слишком обнаглел,  ведь до
этого ему  здорово везло. К тому же на его стороне большое преимущество:  он
хорошо знает местность и может появляться перед жертвой внезапно.
     Прежде всего  надо доставить пострадавшего на табор  и заняться  раной.
Кто знает, какой яд носит этот хищник в своей клыкастой  пасти! И беда еще в
том,  что в  наших аптечках нет ничего от заражения крови. Придется сразу по
рации вызывать врача.
     Сейчас Степан чувствует себя  неплохо. Он даже  пытается шутить. Третью
цигарку курит.
     -- А как же с наблюдениями? -- спрашивает Цыбин.
     -- Ну и дела, черт побери! Как бы не завязнуть нам тут, -- вырывается у
меня  с  досадой. -- Рисковать  больше не будем.  Мы и  так  слишком  дорого
заплатили за Ямбуй. Оставляйте здесь  инструмент, снаряжение -- словом, все,
что нужно для работы, и давайте решим вопрос, как спустить Степана с гольца.
     -- На руках, -- отвечает он.
     -- Легко сказать, на руках, а по карнизам?!
     -- И по карнизам спустим.  Можно попробовать.  Встань-ка,  Степан! -- И
Цыбин помогает ему подняться.
     Идти он, конечно, не может, нога у  него опухла  и  сильно  кровоточит.
Малейшее прикосновение к ней вызывает острую боль.
     Мы усаживаем больного на сцепленные руки, он обнимает нас за шеи,  и мы
идем,  идем неудобно,  боком,  иначе  нельзя. Тут, по  скалам  да по  шаткой
россыпи,  и без  груза, того и  гляди, завалишься или сорвешься. Но  другого
выхода у нас нет.
     Я обращаюсь к Карарбаху,  прошу  его как можно  быстрее  спуститься  на
табор, передать записку. Тут же сажусь и пишу:
     "Павел,  опять  беда -- на гольце появился людоед. Сильно ранен Степан.
Немедленно, по любым каналам, свяжись со штабом, нужна  срочная консультация
врача,  что надо предпринять, чтобы  не  допустить заражения  крови и других
осложнений. Мы с Цыбиным несем его с гольца".
     Цыбин   упаковывает   инструмент,  складывает   снаряжение,   накрывает
брезентом и заваливает камнями.
     До нас долетает грохот камней. Мы с ружьями бросаемся к бровке.
     -- Ого-го!.. -- доносится снизу голос Долбачи.
     Проводник появляется вместе с двумя рабочими на последнем прилавке. Они
спешат, оглядываются. Явно удирают от какой-то опасности.
     Долбачи кричит издалека:
     --  Амакан,  большой амакан  там!  --  и  показывает на восточный  край
гольца.
     Все они,  запыхавшись,  выбегают к нам и, увидев  сидящего  возле  тура
Степана с забинтованной ногою, без слов догадываются, что на вершине побывал
медведь. У них падает и без того неважное настроение.
     Теперь  нас  шесть  человек.  Принимаю другое  решение.  Я  и  Долбачи,
дождавшись Загри, отправляемся  вниз в кустарник тропкой, которой геодезисты
носили  на голец дрова. Эта тропка --  кратчайший  путь с вершины до  озера,
которым мог  воспользоваться Елизар,  спускаясь  туда на охоту. С собакой не
страшно  будет  встретиться и в зарослях  с  людоедом. Карарбах  пойдет, как
намечали, на табор с письмом. Остальные трое поочередно понесут раненого.
     Неожиданно  из южного ущелья донесся затяжной скрежет, тяжелые разрывы,
и долго не смолкал дробный гул падающего  потока камней. Не очень-то приятно
находиться на вершине, когда  под тобою рушатся скалы, и кажется, вот сейчас
дрогнет сам Ямбуй и, разваливаясь, поглотит тебя...
     Я подвожу Карарбаха к краю западного ската  гольца, показываю в сторону
табора, скрытого где-то за изломами, и легонько толкаю  вперед, --  дескать,
скорее иди!
     Он спрашивает  меня жестами, куда  я  пойду? Говорю ему, что с  Долбачи
отправляемся в  кустарник  искать  Елизара. Он взбудораженно что-то  сердито
мычит. Идет к Долбачи, отдает ему записку, машет рукою в сторону табора. Сам
же решительно  стягивает на груди ремешки дошки, дает мне понять, что пойдет
со мною.
     Я объясняю, что глухому человеку очень опасно идти сейчас в заросли. Он
резко протестует, гневается.
     Удивляюсь, на что старик надеется. Забыл ли он,  как важен для охотника
слух, когда он имеет  дело с хитрым и бесстрашным  медведем, или считает для
себя унизительным получить скидку за счет глухоты? Но что с ним поделаешь! Я
не  стал  уговаривать,  да  это  и невозможно. Он  не  привык, чтобы  другие
отменяли его решения.
     Долбачи уже гремел камнями далеко внизу.
     --  Не  забудьте:  как только  доберетесь  до табора, сделайте  Степану
перевязку  и проследите  за  температурой, --  говорю я  Цыбину. -- Если  до
нашего возвращения появится в эфире врач, запишите все то, что он предложит,
и выполните точно.
     -- Не беспокойтесь, все сделаю.
     Странная  процессия  медленно  скрывается  за  гранью  ската.  Я  стою,
прислушиваясь, как следом за ними медленно сползает в глубину грохот камней.       


ДВА ХОЛМИКА НА ПОЛЯНЕ


     Нам  надо дождаться  Загрю.  Мы усаживаемся на краю  площадки. Карарбах
закурил.  С какой-то удивительной бережливостью  он  смаковал каждый  глоток
дыма  и  задумчиво всматривался  в  мглистую  даль нагорья. Морщины  на  лбу
шевелились,   толстые   брови   нависли  над  глазными   впадинами,  выдавая
беспокойство. Трубка была его советчиком и другом, к ней  он всегда прибегал
в тяжелые минуты жизни.
     Выкурив трубку и  положив  ее за  пазуху, Карарбах  пребывал в  том  же
положении, глубоко погруженным в думы. Он не может оставаться  безучастным к
нашим делам  -- это  завет предков,  и в то же время он во власти  суеверия,
убежден, что в людоеде дух Харги и бороться с ним -- значит накликать беду.
     День уходил  на запад. Тень  облака, прикрывавшего солнце, соскользнула
по  гольцу  вниз,  упала  на равнину, погасив на ней блеск холодных костров.
Померкли  озера.  Но  вдали, на дне речной  ложбины,  еще  золотился осенний
туман. В сырых долинах он теперь постоянный гость.
     Карарбах хватает меня за руку, показывает на восточный гребень. По нему
бежит Загря.
     -- Слава богу, живой! -- обрадовался я.
     Загря  с  разбега  падает  на плиту возле  меня. Из  его  рта,  как  из
выхлопной трубы, бьет горячий воздух. Я отдаю ему остаток лепешки, но ему не
до  еды. Весь  он  трясется,  захлебываясь  от  нехватки кислорода. А сам не
сводит с меня своих умных глаз. В них и торжество и верность.
     Спускаемся  с  Карарбахом  по  тропке,  ведущей вниз, к  северному краю
подножья Ямбуя. Там, у кустарников, она раздвоится: одна направится к ручью,
вторая  влево  -- к лиственничному  редколесью.  По  этой тропке  мы еще  не
ходили.
     Ветер от нас -- это плохой ветер. Идем, все время оглядываясь, чтобы не
наскочить  на засаду.  Какое  непростительное  ротозейство  допускали  мы  в
прошлые разы, спускаясь  по этому  склону! Ничего  бы удивительного не было,
если  бы тогда  меня с  Павлом  слопал  медведь. Очень  хорошо как-то сказал
Улукиткан: мать  дает  жизнь, а  годы -- опыт.  Именно опыта часто нам и  не
хватает!
     В этот день нашей охоты на медведя  я ощутил на себе  неотразимую  силу
влияния Карарбаха. Как  быстро этот глухой,  неразговорчивый старик подчинил
меня  себе! В нем  чувствуется  не  знающая отступлений  воля, выкованная  в
неудачах,  не позволяющих старику доверять  другому свою  жизнь.  Он как  бы
напоминал  мне  нашего  далекого  предка,  идущего на  поединок  с  пещерным
медведем,  -- человека,  обладающего  природным даром охотника, для которого
охота почти сущность жизни.
     Солнце уже на  краю  неба.  Мари лежат  в золотой  прозрачной мгле.  По
извилистым  кромкам хмурятся синие ели. Вода в озерах  не колыхнется, словно
отяжелевшая. Над ними в вышине парит одинокий коршун.
     Подходим к тому месту, где  вчера видели отпечаток  сапога.  Еще метров
сто  --  и тропинка раздвоилась. Левая, по которой идет наш путь, исчезает в
низкорослом кустарнике. Мы  приостанавливаемся.  Тут все возможно: внезапная
встреча, засада, нападение с тыла. Чаща -- неподходящее место для охоты, тем
более на медведя.
     Стоим,  как  бы не  решаясь  войти  в  кустарник.  И  вдруг перед  нами
закачался  стланик.  Ветра  нет,  и  воздух  недвижен,  а  стланик  качается
взад-вперед,  как  бы  преграждая нам  путь. Карарбах мрачнеет  --  недобрая
примета. Мне тоже как-то не  по себе. Любой из нас, кто провел  долгие  годы
наедине с природой, невольно начинает верить, хотя и невсерьез, в приметы, в
счастливые и несчастливые  дни,  в  предчувствия.  Хочешь ты  или не хочешь,
такая  обстановка как  бы возвращает  тебя к предкам.  И  хотя ты втихомолку
подсмеиваешься над  собою,  но  продолжаешь  верить  и  не  огорчаешься, что
обманываешь сам себя.
     Карарбах  срывает пучок  сухого ягеля,  сильно  разминает  его в пыль и
бросает   в  воздух.  Мельчайшие  частицы   лишайника  как   бы  повисают  в
пространстве  голубоватым облачком. Затем начинают  медленно  отклоняться от
нас на север, куда лежит наш путь.
     Самое невыгодное направление течения воздуха.
     На лице старика я замечаю признаки колебаний. Вытягиваю шею, он бросает
взгляд куда-то влево. Беспокойно смотрит на низкое солнце.
     --  Пойдем...  --  говорю я  старику  и делаю первый шаг  по тропинке в
кустарник.
     Он ловит меня за руку, возмущенно смотрит в  глаза, дует  сквозь сжатые
губы,  тычет  пальцем  мне  в лоб  и насмешливо  выпаливает  какие-то слова.
Вероятно,  говорит, что  у  меня  пусто  в  голове, если я  решаюсь  идти  к
опасности по ветру. Затем показывает  влево,  на голый,  каменистый гребень,
врезающийся глубоко в стланики, предлагает  идти туда  и, не дожидаясь моего
согласия, выходит вперед.
     Он идет короткими шагами вдоль кустарника, ступает бесшумно, как лань.
     Только  попав  на гребень, я понял замысел Карарбаха. Он хочет пересечь
заросли стлаников примерно посредине,  под прямым  углом к  течению воздуха.
Это оградит нас от внезапного нападения.
     Пройдя  по  гребню  метров  полтораста, Карарбах остановился. С  высоты
гребня  хорошо  был  виден  пологий  склон  гольца,  заросшего  двухметровым
стлаником.
     Оба с минуту  стоим, прежде чем шагнуть в темные  закоулки зарослей,  в
подозрительную тишину. Для медведя кустарник -- его дом.
     Не слишком ли  мы рискуем, решаясь в этот  поздний вечерний час войти в
переплетенную стволами заросль, не накроет ли  нас  тут людоед? Может  быть,
лучше отложить на завтра?
     Но поддайся этому соблазну, и тобою овладеет  омерзительный страх, и ты
никогда больше не заставишь себя пойти навстречу опасности.
     --  Пойдем  вместе,  или  как? -- спрашиваю  я жестами  Карарбаха,  уже
готового покинуть гребень.
     Старик просит  дать ему Загрю. Затем  долго и трудно объясняет мне, как
действовать. Если труп Елизара или людоед  окажутся  справа, откуда  идет на
нас течение воздуха, то их непременно обнаружит Загря и даст знать. Я должен
идти на расстоянии пяти шагов от него и контролировать левую сторону, откуда
до Загри запахи не будут доходить и опасность может быть более реальной.
     Карарбах достает нож  и подрезает  наполовину поводок у ошейника Загри.
Если  людоед бросится  на  старика,  Загря  сильным рывком порвет  ремешок и
отвлечет  на  себя  ярость  медведя, а старик  тем временем  успеет вскинуть
бердану и выстрелить. Ружье он несет наготове.
     Мы   продвигаемся   со   всевозможными  ухищрениями,   стараемся   быть
незамеченными, всецело положившись на чутье Загри.
     Шаги  у  старика узкие и мягкие,  как у кошки.  Голова как маятник  все
время качается то вправо, то влево. Изредка  он бросает  короткий взгляд  на
идущую впереди собаку.
     Я  иду его  следом, иду и думаю: ружьишко-то у тебя, друг,  ненадежное,
старенькое,  еще  с  прошлого  века,  скрепленное  проволокой,  железками от
консервных  банок. Да и  патроны самодельные,  не  всегда  разряжаются...  И
удивляюсь, что он так надеется на свое  ружье.  Старик  верит  в себя, и эта
вера помогает скорее увидеть добычу,  разрядиться патрону, спасает от многих
неприятностей.
     Для меня ничего не существует, кроме Карарбаха и зарослей слева.
     Идем  долго,  хотя  не так уж много  прошли от гребня. Время сглаживает
напряженность.  Но  вот  слева, как сигнал тревоги,  далеко  крикнула кукша.
Загря вздрогнул и  замер,  подняв  высоко морду  с раздутыми  ноздрями.  Его
шерстистый   хвост,   накинутый   веером   на  спину,   стал   выпрямляться,
вытягиваться. Поднялся  загривок. Карарбах почти  незаметным движением  руки
подал мне знак -- быть настороже.
     Я  шагнул  вперед,  к  просвету  слева от  старика.  Загря,  потихоньку
переставляя ноги, двинулся вперед,  громко  глотнул  воздух,  еще и  еще, и,
оторвавшись  от  поводка,  привязанного к  поясу Карарбаха, огромным прыжком
бросился  в стланик.  Затем  послышался  быстро  удаляющийся  шорох,  и  все
смолкло, точно провалилось в пустоту.
     Старик, не опуская берданы, кивком головы  напомнил мне, что нельзя без
присмотра  оставлять тыл. Но  тут залаял Загря. Послышалось сильное хлопанье
крыльев, и из стлаников  поднялись два старых белохвостых орлана. Они быстро
пронеслись мимо нас.
     Карарбах проводил  подозрительным  взглядом птиц, обернулся  ко  мне. Я
жестами объясняю ему,  что лает Загря. Он пропускает меня вперед, заставляет
идти на лай.
     Загря лает без азарта, редко, лениво. Это не на медведя.
     На узкой  россыпушке кобель  встречает нас и  моментально  поворачивает
назад.   Мы  прибавляем  шагу.  Ветки  хлещут  по  лицу,  руки  не  успевают
защищаться. Ноги застревают между стелющимися стволами. Загря выводит нас на
край небольшой котловины.
     -- Ую-ю... -- вырывается у Карарбаха удивление.
     Посреди  котловины  возвышается продолговатый холмик  из лесного хлама.
Поверх  него  торчат  четыре медвежьи  лапы,  вскинутые  кверху истоптанными
пятками,  со  скрюченными в предсмертных муках когтями. Низкий густой ерник,
что покрывал котловину, вырван с корнями, стланик изломан, камни разбросаны,
всюду  клочья  шерсти,   кровь  и   глубокие  ямы.  На  свежеизрытой   земле
отпечатались медвежьи лапы: крупные и поменьше.
     С одного взгляда мы догадались, что здесь, в котловине, встретились два
лесных великана.
     Холмик  насыпан совсем  недавно и  был теплый  от  солнечных  лучей.  Я
сбросил с мертвого зверя землю, мох, ветки. Это была молодая самка лет трех,
страшно изувеченная сильным  противником.  Он перегрыз  ей горло и переломил
позвоночник. Со спины содрал широкий ремень кожи и переломал ребра. Видно, и
после ее смерти медведь еще долго творил над ней расправу.
     Такая  злоба  к  своим  собратьям живет,  вероятно,  только  у медведя.
Особенно это проявляется у  самцов в годы  полного расцвета сил.  Тогда  они
беспощадны ко всему  живому. В старости же, когда притупляются у них когти и
клыки, они становятся жертвой своих собратьев.
     Орланы уже выклевали глаза у медведицы.
     Что же  не  поделили тут  эти хищники? Неужели  из-за  орехов? Не может
быть!
     Старик тоже озабочен. Он начинает осматривать холмик. Низко пригибаясь,
идет по кромке котловины, ищет следы. Я стою на карауле.
     Загря, разнеженный  вечерним  теплом,  беспечно развалился  на каменной
плите, дремлет с закрытыми глазами. Но уши начеку.
     Длинные тени деревьев ложатся  на  широкие  просветы болот.  В зарослях
дразнятся кедровки.  Кричит куропатка,  созывая на  вечернюю  кормежку  свое
беспокойное семейство. Под просторным куполом неба парят две птицы.
     Карарбах возвращается в кустарник, склоняется к земле, что-то ощупывает
руками и  молча  зовет меня к себе.  Не поднимаясь, показывает на  небольшой
отпечаток лапы медведицы. Наступая  на  мягкий  ягель,  она  вдавила  в него
алюминиевую ложку.
     Откуда взялась ложка? Я поднимаю ее. На ручке выбиты точками две буквы:
"Е. Б.". И хотя мы были подготовлены к  самым ужасным открытиям, эта находка
поразила нас.
     Мы напали на след Елизара.
     Карарбах тащит меня в котловину, и метров через шесть мы увидели на мху
под стлаником лежку крупного медведя. Старик тычет пальцем  в глубокие следы
когтей в  земле и прыжка  и  всем  корпусом  изображает  схватку зверей.  Он
объясняет, что медведь  под кустом  устроил засаду  и  отсюда  напал на свою
жертву. Но почему именно здесь, в котловине, он подкарауливал медведицу?
     Старик   идет  по   кромке  котловины  вниз.  Вот  он  останавливается,
нагибается,  показывает  рукою под ноги.  Я  подхожу к  нему, вижу  волок  и
крупные  следы  медведя  на  нем, обращенные пятками к нам.  Несомненно, тут
хищник,  пятясь  задом,  тащил  через  стланик  по  мху и  камням Елизара. Я
поднимаю  с   земли  пуговицу,  вырванную  с  клочком  ваты,  хочу  показать
Карарбаху, но он уже шагает по волоку влево...
     Его  морщинистое  лицо  стало  вдруг  вытягиваться,   руки  с  берданой
опустились, губы что-то шепчут.
     У  нижнего края  котловины,  за  единственным  стланиковым  кустом,  мы
обнаружили  второй холмик, как будто прикрытый телогрейкой.  Мне показалось,
что при нашем появлении телогрейка приподнялась и медленно опустилась, точно
кто-то под нею испустил дух. Потом я  еще долго не мог освободиться от этого
видения.
     Елизар лежал  вниз лицом, возвышаясь  над  холмиком скрюченною  спиною.
Кожа, содранная когтями  с головы, от лба прикрывала рану на затылке. Он был
схвачен  и убит медведем, очевидно,  сзади и так внезапно, что не успел даже
повернуться лицом к опасности.
     Мы с Карарбахом стоим у изголовья покойника, сняв шапки, подавленные. С
печалью вспоминаю  я  о погибших здесь других  людях. Они были все молоды, в
том возрасте,  когда  трудности путешествия  кажутся сладостью,  они мечтали
увидеть под  собою  побежденные вершины гор, незнакомую тайгу,  реки.  Но на
пути к цели  они неизбежно должны  были столкнуться в  этом  суровом краю  с
большими  трудностями,  должны  были рисковать  собой.  И в  этой  борьбе за
освоение   необжитых  пространств  геодезисты  оставляют  вот  такие,  часто
безыменные, могилы.
     Кончается день.
     Карарбах подает мне знак торопиться.
     К ночи медведь непременно вернется к своей добыче, чтобы оградить ее от
других  хищников.  Вернее всего, он  явится  сюда,  чтобы устроить  пир. А в
темноте на его стороне будут все преимущества.
     Карарбах хватает меня  за телогрейку, тянет  за собою  вниз, к  озерам.
Предупреждает, что встреча с медведем около его добычи слишком опасна.
     Что делать? Неужели бросить труп товарища на растерзание хищникам?
     Решение приходит сразу, само по себе, помимо моей воли.
     Останавливаю старика, произношу медленно по слогам:
     -- Я  остаюсь караулить Елизара,  -- и  показываю  рукой на землю и  на
холмик.
     Старик  не  понимает  меня,  но  догадывается,  что  я  затеваю  что-то
безрассудное.
     Подтверждаю  еще  и  еще  свои  слова более  убедительными  жестами.  У
Карарбаха поднимается кожа на лбу,  взгляд становится строгим, неуступчивым.
Он снова изо всех сил пытается тащить за собою непонятливого лючи.
     Уговариваю  Карарбаха  идти на табор. Но  старик садится  на  землю, не
хочет оставлять меня  одного, убеждает,  что оставаться в котловине на ночь,
даже вдвоем,  равносильно  смерти.  Эта настойчивость  трогательна. Однако я
непреклонен в своем решении и не хочу думать о том, что ждет меня.
     Может, ночью повезет и я  встречусь с людоедом, постараюсь рассчитаться
с ним.
     Хочу перехитрить старика, отослать  его  с запиской. И тут обнаруживаю,
что забыл на Ямбуе  записную  книжку.  На  чем же  писать, когда нет бумаги?
Иначе не отправить  старика. И надо торопиться: не  ровен  час, людоед может
захватить нас врасплох.
     Случайно взгляд падает  на  руку старика.  Смачиваю слюной его  ладонь,
пишу химическим карандашом:
     "Цыбину. Найден труп Елизара. Остаюсь караулить его. Приходите  утром с
рабочими похоронить погибших".
     Говорю старику, что это очень важное сообщение и что его надо как можно
скорее доставить на табор.
     Карарбах  неохотно  сдается.  Отрываю  от  штанины  лоскут,  бинтую  им
исписанную  ладонь,  но  так,  чтобы при необходимости  можно было  свободно
владеть ружьем.
     Старик окидывает тревожным  взглядом местность и тащит меня  к  нижнему
краю котловины.
     -- Тут... тут, -- говорит он, приседая.
     Дескать, здесь  садиться надо,  и объясняет, что  ночью течение воздуха
будет  сверху вниз и людоед, придя в котловину, может не догадаться, что его
здесь  подкарауливает  человек.  Это  был  очень дельный совет,  и я,  чтобы
успокоить старика, положил на этом месте телогрейку.
     Прежде  чем  скрыться в  зарослях,  Карарбах оглянулся.  Я  помахал ему
рукой. И вдруг показалось, что от меня  уходит последний человек, что больше
мне не суждено увидеть людей.
     Загря лежит с поднятой головою, беспрерывно  прядает ушами, как говорят
эвенки -- собаки слышат даже вздохи  комара.  Поэтому  для Загри  никогда не
бывает тишины  в природе: окружающий  мир всегда полон шорохов,  звуков,  но
только немногие из них возбуждают в нем любопытство.   

  Читать  дальше  ...   

---

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий  Федосеев. 001

 ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 002

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 003

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 004

 ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 005 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 006 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 007 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 008 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 009 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 010 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 011 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 012 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 013 

 ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 014 

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 015

Писатель Григорий Анисимович Федосеев

---

Источник :  http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/yambuj.txt

---

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 56 | Добавил: iwanserencky | Теги: Григорий Федосеев, проза, Сибирь, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Г. Федосеев, текст, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ, путешествия, слово, литература, писатель Григорий Федосеев | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: