Главная » 2022 » Июль » 2 » ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 007
23:10
ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 007

***

  Солнце высоко. Оно, сверкая, отражается в бурном перекате, в ряби воды,
обнажает дно  Реканды, усеянное разноцветными валунами. Поток  под караваном
кипит серебром, брызги бесследно тают в синеве воздуха. Вода бешеными валами
налетает, готовая опрокинуть и поглотить караван.
Долбачи торопит животных. Мы угрожающе кричим на них с берега. Учаг под
проводником  не достает дна, неожиданно всплывает. Вода перехлестывает через
вьюки  остальных животных. Один олень, заспотыкавшись, наступает на поводной
ремень, падает, начинает биться в воде. Идущих следом за  ним оленей сбивает
течение. Они мешаются, совсем  запутываются. Караван  задерживается на самой
быстрине. Долбачи что-то отчаянно кричит нам.
     Я  бросаюсь  в  поток. Ноги  на  скользких камнях теряют  устойчивость.
Кажется,  река,  собрав всю  силу,  накидывается  на  меня.  Она  сбивает  с
направления,  сносит  ниже к гудящему  перекату. Но  мне  после невероятного
напряжения удается задержаться и встать  на ноги  у самого края слива. Павел
подбирается к оленям, перерезает ножом поводные ремни,  и  животные  выходят
следом за  Долбачи  на берег.  Только один не поднялся, его подхватила вода,
бросила ниже, ко второму перекату.
     Примерно через километр мы должны были стать табором, поэтому здесь  не
задержались. Выжали воду из одежды, просмотрели вьюки и тронулись. Погибшего
оленя оставили в реке на корм тайменям, а вьюк с него положили на учага.
     Только мы  выбрались  на береговую возвышенность, как  увидели  караван
оленей, спускающийся навстречу. Вот, оказывается, кого испугался сохатый.
Впереди на большом олене ехал эвенк. Больше никого с ним не было.
-- Илья омахтинский, с Учура, -- сказал Долбачи, узнав каюра.
     Подъехав  ближе,  тот  легко  соскочил  с  оленя,  бросил  повод, и  мы
поздоровались, пожав друг другу руки.
- Моя люди потерял, -- прошептал он обветренными губами.
- Как потерял?
- Совсем.
     Эта новость меня ошеломила.
     -- Кто был с тобою? -- спросил я.
     -- Елизар, фамилию моя не знает.
     -- Елизар Быков? -- подсказал Павел.
     -- Быков, Быков.
     -- Где же ты его потерял?
     -- Он на Ямбуй ходи, не вернулся.
     -- Сколько дней, как он пропал?
     -- Два, -- виновато ответил каюр.
     -- Ты искал его?
     Глаза Ильи вдруг раскрылись и бессмысленно застыли.
     --  Искал  ты  его?  --  повторил  я  в  гневе. Илья  не  ответил, и  я
почувствовал, как кровь ударила мне в виски.
     -- Где твой табор, откуда ушел Елизар?
     -- Тут, за марью, -- сказал он, кивнув головою в сторону Ямбуя.
     --  Пошли туда и  там решим, что  делать, --  предложил я,  обращаясь к
своим спутникам.
     -- Туда ходи  я не могу, --  запротестовал Илья каким-то неестественным
голосом и отвернулся.
     -- То есть как это "не могу"? -- спросил строго Павел, и его лицо густо
покраснело. -- Может, Елизар заболел или  заблудился, а ты бросил его  и  не
хочешь искать?! Нет, пойдешь!
     В  глазах Ильи  блеснула  ярость. Губы задергались, приоткрылись,  и он
лизнул их кончиком языка.
     -- Бери олень, вьюк,  бери все. Илья близко Ямбуй  один шаг не ходи! --
закричал он.
     -- Почему же ты не хочешь идти? -- спросил я как можно спокойнее.
     -- Не ходи моя туда...
     -- Может быть, ты знаешь, что случилось с Елизаром?
     Каюр стоял  перед нами ощетинившись, как пойманный  в  ловушку зверь, и
молчал. Его взгляд был Диким и острым.
     Я вижу Илью впервые.  Нет,  это  не добродушный, доверчивый эвенк, дитя
природы. Он озлоблен, горит ненавистью. Понять не могу, что с ним.
     -- Клянусь, если что и случилось  с Елизаром, то не без его участия, --
выпалил Павел.
     -- Ну знаешь, это слишком!..
     --  Да поймите же: Елизар  вырос в тайге с ружьем, лучший соболятник во
всей округе, разве мог он заблудиться? Не иначе, Илья что-то, с ним сделал.
     -- Долбачи, -- обратился  я к проводнику, -- может, тебе он скажет, что
случилось с Елизаром?
     Тот пожал плечами и, подумав, сказал:
     -- Тут близко его табор, надо ходить туда, потом говорить будем, как  и
что.
     -- Пошли.
     Илья решительно подошел  к вьючному оленю, отстегнул бердану, отошел на
два шага.
     -- Бери!  -- яростно крикнул  он,  кивнув  на оленей, и стал,  как  мне
показалось, так,  чтобы  легко и быстро можно  было  приложить  ложе ружья к
плечу.
     У меня  с плеча сполз  ремень карабина и  леденящий холодок  прошел  от
пяток до волос.
     -- Ты смотри!..  Шутить с тобою никто не собирается.  -- Павел шагнул к
Илье.
     Стало жутко в наступившем молчании. Казалось, пошевели ногою или открой
рот,  и  произойдет  страшное,  непоправимое.  Я  еще  не видел Павла, этого
добрейшего  человека,  неспособного муху обидеть, таким гневным. И, глядя на
Илью,  подумал: "Этому человеку ничего  не стоит сейчас разрядить  бердану в
упор".  Но тут  подошел  к  Илье  Загря. Он  бесцеремонно  обнюхал каюра  и,
усаживаясь рядом, скосил  на меня умные глаза -- дескать, ничего  же плохого
нет в этом человеке, уж я-то людей знаю!
     Илья вдруг опустил отяжелевшую бердану, унял прерывистое дыхание. Но на
сжатых губах так и осталась накипь злобы.
     -- Трогай! -- крикнул Павел  Долбачи и, подняв  с  земли  конец повода,
повел за ним связку оленей Ильи.
     Я  шел следом, за  караваном.  Метров  через  пятьдесят оглянулся. Каюр
стоял на том же месте, не отрывая от нас взгляда. И хотя мы готовы были тут,
под  Ямбуем,  встретиться  с   Любой  неожиданностью,  исчезновение   Быкова
показалось очень странным при таком подозрительном поведении проводника.
     "Илья... Илья из Омахты..." -- мучительно вспоминал  я, всматриваясь  в
его  смуглое лицо.  -- Он, кажется, работал в партии  Самсонова...  Какая-то
история была с ним в прошлом году... Но какая? Нет, не вспомнить. А Быков не
заблудился. В этом можно поклясться. Что же с ним приключилось?.."
     -- Павел! -- окликаю я его. -- Ты не знаешь этого каюра?
     -- Помните историю на Гунаме? Это проделка его, Ильи из Омахты!
     ...В  прошлом  году,  в  октябре,  после  окончания  работ, не вышло  с
Алданского нагорья подразделение наблюдателя. Прошли  все сроки. Легла зима,
стужа сковала землю, начались снежные бураны. Вблизи района работ не было ни
стойбища,  ни  поселений.  Из-за  непогоды нельзя  было  послать  на  поиски
авиацию. Никто не знал, что могло случиться с людьми. К  концу работы  у них
уже не  оставалось продуктов  и  не  было зимнего  обмундирования.  Их  было
четверо!  А  время  шло.  Только когда  к  концу месяца установилась  летная
погода, одному из летчиков удалось разыскать людей на реке Гунам, километрах
в семидесяти ниже устья реки Ытымжи, где  работало  подразделение.  Сбросили
продукты, теплую одежду, печку. И через три недели всех их здоровыми вывезли
на оленьих нартах в поселок Нагорный.
     Что же произошло в отряде?
     Наблюдатели,  закончив работу, спустились на оленях  к Гунаму.  Каюрами
были Илья из Омахты и еще какой-то паренек из этого же стойбища. Выпал снег.
Надо было торопиться. Илья отпросился с пареньком съездить за мясом  убитого
им сокжоя.  Они  уехали и пропали, явно обрекая людей на  гибель. Позже Илья
оправдывался тем, что  заблудился в пургу,  заболел  и не мог  вернуться, но
никто этому не поверил.
     Не бросил ли он и тут в какой-то беде Елизара? Но зачем это ему?
     За  редколесьем  открылась  бугристая  марь, затянутая  ржавым  мхом  и
ягелем.  Мы  долго  искали  сухое место и отаборились  на берегу  маленького
ручейка, по которому стекала с мари ледяная вода необычайной прозрачности.
     Илья не приходил.
     Прямо  против  лагеря  высоко поднимается скалистый Ямбуй,  заслонивший
полнеба. Голец весь открыт глазу, он изрезан  расщелинами и опоясан скалами.
Человек  может  заблудиться лишь на  равнине, и то разве  в туман, когда она
особенно коварна своими однообразными перелесками  и озерами. Но в ясные дни
над равниной, как маяк, господствует Ямбуй. Даже  самый неопытный таежник не
смог  бы  сбиться с направления  при  таком  ориентире. А  все эти дни  была
хорошая погода.
     Но тут  я ловлю себя на мысли:  ведь и Петрик исчез  в ясную  погоду, и
Евтушенко.  Нет, тысячу  раз  нет!  Они не  заблудились, и тут  не случайное
стечение обстоятельств. А два погибших эвенка? Одно ясно, на Ямбуе  творится
что-то неладное; и нам надо быть очень осторожными.
     --  Павел, -- обращаюсь  я к радисту,  -- сейчас же натягивай  антенну,
выходи в эфир. Нужно связаться со штабом.
     --  Я и сам  об этом  подумал... Вот  ведь какая чертовщина получается!
Неужели Илья убил  Елизара? Ну  тогда пусть не просит пощады! -- И он,  взяв
топор, отправился  вырубать мачты, размахивая руками  во всю  ширь,  точно с
кем-то расправляясь.
     Мы с Долбачи стащили в одну кучу груз, натянули над ним тент, поставили
капитально палатку. Тут придется надолго задержаться. Я бегло просмотрел все
вьюки Ильи, но ничего подозрительного не обнаружил. Проверил  потки с вещами
Елизара. Ремешки на них были завязаны  бантиком,  так ни  один эвенк узлы не
вяжет. Значит,  каюр не интересовался их  содержимым. Странно, все это очень
странно...
     Илья вернулся на табор, когда мы заканчивали устройство лагеря. Он даже
не  подошел к своим  оленям,  чтобы отпустить их на корм. За него это сделал
Долбачи.  Илья развел себе отдельно костер, повесил чайник,  затем перетащил
туда свою постель,  потки с продуктами  и, повернувшись к  нам спиной, сидел
один, чужой, подавленный, злой.
     Я составил радиограмму Плоткину:
     "Позавчера  на Ямбуе  исчез  Елизар Быков, прибывший  к гольцу с каюром
Ильей из Омахты. Срочно соберите все сведения  об этом каюре. Радируйте мне.
Завтра при наличии погоды направьте к нам самолет, обследовать прилегающую к
Ямбую низину. Предупредите экипаж: над равниной надо продержаться с полчаса,
чтобы  Быков смог  успеть развести костер, дать  о себе  знать. Наша стоянка
против  Ямбуя с западной стороны. Результаты  поисков сообщить  нам  с борта
самолета.  Завтра посылаю своего  каюра  за  наблюдателем Цыбиным.  Его люди
примут участие в поисках пропавших".
     Павел стучит ключом, посылая в эфир позывные,  слушает и снова  стучит,
стучит, стучит... Но эфир не отвечает.
     -- Любой ценой, Павел, свяжись!..
     В поисках  заблудившегося  человека в  тайге наиболее надежное средство
самолет.  С  небольшой   высоты   земля  просматривается  хорошо,   и   если
затерявшийся  услышит гул моторов -- должен разжечь костер, дым сразу выдаст
его присутствие.  Поиски  Елизара  Быкова с  воздуха  могут  быть неудачными
только в том случае, если он мертв.
     Сейчас одиннадцать часов. Медлить нельзя. Надо идти на поиски. Но с кем
идти?  И куда?  Павел должен  во  что  бы то ни  стало связаться со  штабом.
Долбачи  рано утром отправится на своем быстроногом  учаге  за  наблюдателем
Цыбиным. Он работает на одной из сопок за Удюмом, километрах в двадцати пяти
от нас. Тот должен привести сюда все свое подразделение с оленями, палатками
и  недельным  запасом  продовольствия. Остаемся мы с  Ильей. Может,  удастся
заставить его идти со мною. Но я тотчас же отказался от этой мысли. Сам черт
не знает, что у него на уме.
     -- Ни наших, ни соседей нет в эфире, -- сообщает Павел.
     -- Радиограмма  должна быть в штабе сегодня, а как это  сделать -- тебе
виднее. Пойду на поиски Елизара. Ты следи за Ильей,  чтобы  он  тут  чего не
нашкодил.
     --  Куда же вы  пойдете  один? Беды бы какой не  нажить. Место-то какое
проклятущее: кто ни сунется на голец -- конец. Завтра вместе пойдем.
     -- Если Илья не врет, что Елизар ушел на вершину Ямбуя, то прежде всего
надо обследовать  подножье  гольца, не спустился ли он на  равнину. Тогда  я
перехвачу его след, и мы будем знать, где его искать.
     -- Ну разве так. Но и к подножью не следует одному идти, как бы...
     -- Пойду с Загрей, -- перебил я его и стал собираться.
     И  тут представилась  мне вся  эта  местность,  огромная,  с  коварными
болотами, с  быстро бегущими  речками,  стланиковыми  крепями, непостижимая,
пугающая. Не так-то просто разыскать в ней затерявшегося человека, тем более
когда он не может дать знать о себе.
     Нет,  ни  походы, ни пурга,  ни горные пики,  ни голодовка, ни  тяжелые
котомки страшны в  экспедиционных  работах. Самое страшное  -- гибель людей.
Вот тогда мы вдруг начинаем отчетливо понимать, как опасно терять мужество в
нашей  работе,  как  непростительна  беспечность.  Даже  самое испытанное  в
трудностях подразделение  при  потере человека  надолго выходит  из строя. А
здесь на Ямбуе происходит уже совсем что-то невероятное.
     Еще  раз пытаюсь разобраться  в  событиях. Быков работал  десятником на
этом участке,  все ему тут знакомо. Тайгу Он исходил вдоль и поперек, не раз
преодолевал  опасности.  Энергии  в нем  хоть отбавляй!  Что же могло  с ним
случиться? Может, захворал? Это  тоже сомнительно. Мы, привычные  к походной
жизни,  в тайге  редко  болеем. Не  знаю,  вырабатывает ли организм таежника
какие-то  могучие  средства,  убивающие  в  зародыше всякую хворобу, или так
получается от того, что  в тайге нет злокачественных инфекций  и условий для
их  распространения. Конечно,  имеет большое значение и то,  что  мы живем в
постоянных  походах.  Наши  мышцы   хорошо   натренированы,   кровообращение
благодаря постоянной физической нагрузке у нас могучее, нервы редко сдают --
такому организму не то что с насморком, а и с холерой нетрудно справиться!
     Может,  Елизар  сломал ногу или  из  трясины  не в  силах выбраться. И,
наконец, самое ужасное,  если к  его  исчезновению причастен каюр.  Что таит
этот человек в своем злобном молчании?
     --  Долбачи, --  говорю проводнику, -- прошу тебя, очень прошу,  завтра
пораньше поезжай за наблюдателями.
     -- Сам вижу, надо скорее люди сюда тащить, искать Елизара.
     Подхожу к  Илье, сажусь напротив на валежину. Он пьет чай. Хочу еще раз
попытаться выжать из него какие-нибудь подробности исчезновения Елизара. Как
нужны  они  мне  сейчас!  Проводник  делает вид,  будто  не  замечает  меня,
отхлебывает чай, но выдают глаза, в них непотухающий злобный блеск.
     -- Когда  ушел  Елизар с  табора,  утром  или  вечером?  --  спросил  я
насколько мог спокойно, доброжелательным тоном.
     Илья, не торопясь,  дожевал лепешку,  хлебнул из кружки  горячего  чаю,
долил свежего. Будто  не  слышал моих  слов. Я терпеливо ждал.  Но  он молча
продолжал жевать мясо, изредка с пренебрежением поглядывая на меня. Не знаю,
что стоило мне сдержать себя.
     -- Утром или вечером ушел Елизар? --  повторил я, призвав на помощь все
терпение, всю  волю.  Теперь нет сомнения, он что-то  скрывает и  издевается
надо мной.
     Кусая губу, я глушу в себе бешенство, сижу, жду, когда каюр допьет чай,
уберет в потку посуду, сахар, остатки лепешки.
     -- Может, ты скажешь, что случилось с Елизаром?
     -- Ямбуй ходи, вернулся нету, -- твердит он.
     -- Это я уже слышал. Где он поднимался? Молчание.
     --  Ружье  с  ним?  --  настойчиво  спрашиваю я,  а  про  себя  твержу:
"Спокойно, спокойно".
     Илья  отвернулся,   набивает   трубку,  прикуривает  и   затем  чуточку
придвигается ко мне. Трубка каждый раз после  двух-трех затяжек затухает. Он
снова прикуривает от уголька и, как глухонемой, молчит.
     -- Не  собирался  ли  Елизар после Ямбуя  спускаться к озеру  на охоту?
Может, слышал выстрелы или крик?.. Да отвечай же, черт бы тебя побрал, или я
тебя... -- И я едва удержался чтобы не стукнуть Илью.
     Он продолжал невозмутимо молчать.
     Следователь из меня оказался никудышный.  Я встаю, беру карабин, бросаю
в рюкзак  чайник,  кусок вяленой  оленины, банку сгущенного молока, лепешку,
кружку. Проверяю, есть ли с собою спички. Привязываю к поясу Загрю.
     Заглядываю к Павлу в палатку.
     -- Никто не отзывается, -- говорит он.
     -- Карауль, времени еще много.
     -- А  вы  не запаздывайте:  может, к  ночи действительно злые  духи тут
собираются, как бы того...
     --  Никакого  "того", Павел,  не будет. Жди, к вечеру вернусь.  Передай
Плоткину, чтобы самолет был здесь пораньше утром. Всего хорошего!
     -- Ни пуха, ни пера!
     Долбачи, провожая меня, предупреждает:
     -- Смотри, напрасно Ямбуй не ходи, одному нельзя,  место худое, видишь,
как люди тут пропадают.
     -- Не беспокойся, Долбачи, я это знаю. А ты завтра поторопись.
     Появившееся   у   горизонта  утром  мятежное   облачко  исчезло.   Небо
густо-синее. Если дни будут солнечными,  мы скоро выясним, что происходит на
этом Ямбуйском гольце, и тогда повернем назад, к своим. Скорее бы!..                  ===


В ЗАПАДНЕ


     Шагаю звериной тропой. Слева в скалистых берегах ворчит Реканда. Справа
спокойная,  ласковая с  виду  марь. За нею Ямбуй. К подножью его  подступает
болото.
     День  теплый, мягкий. Взлетела  пара  кряковых  уток, всплеснула воду и
унесла на  крыльях в тишину предупреждающий  крик.  Иду по кромкам болот. На
поводке неохотно плетется Загря. Не пропускаю ни одного следа, но попадаются
только звериные, старые и свежие. Человеческих следов не видно.
     Под ногами зеленый ковер вековых мхов. Местами забредаю в корявые дебри
перелесков.  Шагаю  через сгнивший,  трухлявый валежник  порушенных временем
деревьев. Шлепаю по  травянистым болотам. Пересекаю края замшелых отрогов  и
шумливые  ручейки,  сбегающие с гольца.  Кругом  только  мхи да разноцветные
лишайники -- желтые,  зеленые,  красные, серебристые.  Здесь  нет  и  клочка
земли,  лишенного  растительности,  даже  камни,  скатывающиеся  с  гор,  за
несколько лет обрастают мхом -- все же это обиженная природой страна.
     Чем  ближе,  тем  грознее  кажется  Ямбуй.  Исполинские  зубчатые скалы
опоясывают  его  разрозненными рядами. Высокие,  черные,  они,  как  древние
крепости,  защищают  Ямбуй от  холодных  северных ветров и  сами рушатся под
гнетом неумолимого времени.
     Продвигаюсь вдоль подножья. Все  тут слишком однообразно:  скалы, узкие
ложбины и волнистые гребни  начинаются почти у самой вершины  гольца и внизу
неожиданно обрываются  темными  утесами. На них сторожевыми  маяками  торчат
одинокие, голые от старости, сучковатые лиственницы.
     Иногда я взбираюсь на утесы. С них видно все как на  ладони. За  марью,
укрывшись  среди  мерзлотных  бугров,  бирюзовые  озера.  В  вечерней  дреме
перелесков темнеют  болота, а  дальше тайга, изуродованная,  жалкая, на муки
поселившаяся  тут,  на  зыбкой  глинистой  почве.  Необозримые дали лежат  в
мертвом молчании,  в  вековом  забытьи. Здесь  все  нетронуто с  первобытных
времен.
     Солнце  клонится  к  щербатому  горизонту.   Дня  остается  мало,  пора
возвращаться. Но впереди показался мысок.  С  него,  кажется, будет видно не
только равнину, но и северный склон Ямбуя. Это соблазняет меня.
     Из-за Ямбуя на равнину угрожающе надвигаются  мрачные  тучи. Я  даже не
заметил, когда они появились. Над головою  толчется мошкара  -- непременно к
дождю. Скорее бы добраться до мыска, и на этом придется закончить день.
     Иду  по широкому  просвету  перелеска,  пробираюсь по ернику.  По  пути
открываются голубые чаши озер,  ровные, спокойные, окаймленные  вечнозеленым
троелистом. На зеркальной  глади  воды  --  чудесные кувшинки,  раскрывающие
навстречу  теплу  свои  бледно-желтые  восковые лепестки. Эти цветы  кажутся
неизвестно как попавшими сюда пришельцами из сказочного мира.
     Передо  мною гладкое поле, прикрытое  темно-зелеными мхами. Ни деревца,
ни кочки. На нем никаких следов. Звери, видно, обходят его стороною. Легко и
мягко   ступаю  по  влажному  мху,  как  по  пружинному  матрасу,  и   вдруг
спохватываюсь -- да ведь это  же  зыбун!  Бросаюсь назад,  но зыбкий моховой
покров  неожиданно  рвется  под  ногами.  Меня  начинает засасывать  тяжелая
глинистая жижа.  Делаю  рывок,  другой  -- еще глубже  вязну,  погружаясь  в
холодную,  липкую  пучину.  Падаю грудью  на мох, разбрасываю руки, стараюсь
создать  большую  площадь  сопротивления.  Начинаю   постепенно  без  резких
движений   высвобождать   ноги   из  сапог.   Потом  кое-как,   с   большими
предосторожностями,  достаю  из  зыбуна  сапоги, вместе  с  пудовой тяжестью
прилипшей к ним глины. Проделываю  все это лежа, и на четвереньках, вместе с
Загрей, добираемся до края темно-зеленых предательских мхов.
     Не могу простить себе эту оплошность! Пройди я  еще немного дальше, где
растительный покров, прикрывающий  жижу, тоньше, пожалуй, и  не выбрался бы.
Какую хитрую западню устроила природа для ротозеев!
     Может  быть, именно здесь, в  зыбунах,  бесследно погибли эвенки и наши
товарищи.
     Выхожу на чуть заметную звериную тропку, снова иду вперед.
     В  вышине, на фоне не  прикрытого  тучами неба,  замечаю двух  каких-то
хищников. Почти не шевеля крыльями, они  описывают круги над склонами Ямбуя,
оглядывая с высоты местность.
     "Они-то наверняка знают, где Елизар", -- подумал я, наблюдая за ними. И
точно в подтверждение, сверху донесся гортанный крик: "Кек-кек!.. Кек!.." --
напоминающий отдаленный лай.
     Я остановился. Одна из птиц стремительно пошла на спуск. Отбросив назад
сильно  согнутые  крылья,  она  зловеще  прочертила  небосклон,  исчезла  за
лиственницами. Беркут!
     Вскоре  оттуда,  где  исчезла  птица,  послышалось  какое-то   странное
бормотание.  Я впервые слышу этот звук  и  не знаю, что означает он на языке
хищников. Не  упал ли беркут на мертвого Елизара? Но беркут  питается только
свежей, живой дичью!
     Тучи  захватили полнеба.  В их молчании таится  что-то  грозное. Вот  и
ветер  пронесся  ураганом над  тайгой.  Сумрак спустился  над  равниной.  На
далеком озере кричат чайки.
     На глаза попадаются только следы сохатых и  северных  оленей, места  их
кормежек,  помет. Видимо, с весны, после постройки  геодезического знака  на
Ямбуе, сюда не заходили люди. Точно какой-то магнит тянет меня вперед. И все
кажется: вот сейчас, за очередным мыском, наткнусь на след Елизара или увижу
дымок его костра.
     Нет-нет да и гляну на Загрю. Собака спокойна -- значит,  поблизости нет
ни человека, ни зверя, иначе она не оставалась бы безучастной.
     Небо все больше затягивалось чернотою мятежных туч, и по нему торопливо
проплывала разрозненная стая кроншнепов. На озерах,  предчувствуя  непогоду,
стихали  птичьи распри и крики. В березовом  перелеске  жалобно  посвистывал
рябчик. Черные цапли месили длинными ногами илистые берега...
     На  мыске, у крайнего болота я остановился. Дальше идти не было смысла,
и вот-вот накроет дождь.  Пора перекусить и возвращаться на табор.  Еще  раз
внимательно осматриваю мрачные склоны Ямбуя, строя догадки. Допустим, Елизар
с вершины  гольца спустился  к  озерам подстрелить  на ужин  уток.  Но тогда
непременно остались бы его следы. Я все время шел по кромке мхов, по отмелям
болот, по влажной почве, где следы хорошо видны.
     Нет, он не спустился с гольца на равнину.
     Из глубины гор налетел ветер, запели дупляные лиственницы, лес зашумел,
и далеко по равнине пронесся гул.
     За  мыском  виден северо-восточный  склон  Ямбуя, врезающийся в  густую
высокоствольную  тайгу.  Туда Елизар  тем  более не пойдет,  нечего ему  там
делать!
     Развожу костерок из стланикового сушняка.
     Дрова  горят жарко. Надеваю на толстый  ерниковый прут кусок  копченки,
пристраиваю его к огню.
     За  вершиной  Ямбуя  ярким  светом  моргнула  гроза.  Земля вздрогнула.
Костер, распавшись  на угли,  затухал.  Надо торопиться в  обратный путь.  Я
разрезал лепешку, заложил в середину горячее, пахнущее дымком мясо, и только
поднес его ко рту, как какой-то  еле уловимый звук долетел до моего слуха со
стороны болота, и передо мной возникло чудовище... Я так и замер  с открытым
ртом.  Ловлю всполошившегося Загрю, прижимаю к земле, а сам  прирос спиною к
лиственнице. Готов  поверить, что это страшилище из преисподней, разбуженное
грохотом неба.
     Не шевелюсь, жду, что будет дальше. Вот оно  качнулось в одну, в другую
сторону,  приподнялось,  вытащило из  тины поочередно  ноги, шагнуло и снова
утонуло  в  податливом  болоте.  С  его  несоразмерно  больших рогов свисали
длинные лоскуты.
     Чудовище слегка повернулось в сторону, и по мягкому овалу спины я узнал
сокжоя --  дикого оленя,  обитателя  заболоченных  равнин. Его огромные,  до
уродства  вздыбленные рога были  увешаны шмотками только что отставшей кожи.
Она  свисала ему на глаза,  на морду, и с первого взгляда  ни за что было не
узнать, что это за зверь. Не дай бог повстречаться с ним на болоте, да еще в
грозовую  ночь! Тут  уж  или  поверишь в злого  духа, или с  тобою  случится
что-нибудь похуже!
     Я стал затаенно наблюдать с пригорка за сокжоем.
     Зверь брел по болоту, то и дело утопая по брюхо. Шагал он бесшумно, как
по перине, и до того же медленно и равнодушно, будто спал на ходу.
     Что затуманило звериную голову,  откуда  у него  такая беспечность?  Не
остановится,  чтобы осмотреться, не прислушается, головы не  поднимет,  идет
как будто бесцельно, куда несут его ноги.
     Он жирен, и осенняя шуба на нем так и лоснится.
     Схватить карабин, приложить к плечу -- дело секундное. Но  сейчас не до
охоты. Убьешь, да пока освежуешь, да вытащишь  из болота  --  пройдет  ночь,
устанешь и завтра  никуда не сможешь пойти. "Нет уж,  живи, да  считай,  что
тебе повезло!"
     Над  головою снова  загрохотало небо. Молния,  ломаясь и  падая, больно
жалила землю. Равнина содрогнулась от долго не прекращающихся  разрядов. Над
озером  взметнулись  птицы.  На склоне горы  кудахтал  перепуганный куропат.
Только сокжой оставался равнодушным к разгневанному небу. Спокойным шагом он
мерил кромку болот и вскоре скрылся в разлохмаченной ветром тайге.
     Засунув в  карман  недоеденную  лепешку,  я схватил  рюкзак и  карабин.
Окинул быстрым  взглядом  небо:  угольная  чернота поглотила  горы,  накрыла
болота,  и  сквозь  нее  слабо  маячила  вершина  Ямбуя.  Нагорье  как будто
приподнялось, ушло на запад к еще светлому простору горизонта.
     Ветер уносит тревожный крик чайки. Со склонов гольца доносится какой-то
шум; вначале  он напоминает то обвал в  далеких горах, то ураган. Но вот все
шумы сливаются в один нарастающий гул. Все ближе, все яснее. Кажется,  будто
на  нас мчится полчище диких лошадей. Я слышу звонкий перебор, цоканье копыт
по россыпи.
     Град!..
     Где  укрыться?  Впереди   небольшая  скала,  но  далековато,  не  успею
добежать. Левее за болотом густой стланик,  правее, в глубине ложка, темнеет
ельник. Бросаюсь в ельник. На ходу отстегиваю  Загрю. Он  бросается  назад и
через минуту уже несется по кромке болота, следом за старым сокжоем.
     Черно-лиловая  туча  кишит  огненными змеями. Невыносимой яркости  свет
слепит  глаза. Из-под  ног  уплывает  мертвенно-бледная  россыпь.  Нет,  и к
ельнику не успеть!..
     Слева,  справа,  впереди, все чаще и ближе,  рвутся  на камнях  ледяные
комки, будто наводчик нащупывает цель. Градовой поток настигает  меня метров
за двести до ельника.  Накидываю на голову рюкзак. Град  усиливается, больно
бьет  по плечам, по рукам,  которыми  я  прикрываю лицо,  по коленям. Что-то
теплое стекает по  лбу, по щеке и  солоноватым  привкусом копится на  губах.
Кровь... Только бы не свалиться!
     Притихшие  тучи  распахнулись  бездной  света,  озарив  на мгновенье  в
глубине ельника стволы  деревьев,  кусты  и... избушку.  Откуда тут  взяться
человеческому жилью? Но думать некогда.  Теряя  последние силы, добираюсь до
ельника. И здесь нет надежного укрытия. Синий  свет молнии опять выхватывает
из мрака избушку. Я даже  успеваю рассмотреть дверь, она открыта, но кажется
странно  низкой.  Бегу  к  ней  и  протискиваюсь  внутрь,  в  темноту.  Град
обрушивается  на ельник  с еще  большей  силой,  но я уже отгорожен от  него
надежной крышей.
     Что  за  странное  помещение? Оно слишком тесное и низкое, чтобы  можно
было  в  нем жить. Ни одного окна. Кому и зачем надо было строить его в этом
безлюдном  крае,  да еще в таком  глухом ложке? Но что  оно построено совсем
недавно человеческими руками -- в этом нет сомнения.
     В  сумраке случайно  задеваю рукой  за какую-то проволоку,  хватаюсь за
нее.  Что-то срывается  над головой и, падая с грохотом  вниз,  гасит внутри
избушки остаток света. Бросаюсь к двери, но уже поздно  --  тяжелая заслонка
намертво закрыла вход. Неужели я попал в западню?..
     В темноте ощупываю пол, углы  избушки, прикидываю высоту:  она не более
полутора метров. Наконец в стене обнаруживаю узкую прорезь -- бойницу.
     Проклятье! Я в медвежьей ловушке.
     Мною  овладело  неудержимое желание  вырваться из западни. Подбираюсь к
заслонке, жму на нее, сколько есть силы, плечом. Не поддается!
     Пробую  выбраться через потолок. Хватаю руками крайнее бревно, упираюсь
в него  головою, пытаюсь приподнять. Нет, не сдвинуть. Вспомнил, что потолок
в ловушке так заваливают  камнями,  чтобы самому  крупному  медведю  его  не
разобрать.
     Неужели не выбраться?..
     Гоню  от  себя  тревожные  мысли. Но предчувствие  большой беды  уже не
покидает меня.  Безнадежно забираюсь в  угол, опускаюсь на пол. Сквозь  щели
меж бревен льются потоки воды. Сижу  не шевелясь, прильнув к мокрым бревнам.
На мне уже нет сухой нитки. Холод проникает внутрь, леденит душу.
     Надо же было какому-то дьяволу построить эту ловушку на моем пути!
     Ливень вдруг прекратился.  И  так же неожиданно смолкли  небеса. Но еще
слышался в отдалении отступающий гул и вой ослабевшего в тайге ветра.
     Меня  лихорадит. В  мыслях  --  костер. Я уже  вижу,  как  пламя  жадно
пожирает  еловые  сучья  и  чувствую,  как теплый  смолевой  запах заполняет
избушку.  Но  от этого становится еще  холоднее,  еще  безнадежнее.  Пытаюсь
подняться -- и  не  могу превозмочь  боль.  Кажется, здорово поколотил  меня
град!
     В  щель  вижу  лесную  синеву  и на  горизонте  разрастающуюся  полоску
ледяного неба. Лучи закатного солнца пронизывают  разводья  туч,  падают  на
ельник. Их голубоватый свет сочится в западню сквозь щели в потолке.
     Слов нет, мастер потрудился  на совесть, сделал  ловушку очень прочной.
Стены  ее хорошо  протесаны.  Углы без щелей.  Пол накатный врезан в  первый
венец. Никакому зверю, даже разъяренному медведю, ,из нее не выбраться.
     У тыльной стены висит поржавевшая проволока. Верхний ее  конец пропущен
через  крышу к входному отверстию и там прикреплен к кляпику  -- деревянному
сторожу, на котором держалась тяжелая заслонка. Ко второму  концу проволоки,
опущенному  к полу,  обычно прикрепляется  приманка  -- кусок мяса. Медведь,
почуяв  запах добычи, забирается в ловушку,  хватает  приманку, тянет  ее на
себя  вместе  с  проволокой, кляпик соскакивает, заслонка  падает,  и  зверь
оказывается в западне.
     Но  в этой ловушке промышленник  насторожил  заслонку,  а  приманку  не
подвесил. Что-то, видимо, помешало ему.
     В   трех   стенах,  боковых  и  тыльной,  прорезаны  небольшие  бойницы
продолговатой формы, овально  затесанные изнутри. Когда медведь  попадает  в
ловушку,  охотник пропускает  в одну из  бойниц  ствол ружья и  приканчивает
зверя.
     А теперь вот я оказался на месте зверя!
     Какая непростительная  оплошность  с моей  стороны! Как мог я не узнать
ловушки! Какой дьявол загнал меня  в этот ельник? Мысли об Елизаре отступают
перед собственной опасностью...
     Надо  бы  согреться. Может,  тогда легче  будет  найти какой-то  выход.
Снимаю  одежду, выжимаю из  нее воду,  снова  надеваю, съеживаюсь,  дышу под
мокрую телогрейку. Над ухом торжествующе гудит комар.
     Отступившие к западу  тучи  гасят  закат. В западне густеет  мрак.  Над
щелью  в потолке,  тихо переливаясь,  дрожит  теплым  светом звездочка. Но в
западне адски  холодно,  не согреться.  Только  костер спасет меня. С трудом
расправляю  онемевшие  плечи. Хочу достать спички, дрожащими руками  шарю по
карманам,  за  пазухой,  ищу под шапкой...  Боже,  что я  наделал, забыл  на
привале  спички!  Напрягаю  зрение,  сквозь  мрак  снова  осматриваю  стены,
потолок,  пол -- никакой надежды.  Ясно одно:  выбраться  можно только через
входное   отверстие.  Но  как  поднять  заслонку?  Она  сделана  из  толстых
лиственных плах, надежно  вправленных  в  глубокие пазы. Припадаю к заслонке
мокрыми ладонями,  давлю на нее  изо всех сил, еще и еще --  и горько смеюсь
над своей беспомощностью.
     Разве попробовать  поддеть  ножом  низ  заслонки,  приподнять  ее  хоть
немного,  чтобы в  образовавшееся  отверстие просунуть  пальцы,  -- тогда  я
спасен?
     На  ощупь  запускаю конец ножа в  паз под заслонку  и начинаю нажимать.
Кажется, поддается. Да, да, заслонка поднимается. Я просовываю поглубже нож,
еще один  нажим  -- и вот-вот  заслонка  выйдет  из нижнего  паза. Осторожно
нажимаю на рукоять ножа.  Но что за чертовщина! Где-то наверху  зажало. Я  и
так, я и эдак -- не поддается! И тут вдруг вспоминаю, что заслонка медвежьей
ловушки, падая, автоматически спускает  вертушку и изнутри  ее  ни за что не
отвернуть.
     От досады я так нажал на нож, что он переломился пополам.
     С горечью отползаю в  угол. Молчит темная, глухая  ночь. Мрачные  мысли
одолевают меня.
     Может быть, под  Ямбуем есть еще  одна западня и Елизар сидит в ней так
же, как и я. А ведь он, пожалуй, опытнее меня.
     Как сложно устроена жизнь человека,  сколько препятствий на его слишком
коротком пути и лак мало определено  ему удачи!  Сейчас, кажется,  отдал  бы
полжизни, чтобы согреться. Холод становится пыткой.
     Изнемогаю   от   длительного  напряжения,  от   неприступных  стен,  от
проклятого  озноба,  ни  на  минуту  не покидающего меня.  Сердце стучит все
медленнее, все тяжелее.  Застывшие пальцы с трудом шевелятся. Неужели в этой
проклятой ловушке  суждено мне так нелепо погибнуть? Выходит,  и я  тут,  на
Ямбуе, разделю участь пропавших товарищей...
     Прижимаюсь к холодной стене. Так хоть спине теплее. В голову неотступно
лезут тоскливые мысли.
     ...Человек  рождается  и умирает.  Жизнь  его слишком коротка.  Со  дня
рождения  его  преследует смерть. Казалось бы,  человек,  давно  должен  был
примириться  с  мыслью о ее  неизбежности. Но  не тут-то было! Жизнь слишком
заманчива  и  дорога.  И  особенно   начинаешь  дорожить  ею,  когда  угроза
смертиреальна, как сейчас.
     Подтягиваю  под  себя  застывшие ноги,  весь собираюсь в комок, дышу на
заиндевевшие кисти рук. Нет, не согреться.
     С завистью думаю о товарищах. Они дома, вне опасности.
     Дома и меня тоже ждут, где всю жизнь я редкий гость. Насколько радостны
бывают встречи, настолько больнее будут напрасные ожидания...
     Какая длинная ночь!
     Давно  взошла  луна.  С елей  все  реже падают  на каменную крышу капли
влаги. Негромко журчит ручеек. Над ухом назойливо звенит комар.
     Кажется, мы с ним вдвоем только  и бодрствуем в этой  сырой,  настывшей
ночи.
     Откуда-то издалека доносится стук  камней. Загря!.. Это он, мой  верный
пес!  Как нужен  ты  мне сейчас!  С  каким наслаждением  запустил бы я  свои
окоченевшие пальцы в твою лохматую шубу, зарылся  бы  в  нее лицом. От одной
мысли, что Загря будет рядом за стеною, мне  как будто делается теплее. Если
бы он на сегодня забыл о своей собачьей преданности, вернулся бы  на табор и
привел к ловушке Павла! Но разве Загря бросит меня!
     Через  минуту  послышался хруст  сушняка,  прыжки в  ельнике  и тяжелое
дыхание собаки. С ходу обежав  вокруг ловушки и не найдя входного отверстия,
Загря  приподнялся  на  задние  лапы,  заглянул  в  бойницу;   блеснули  его
зеленоватые глаза.
     -- Беда стряслась, Загря! -- жалуюсь я и сам тянусь к бойнице. Но вдруг
из узкого отверстия  пахнуло  жарким звериным дыханием, и  свирепый медвежий
рев  потряс  избушку. Точно  взрывом  отбросило  меня  назад.  Мигом исчезла
лихорадка, которая только что трепала меня.
     Хватаю карабин. Злобный угрожающий  рев  зверя  еще раз  прокатился  по
лощине и низкой октавой повис над мокрым, исхлестанным градом ельником.
     Я ошеломлен, не могу понять, откуда взялся такой смелый медведь, что не
боится  человека?  Как  бешеный носится  он  вокруг  западни, пробует лапами
заслонку, бревна, грызет углы и злобно ревет. Это вывело меня из оцепенения.
     Стало  как будто легче от того,  что появился  живой  противник. Но что
будет дальше?
     Ловушка дрожит  от медвежьих рывков. С потолка  сыплются  на пол мелкие
камни.
     Медведь начинает подкапываться под левый, тыльный  угол избушки. Слышу,
как он,  разгребая землю, рвет зубами корни,  когтистыми  лапами отшвыривает
из-под себя камни, часто дышит. У него, кажется, насчет меня самые серьезные
намерения!  Досылаю  в  ствол  карабина  патрон.  Прижимаюсь  к стене  и уже
собираюсь  пустить  пулю  под  пол.  Но  тут   меня  осеняет   мысль:  пусть
подкапывается,  пусть  разломает снизу пол,  и как только  он просунет морду
внутрь -- я и угощу его. Потом мне будет легче выбраться из западни.
     Эта  мысль  меня  подбадривает. И  я  немного успокаиваюсь.  А  медведь
неистовствует. Подбирается ближе к полу. В  темноте его рев страшен. Неужели
он  не отличает запах  человека от  запаха какого-либо зверя? Серьезно хочет
напасть на  меня? Или у него атрофирован  врожденный страх перед человеком и
для него я просто добыча?
     Облака  прячут  луну.  Мрак  накрывает землю. В западне  черно,  как  в
замурованном склепе.  Медведь  неожиданно притих. В тишине  стало  еще более
жутко.  Невольно  проверяю,  взведен  ли  боек  затвора, и на всякий  случай
расстегиваю патронташ, чтобы быстрее можно было выхватить запасную обойму.
     Жду...
     В  темноте ничего не видно. Воображение  рисует разъяренного зверя, уже
ворвавшегося в ловушку. Мне даже  кажется, что я слышу крадущиеся шаги его и
чувствую, как он заносит могучую лапу над моей головой...  Понимаю,  что это
сдают нервы. И  все же отодвигаюсь к углу, с опаской  вожу стволом  карабина
впереди себя, а потом раскаиваюсь за проявленное малодушие.
     Неужели   ушел?  Хочу  крикнуть,  обнаружить  себя,   заставить   зверя
вернуться, раздразнить его, пусть ломает ловушку.
     Нет, он  не ушел. Снова слышу его  шаги вокруг ловушки, сопение. Вот он
просовывает нос в бойницу, громко втягивает воздух и свирепо ревет.
     Запах  человека  явно  бесит  его.  Он  опять  с  еще  большей  яростью
набрасывается на  угол ловушки. Я отскакиваю к противоположной стене. Слышу,
как острые  клыки вонзаются в бревно,  как медведь  рвет зубами  щепу и,  не
переставая, скребет когтями.
     Пусть  злится,  пусть отвернет пару бревен в  стене.  Ему это ничего не
стоит, а для меня спасение.
     Избушка  начинает пошатываться. Это, кажется, придает медведю  силы. Он
еще больше свирепеет.
     Неожиданно в  лицо ударяет свежий воздух, будто кто-то распахнул дверь.
Палец  мгновенно пристыл к  гашетке. Скорее  ощущаю, чем  вижу,  как  бревно
начинает  отделяться  от  угла  и  в  щель  просовывается  медвежья  лапа  с
крючковатыми    когтями.   Они   захватывают   стесанный    край...   Ну-ну,
поднатужься!..
     Вдруг что-то  треснуло,  сверху  посыпались мелкие камни. Избушка осела
под тяжестью каменной многопудовой крыши. Вырви медведь еще  одно  бревно --
ловушка рухнет и раздавит меня, как мышь. Горячая кровь хлынула к сердцу. По
телу побежали мурашки.
     Отпрянув  от стены, я замечаю, как избушка начинает медленно крениться.
Не  знаю,  куда  отодвинуться, -- везде одинаково  опасно. С потолка  падают
камни...
     В этот момент рядом залаял Загря. Нет, Загря в беде не оставит! Медведь
тут же бросился на Загрю. Послышался треск сучьев, глухое рычание, загремела
россыпь. Потом все  это слилось  в один гул. Зверь и собака уходили в темную
ночь.
     Прошли  долгие минуты. Камни перестали падать.  А не попробовать ли мне
самому выбить еще одно бревно? И тогда я выберусь из западни.
     Осторожно подбираюсь  к  порушенной  стене.  Но  только  дотронулся  до
бревна,  как дрогнула вся стена и снова сверху  посыпались камни. Ловушка  с
натужным  скрипом перекосилась. Я отскочил к противоположной стене. Ощущение
такое, будто  у  тебя  над  головою висит мина огромной  взрывчатой  силы  с
заведенным часовым механизмом. И стрелка подходит к роковой минуте.
Ищу рюкзак и не знаю, для чего  набрасываю на плечи. Потом снимаю  его,
подкладываю под себя. Все это делаю механически. В  голове какая-то пустота;
хочется  покурить, хотя в  этом году я  совсем не  курил. "А что, если Загря
погибнет  в схватке с  медведем? Тогда зверь не замедлит явиться,  и  будет
достаточно одного его прикосновения к избушке - и она рухнет. Надо что-то делать. Не очень ли я растрачиваю время?"
    

   Читать  дальше  ...    

---

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий  Федосеев. 001

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 015

Писатель Григорий Анисимович Федосеев

---

Источник :  http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/yambuj.txt

---

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 73 | Добавил: iwanserencky | Теги: путешествия, Григорий Федосеев, писатель Григорий Федосеев, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Г. Федосеев, текст, Сибирь, слово, проза, литература | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: