Главная » 2022 » Июль » 3 » ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 009
11:22
ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 009

---


КОТЕЛОК НА ДЕРЕВЕ


Спускаемся по карнизам.
Ветер,  стужа  и  вода  источили скалы,  развалили  их  и измельчили  в
бесплодную  пыль.  Безграничные  потоки курумов стекают по склону  до самого
подножья.  Сползая,  они  заполняют  овражки,  щели,  сглаживают  террасы  и
внезапно  обрываются,  лишь только дотронувшись  своими  широкими языками до
мокрых марей у подножья гольца.
Тут,  на  склонах,  не  видно  признаков  жизни. Курумы  еще "молодые",
неустойчивые. Им  нет еще и миллиона  геологических лет. На камнях  не видно
никаких  лишайников,  самых  нетребовательных  представителей  растительного
мира. Здесь еще активно продолжается разрушительный процесс гор.
Мы  переползаем через прилавки,  протискиваемся в  щели  между крупными
обломками, прыгаем с камня на камень. Ниже  неожиданно натыкаемся на тропку.
Она  помогает нам выбраться из хаоса  руин;  и тут наконец мы видим каменные
стояки, о которых написали строители на ноге пирамиды.
Тропка бежит вкось склона  по  ягелю.  Мы  прощупываем  глазами  каждую
вмятину  на  ней, каждый  куст,  каждые потревоженные лишайники, осматриваем
каменные стояки. Нет, человек и тут, кажется, давно не ходил.
Ниже  тропка  заметнее.  В воздухе разлит хвойный  аромат. В лицо  бьет тугой теплый ветер. Податливые стланики гнутся под ним, припадают к земле.
Через  полчаса  вступаем  в  заросли  редких  кустарников.  Дальше  они
постепенно густеют, исчезают просветы.
Откуда-то доносится  одинокий  крик хищной птицы.  Мы  останавливаемся.
Небо пустое. Неужели где-то поблизости пируют орлы?  Мои  нервы за последние
дни, кажется, слишком взвинчены.
Павел скручивает цигарку. Красным огоньком  вспыхивает спичка у  рта, и
синеватый  дымок прикрывает его  лицо. Крик хищной птицы  не  повторился, но
тревожные мысли, навеянные им, так и остались в душе.
Стланики  неохотно  пропускают  нас.  Пахучие  ветки  хлещут  по  лицу,
стелющиеся по земле стволы мешают идти. Зато сколько в этих зарослях хвойной
свежести!
- Глухарь, смотрите, глухарь! - слышу шепот Павла позади.
Я давно  заметил  темное пятно на дереве, но не мог разобрать, что  это
такое. Прячась за стланик, мы подбираемся поближе, одновременно выглядываем,
-  да так  и  замираем:  на  макушке  высокой  лиственницы  висит  котелок,
зацепившись дужкой за сломанную вершину.-- Что за чудо! -- восклицает Павел.
-  Откуда  бы  котелку  взяться? - говорю я, пораженный находкой не меньше моего спутника. - Кому и зачем понадобилось повесить его на вершине?
Павел, не торопясь,  вытаскивает  из рюкзака  топор,  плюет на  ладонь,
подходит к лиственнице.
-  Никудышные мы с  вами следопыты! Котелок  за  глухаря  приняли,  - говорит он и ударяет топором по стволу.
От первого удара топора котелок вздрогнул вместе с вершиной, зазвенел, будто  ожил. Но не упал. Его бури не  смогли сбить, а что удар топора!
Пришлось рубить лиственницу.
Видно, котелок  долго висел на  дереве: железная  дужка  вся  изъедена
ржавчиной, стенки внутри позеленели. Но он был еще крепкий.
 -  Да ведь это  экспедиционный  котелок. Но такие котелки в тайге не бросают. Не иначе тут кроется какая-то чертовщина!
- Не слишком ли много здесь этих чертовщин! - перебил я Павла.
-- Посмотри-ка, не клеймо ли это на ушке?
Павел взял у меня котелок,  достал нож, соскоблил  с ушка ржавый налет.
Ясно обозначились две буквы: "С. П."
-- Сергея Петрика этот котелок. -- Павел нахмурился.
-- Неужели он на гольце заблудился и погиб?
-- Да где же тут заблудиться -- все на виду. Что-то другое случилось.
-- Странно... Почему же люди весною не заметили котелка? Ведь они долго
искали Петрика.
-- Все были убеждены, что он утром ушел с гольца поохотиться на болото,
там и  искали,  -- ответил  Павел. -- А позже  решили, что  парень  погиб  в
зыбуне.
-- Каким же образом котелок его оказался так высоко на лиственнице?
-- Может, он на шатуна нарвался?
-- Весной шатунов не бывает... Вот ведь задача!
Мы  долго  ходили  вблизи  срубленной  лиственницы, осматривали  каждый
кустик,  каждую  полянку,  заглядывали под камни,  вскрывали  подозрительные
холмики зеленого мха -- и все напрасно. Время ли стерло следы событий или их
вовсе тут не было?
     -- Пошли, Павел, после  вернемся сюда, когда  найдем Елизара, -- сказал
я, и мы двинулись дальше.
Где-то  слева  в  зарослях  стланика  опять  прокричала  хищная  птица.
Послышалось резкое хлопанье крыльев, но никто с земли не поднялся.
Мы  шагнули  на  звук. Неприятное  чувство  вызвал  этот  хищный  крик.
Пробежали ложок. Где-то  близко должны быть птицы. Но никого нет. И крика не
слышно.  Перешли  еще  один  ложок.  Вернулись обратно. Что за дьявольщина?!
Неужели  обманулись -- и это кричала не хищная птица?  А кто же? Не Харги же
тешится над нами?
Долгий  день разлился по зарослям  теплом.  Нежно вечерело. Над  землею
дремотный  покой. И легкие облака,  белые,  бесконтурные, спешили к далекому
горизонту, опережая уставшее солнце.
Подумалось об  Илье. Не  натворил  бы он чего на таборе! В порыве злобы
сожжет  рацию, палатки, постели, уничтожит  продукты и уйдет.  От него всего
можно ожидать... И я уже не мог освободиться от тревожных мыслей.
-- Уже поздно, давай-ка подвигаться к стоянке, -- предложил я.
--  Пора.  У  меня  в  восемнадцать часов связь со  штабом,  --  охотно
откликнулся Павел.
Свернули влево от  тропки к косогорам,  через стланики,  овражки, стали
спускаться  к подножью Ямбуя. Изрядно  проголодались,  решили у  первого  же
ручейка перекусить. Вот и край зарослей, впереди широкий лог, весь открытый,
заросший ягелем,  обставленный  с боков  ельниками. По  дну  его  серебрится
ручеек, стекающий к болотам.
     С  маленького пригорка хорошо  была  видна равнина, изъеденная озерами,
как оспой, и  прикрытая  лоскутами зеленой  тайги. Павел  ушел  с котелком к
ручью за водою, а я, сбросив котомку, стал осматривать местность.
-  Чайку  вскипятим  или закусим  и  запьем холодной водою? -- спросил
Павел, ставя котелок на камень и присаживаясь ко мне.
- Чайку бы хорошо попить.
-  Недолго  и согреть, я  мигом соберу  дровишек. -- И  он хотел  было
встать,  да  так  и  остался  на  корточках,  не  отрывая  глаз  от  чего-то
замеченного им в логу.
- Видите?  -- прошептал  Павел.  --  За ельником на  склоне.  --  И он
показал  пальцем  в  сторону холма,  что  виднелся за  боковым распадком  на
расстоянии полукилометра от  нас. -- Смотрите через край ельника и чуть выше
-- черное пятно шевелится.
     Я  направил туда  бинокль  --  и  чуть  не ахнул:  будто рядом со  мною
беспечно копался в земле приземистый  и неуклюжий медведь,  весь поглощенный
кормежкой.
     -- Да ведь это вчерашний шатун, будь он проклят! -- вскрикнул я.
     Я узнаю его. Узнаю  не по приметам, а скорее всего  каким-то внутренним
чутьем. Это  он  добывал меня из ловушки, и  я загораюсь  желанием отомстить
ему.  А  медведь  поворачивается  к  нам  мордой,  показывает широкий  белый
нагрудник. Сомнения нет -- шатун! Вот теперь мы один на один. Кто кого...
Проверяю   карабин  --  полностью  ли  заполнена  патронами  магазинная
коробка, а сам поглядываю на склон, как незаметно подобраться к шатуну.
     Ветер дует под острым  углом к медведю, это опасный ветер, к тому же он
дует прерывисто, неуверенно, может изменить  направление,  накинуть  дух  на
зверя.
     -- Отойдем  в сторону и там решим, что делать, -- сказал  я, набрасывая
на плечи котомку.
- Не лучше ли подняться по склону и свалиться сверху прямо на него?
- Это рискованно,  а нам надо действовать наверняка. Медведь  -- зверь
осторожный, хитрый. С ним ухо держи востро!
Мы свернули на соседнюю возвышенность.  Теперь ветер  тянул  сбоку.  Мы
находились вне опасности быть обнаруженными зверем.
У  Павла из-под ног сорвался камень  и с  грохотом  покатился  вниз. Мы
остановились,  и  я  угрожающе показал  ему  кулак.  Шатун вдруг  повернулся
вполоборота к нам и с минуту простоял, почти не шелохнувшись, затем, вытянув
морду,  он  долго обнюхивал  воздух.  Тревога  исчезла,  и медведь,  опустив
голову, продолжал пастись.
Нас разделяло расстояние  примерно в  четыреста  метров  и две  лощины,
образующие ниже  распадок. Можно было бы сократить  расстояние еще метров на
двести, но ветерок слишком неустойчив, в любой момент мог подвести.
- Вам  надо взять повыше и правее, подобраться к  тому большому камню,
за кустарником, -- шепнул Павел.
- Попробую. А тебе придется быстро перемахнуть через отрог,  добраться
до той, дальней скалы  и там засесть. Мы  будем на  одинаковом расстоянии от
зверя. Если меня медведь учует или увидит раньше, чем я пущу в него пулю, он
непременно  махнет  через лощину  на  отрог  к тебе.  Ты уж  не  обмишулься,
постарайся, иначе он  серьезно займется  тобой. И уж если  схватишься с ним,
помни: он левша.
     Лицо Павла вытянулось.
     -- Левша?..
     -- Да, левша. Что же тут непонятного? Можешь на себе проверить.
     -- Нет уж, избавьте! А вот если вы раните зверя, он тоже бросится через
отрог? -- спросил Павел, почесывая затылок.
     -- Вероятно. Так что не прозевай, у него и у раненого нахальства хватит
задержаться возле тебя.
     -- Я бы не хотел иметь с ним дело. Да, вот еще что... На всякий случай,
и вы поосторожнее с  ним, очень близко не стреляйте, можете шкуру испортить,
-- и он смущенно улыбнулся.
     -- Постараюсь об этом не забыть. Проверь, в порядке ли винтовка.
     -- Ни пуха, ни пера! -- И Павел зашагал по склону.
     Следом за ним на сворке неохотно поплелся Загря.
     Мне надо было переждать, пока Павел не появится возле скалы.  Я  уселся
на  камень  и,  доедая лепешку,  наблюдал  в  бинокль за  медведем. Это  был
действительно крупный самец, великан, почти черной масти,  с  белой манишкой
во  всю  грудь.  Продолжая  кормиться,  он  лениво  вышагивал  по  косогору,
переворачивая под  собою камни и лакомясь всякой мелкой  живностью:  кислыми
муравьями, личинками, насекомыми.  Собирая эту скудную дань со склона, он то
и дело поднимал голову -- ждал, не набросит ли откуда запах большой добычи.
     Через минуту  медведь уже трудился  над норой бурундука и был полностью
поглощен работой. Острыми когтями передних лап он разрывает землю, отгребает
ее  под себя и далеко отшвыривает задними ногами.  Так  он  может без устали
копать  час,  два, относясь  к  своему  делу  чрезвычайно серьезно, пока  не
доберется  до  кладовой, где бурундук хранит свои запасы. А  каково зверьку!
Бедняжка, он, вероятно, забился в самый дальний уголок своего убежища и ждет
неизбежной развязки.
     Медведь,  после  долгой  возни,  выворачивает огромный камень  и  вдруг
падает на все четыре лапы  -- ловит бурундука. Затем, не поднимаясь, откинув
зад,  начинает пировать, доставая  отборные  ягоды, ядреные орехи,  душистые
корешки...
     У останца появилась  и исчезла  фигура Павла. Я  уже готов был покинуть
свое место, как  медведь неожиданно вскочил и  насторожился, чуточку сгорбив
сильную спину,  точно готовясь к прыжку. Так он простоял долго, не шевелясь,
темной глыбой на  склоне холма.  Потом  медленно  повернул  голову в сторону
скалы, где только что появился Павел.
     Ветер, совсем потеряв направление, мечется как шальной, то дует справа,
то слева, будто ищет кого-то. Придется  ждать. И  я не без тревоги смотрю на
покрасневшее солнце. Где-то далеко на болотах плачет чибис. Скоро закат.
     Но что это? Медведь почти неуловимым движением разворачивается, да  так
и  застывает  на  месте. Его  внимание  привлекает таежка, что  виднеется  в
глубине   распадка,   метрах  в  двухстах  от  него.  "Неужели  Павел  решил
подкрасться к нему  снизу?" --  не  без  досады  подумал  я, направляя  туда
бинокль.
     Нет, то не Павел. Из ельника  выходят  два сокжоя --  бык и самка.  Они
отдыхали  в  тени  ельника,  и  теперь  пришел  час  их  вечерней  кормежки.
Потягиваясь и расправляя поочередно задние ноги, они осмотрелись, постояли и
стали пастись. Хищник в одно мгновенье скатился на дно ложка и, скрываясь за
волнистым рельефом, стал быстро  подбираться к сокжоям. Он припадал к земле,
весь вытягивался и полз на брюхе не торопясь, боясь выдать себя.
     Каким он вдруг стал ловким, осторожным!
     Его   отделяют  от  добычи  лишь  заросли   низкорослых  стлаников.  Он
приближается  к  ним еще  медленнее,  еще осторожнее,  ощупывая место,  куда
поставить  лапу,  и  выгибает спину,  чтобы  не задеть ветки  кустарника. Но
голову с  настороженными ушами держит  высоко.  По  запаху он  знает,  какое
остается расстояние до сокжоев, в каком направлении они идут и сколько их,
     На  краю  зарослей медведь задерживается. Встает на дыбы, смотрит через
кустарник. Прямо перед ним молодой  ельничек, за которым кормятся сокжои. Он
долго  стоит,  как  пень,  видимо  решая,   откуда  удобнее  напасть.  Потом
опускается на землю, вышагивает из кустарника, направляется к ельнику.
     Медведь скрывается  за  изломом.  Теперь -- ни  минуты промедления! Мне
надо добраться до края отрога раньше, чем медведь успеет напасть на сокжоев.
     Ветер усиливается. Стараюсь избегать мелкие шаткие россыпи, прыгаю, как
горный  баран,  с обломка  на обломок,  перемахиваю  через мелкий кустарник.
Иногда задерживаюсь посмотреть, что творится в лощине.
     Огибаю  каменистый  гребень.   За  ним   крутизна.   Бешеными  скачками
преодолеваю  последние  метры подъема. Из-под  ног  вниз срываются  камни  и
щебень. Еще  минута -- и  я  на  носке у  обрыва. Сбрасываю котомку,  унимаю
сильно бьющееся сердце. Выглядываю из-за камня.
     У таежки  все так  же  пасутся  сокжои.  Животные поочередно  поднимают
рогатые головы, прислушиваются к  тишине,  нюхают воздух.  Ничто  не  выдает
опасности. Но сверху мне видно, как медведь уже подползает к ельнику, как он
припадает к земле, крадется" как росомаха, чуя близкую добычу.
     У края ельника  хищник выглянул из-за  пня  и тут  же залег.  Шерсть на
загривке  поднялась  дыбом.  Предательский  ветер шуршит в  кронах деревьев,
шумит листвою и проносит мимо сокжоев опасный запах.
     Шаг за шагом сокжои, как слепые, подвигаются к ельнику.
     Они от медведя метрах в двадцати...
     Можно  стрелять,  но  в  эту  минуту  во  мне  пробуждается   страстный
натуралист. Неодолимое  желание увидеть развязку глушит остальные чувства, и
я на какое-то время забываю, что, собственно, привело меня сюда, забываю обо
всем и, не отрываясь, слежу за медведем.  Только руки все еще крепко сжимают
карабин.
     Между хищником и сокжоями расстояние все уменьшается.
     Меня крайне удивляет поведение медведя, в таких случаях шатун проявляет
больше наглости, этот же на редкость осторожен.
     Глупые  рогачи! Остановитесь! Рядом опасность!  Нет, не чуют.  Самка  с
маленькими вылинявшими  белыми рогами медленно вышагивает впереди... И вдруг
сокжои   поворачиваются  назад.   Какое-то   мгновенье  они   стоят,   точно
парализованные, затем  оба враз в  диком ужасе  бросаются вниз  по распадку.
Удирают изо всех сил, звонко  стуча копытами по  камням. Словно  соскочившая
пружина, из засады вылетает медведь. Он,  как лев, с  первого  прыжка  берет
поразительную скорость и в беге на короткую дистанцию превосходит сокжоев.
     Расстояние  между  ними  быстро тает.  Я приседаю  на  колено, упираюсь
плечом о камень,  вскидываю карабин. Наплывающий грохот  камней под медведем
разрывает тишину, но стрелять еще рановато.
     Медведь быстро настигает  отставшую  самку, заходит сбоку. Все несутся,
почти не  касаясь земли: вот  они  бегут рядом, все  ближе и  ближе  ко мне.
Сокжои  в паническом  страхе  налетают  на кустарник,  бросаются в  сторону.
Медведь  опережает их.  Еще  три,  пять  метров  -- и хищник,  изловчившись,
хватает добычу пастью за шею снизу, дает такой тормоз всеми четырьмя ногами,
что  сокжой,  подбросив высоко зад и перевернувшись в  воздухе вверх брюхом,
падает спиною на мох. Это было выполнено с  такой ловкостью и с таким точным
расчетом, будто медведь всю жизнь тренировался класть добычу на землю именно
так, в быстром беге.
     Темная  глыба   наваливается   на  жертву.  С  противоположного  отрога
доносится хлесткий выстрел. Следом разряжаю карабин и я. Медведь сваливается
с  жертвы на  россыпь,  но  через  мгновенье  уже стоит  на ногах,  могучий,
бесстрашный. Он водит головой, готовый к нападению, и угрожающе ревет.
     Почти  одновременно  прогремели  еще  два  выстрела.  Зверь  зашатался;
несколько  секунд он силился  удержать равновесие, но  стал оседать на зад и
мягко, будто боясь ушибиться или наделать шуму, свалился на камни.
     Высоко на склонах Ямбуя смолкает его глухой предсмертный стон.
     Я  громко свистнул от радости.  Мне ответил Павел.  И стало так  легко,
будто мы сделали самое главное дело, убив шатуна.
     Закатное солнце скрылось  за серым плотным сводом  вечерних туч. Сумрак
накрыл  распадок.  Ветер  стих.  Над  отрогом  в синем  безмятежном  воздухе
упражнялись в быстром полете стрижи, да где-то внизу возник гусиный крик.
     Сокжой трудно и долго поднимается на ноги, трясет шубой и, увидев рядом
медведя, хочет  прыгнуть,  но,  споткнувшись,  падает,  снова  поднимается и
шагает к таежке, все время оглядываясь.
     На  гряде отрога появляется Павел. Он энергично машет мне  шляпой, идет
подпрыгивая. Отпущенный Загря несется с головокружительной быстротой вниз по
россыпи.
     Я смотрю в бинокль. Медведь лежит на левом боку, прикрыв передней лапой
морду и широко раскинув задние ноги.
     -- Вот мы и встретились! -- произнес я удовлетворенно и стал спускаться
по крутому откосу в распадок.
     Какое-то  странное  состояние овладело мною. Обычно  охотничья  страсть
бурно  проявляется во мне, пока я преследую  или  скрадываю  зверя.  Тогда я
становлюсь   рабом  этой  страсти,  могу  ползти  сотни  метров  на  животе,
спускаться по опасным  обрывам, переходить топкие болота. Убитый же зверь на
меня действует  удручающе.  После  выстрела  гаснет  охотничья  страсть.  Но
сегодня сам себя не узнаю: доволен, как мальчишка.
     Мы сходимся с Павлом на дне лога.
     -- Сполем тебя, дружище! Убить шатуна не шутейное дело! -- И я искренне
пожимаю ему руку.
     -- Можно вправду подумать, что только я один герой.
     -- Чья пуля задержала  зверя, тому и честь, того и поздравляют с полем,
понял?
     Солнце  угасало за  лиловыми  хребтами. Болота парились легким туманом,
сквозь  него слабо  золотилось грустное  нагорье.  Над  нами кружилась  пара
хищных птиц. В шелесте осоки засыпали сонные озера. То тут, то там слышались
всплески и шепот пролетных птиц, готовящихся в ночь покинуть озера.
     А Загря тешится -- рвет зубами хребет зверя. Глазищи бешеные, рычит, не
может  унять злобу. С трудом оттаскиваю его, привязываю к  стланику.  Он еще
долго не может успокоиться.
     Разводим костер и начинаем  свежевать зверя.  Это действительно крупный
экземпляр восьми -- десяти лет и, конечно, в расцвете сил. Такому ничего  не
стоит развалить ловушку. У него один глаз, второй вырван вместе  с  лоскутом
кожи. Рана еще  не зажила. Вероятно, во время гона он схватился с соперником
и расплатился глазом за подругу.
     В  ложках  сырой  вечерний  сумрак,  и  за краем  отрога,  на  заросшем
троелистом  болоте  нарастает  птичий  гомон. Далеко-далеко  в  сумерках над
равниной слышится и уже не смолкает лебединый крик: "Янг... янг... янг..."
     Эти нежные звуки становятся  все  слышнее, все ближе и ближе, наполняют
грустью  наши сердца. И из-за  чахлого перелеска появляются  белые  птицы. В
пустынном  пространстве они кажутся огромными. Качаясь  на  крыльях,  лебеди
плывут по низкому горизонту, минуют  пожарище заката,  уплывают за отроги. С
ними, постепенно стихая, смолкает их вечерняя песня.
     Медведь на  удивление оказался жирным. Никак нельзя было  предположить,
что таким окажется шатун. Толстый слой сала покрывал круп, спину, бока и все
внутренности. В таком состоянии он вполне мог зимовать. Что же тогда сделало
его  шатуном, заставило ломать  ловушку, лезть на человека?  Неужели  потеря
глаза?  Может быть. Ведь  рана еще не зажила, и это вывело его из привычного
состояния. Но я не уверен, что это так.
     Разделываем тушу на десять частей -- так  удобнее для оленьего вьюка, и
накрываем их шкурой. Подкладываем в  огонь сырой валежник, -- он будет долго
тлеть. Я снимаю нательную  рубаху, вешаю на ветку поближе  к  мясу  -- запах
человеческого пота отпугивает зверей.
     Уходим на  табор.  Идем мимо озер и  болот,  застывших в густой  синеве
ночи. 


ГДЕ ПИРОВАЛИ ХИЩНИКИ


     Через час, когда  ночной  сумрак окутал нагорье, мы пересекли последнюю
марь перед Рекандой. Близко лагерь. Таинственно и росисто в ночных просторах
нагорья. Слева угрюмо темнел Ямбуй, впаянный в голубеющее небо. Справа внизу
бродил  по  реке  туман, мешаясь с блеском  перекатов.  Позади  стихал  крик
уставших в полете казарок. За сырой степушкой на фоне уснувших гор показался
ельник. Но почему над ним не вьется, как обычно, дым костра? Да  и оленей не
видно,  не  слышно  перезвона.  А  ведь животных  нельзя  оставлять в  такие
пасмурные  ночи, когда мошка сатанеет без дымокуров, иначе они разбегутся по
тайге, и их трудно будет собрать. Остаться без оленей в этих пустырях нам не
очень-то улыбалось.
     -- Вы думаете,  Илья забыл  развести дымокур? -- спросил  Павел, шлепая
уставшими ногами по болоту.
     -- Конечно, нет. Этот негодяй просто сбежал.
     --  Наконец-то  и вы  согласились со мною. Я убежден и готов биться  об
заклад, что и случай на  Гунаме, и исчезновение Елизара, и отсутствие сейчас
в  лагере  дымокура -- все  это  подлое  дело Ильи.  Причем  это  он  делает
умышленно и  так  нагло, будто ему  все  сойдет с  рук. Надо, не откладывая,
заняться им как следует.
     Мы быстрее зашагали к палатке.
     В лагере необычная тишина. Сомнений нет: Илья сбежал вместе с  оленями,
с потками, с вещами Елизара. Но наши вьюки как будто на месте.
     У давно затухшего  огнища  стоял  один старый  хромой  олень  из связки
Долбачи, склонив тяжелую голову над остывшим пеплом и не замечая нас.
     -- Не такой  уж он, видимо, простачок, чтобы ждать наказания, -- сказал
Павел, но вдруг  быстро метнулся в палатку, где стояла рация. К счастью, она
оказалась на месте.
     Я сбросил  с плеч  котомку  и долго стоял, размышляя  о  том, насколько
опасно для нас  исчезновение каюра. Не задумал ли он  расправиться и с нами?
Что ему стоит вернуться ночью одному... Признаться, до последнего  момента я
еще не  верил, что Илья виновен в гибели Елизара, и сам искал оправдания его
поступкам. Это и помешало мне действовать более решительно. А надо было хотя
бы обезоружить его.
     Ночное хмурое небо низко висело синим плащом над брошенной стоянкой. На
землю лег осенний туман. Сникли деревья.  Мне вдруг захотелось  уйти от всех
этих неудач, сомнений, забыться в долгом сне.
     Через несколько минут пошел мелкий моросящий дождь, однообразно шумя по
ельнику. От него тянуло холодной, пронизывающей сыростью.  Отяжелела темень.
Ничего нельзя было различить в седой мгле ночи.
     Старый олень не замечал нас, продолжал стоять у холодного огнища. Годы,
тяжелая работа  то в  упряжке, то под  вьюком высушили  его  бока, на  спине
проложили  черные  лоскуты потертостей,  сделали  его  безразличным ко всему
окружающему. Нижняя  губа отвисла, уши  упали, дыхание  стало чуть заметным.
Мошка за лето  разъела ему ноздри, веки, толстым слоем копошилась в складках
кожи, по всему брюху. Но его уже не тревожила  боль и не пугало одиночество.
Верность человеку не  позволила старому  оленю покинуть стоянку, хотя люди и
не баловали его своей лаской.
     Павел, растроганный преданностью старого  оленя, подошел  к нему и стал
растирать разъеденные мошкою места.
     Я  разжег костер,  и мы  с  Павлом  отправились  на поиски  оленей.  За
громадами гор взошла в  тучах  луна. Небо  чуточку посветлело,  и  из темной
глубины ночи встали черные перелески. Мы долго бродили по топкой равнине, по
ложкам,  с  трудом различая проходы.  Олени  стояли у брода  через  Реканду,
сбившись в кучу, явно намереваясь  перейти  реку и уйти куда глаза глядят от
брошенного людьми табора.
     Но  Илья, уходя, привязал  всем им  на шею тяжелые метровые поленья  --
чанхай, которые  при  быстрой ходьбе били  животных по  ногам,  цеплялись за
кустарники, за кочки, всячески тормозили ход. Именно чанхай  и задержал их у
брода. Илья это сделал, конечно, ради Долбачи. Ему он не мог  напакостить. И
за то спасибо!
     Возвращаемся  с оленями  на  табор, угощаем их солью, снимаем чанхай, и
животные уходят в темноту на кормежку. С ними уходит и хромой олень.
     Я  сижу у жаркого  костра за дневником. Павел готовит  немудрящий ужин.
Он, как факир, священнодействует над пшенной  кашей, колдует на моих глазах.
Насыпает в котелок кружку пшена и заливает тремя кружками  воды.  Дает  каше
прокипеть минуты две, не больше, бросает в нее мелко нарезанный лук, чеснок,
снимает с огня  и плотно заворачивает в телогрейку. Сверху накрывает плащом.
Через пятнадцать минут каша готова.
     Непогода загоняет нас под пологи. Залезаю в спальный мешок. Хорошо, что
судьба не лишила  нас этого блаженства!  Стараюсь  скорее погрузиться в иной
мир, где  нет  забот, загадок. Но голова тяжелеет от  дум. Не знаю,  на  что
можем  рассчитывать. Мы,  кажется, беспомощны  разобраться во всем. Был бы с
нами Карарбах!
     И сегодняшний день ни на  шаг не приблизил нас к разгадке. А улики, что
собрали, как будто еще  больше запутывают  поиски.  В  нашу жизнь  ворвалось
нечто совсем необычное, непонятное, и не напрасно ли тратим мы время?
     Из  неведомых  уголков  души   поднимается  тревожное  чувство,  растет
возмущение разума перед непостижимостью событий.
     Не  могу  отвязаться  от мысли проникнуть в  тайну исчезновения  людей.
Пытаюсь  найти связь между  гильзой  от  берданки,  разбросанными на вершине
Ямбуя камнями, котелком и сбежавшим каюром. Предположим,  Илья убил Елизара,
а  отчего  погибли  Петрик,  Евтушенко  и  два  эвенка?  Кто  так  тщательно
замаскировал  следы  преступления?  И  почему  все эти события произошли  на
Ямбуе? Случайность? Нет. Тогда что же?..
     Наверняка причина  гибели людей  одна и та  же,  хотя  они и  погибли в
разное время года: Петрик  --  весною, эвенки -- летом, остальные -- осенью.
Допустим, смерть их поймала в зыбуне. Но ведь весною, да почти и до середины
лета  зыбуны  еще  мерзлые.  Не  могли  они  все попасть  в ловушки -- такое
предположение невероятно. Видимо, надо начинать расследование с котелка, кто
и зачем забросил его на лиственницу?
     Ко мне под полог  забрался мокрый Загря. Никогда  этого с  ним не было.
Даже зимою в  лютые  сибирские морозы он не искал убежища в  палатке. У него
теплая  шуба,  с густым,  как  войлок,  подшерстком. Обычно  в  непогоду  он
зароется  в снег, соберется в комок, спрячет нос в лапы, в шерсть. Даже  вой
пурги до него не доходит.
     -- Зачем ты пришел? -- спрашиваю собаку.
     Она пристально  смотрит на меня  теплым взглядом, вот-вот заговорит.  Я
подтаскиваю  ее ближе к себе. Каким  дорогим кажется  мне этот  серый мокрый
комок после ночи в западне,  да и Загря, как  видно, почувствовал ко мне еще
большую привязанность! Это и привело его под полог. Он тряхнул шубой, окатив
меня водяной пылью, и улегся рядом.
     Я  уже  засыпал, как подо  мною  вздрогнула  земля и тяжкий, долго  не,
прекращавшийся грохот потряс уснувшую равнину.
     Кажется,  будто рушатся горы,  падают  вершины,  и  мы  слышим, как  со
зловещим рокотом скатываются по крутым откосам глыбы  скал,  как  трясется в
испуге земля и воют ущелья, цирки, воздух!
     --  Камнепад  в  ущелье! --  кричит  Павел.  -- Считай,  совсем завалит
Елизара!
     Видимо, и Павел не спал, терзаемый теми же мыслями, что и я.
     На  дне ущелья еще долго ворчал обвал,  и еще  долго  слышно было,  как
скатывались камни.
     Наконец-то мы оба  с Павлом засыпаем  под шум дождя  и  шелест падающих
листьев...
     В тишину сочится шепот, все смелее, громче. Как чист и полон этот звук!
То дрозд возвещает утро, тот самый  дрозд, что вчера, провожая  день, пел на
закате.
     И тут я замечаю сквозь матерчатую стенку полога, что наступил рассвет.
     Загря потянулся, громко зевнул; неохота и ему покинуть теплое место.
     Небо ясное. Ни одной тучи. День обещает быть солнечным.
     --  Ух, как  морозит!  Осень вступает  в права!  --  восклицает  Павел,
разминаясь у огня.
     В голубеющей вышине неба -- распластанные крылья: медленно парит черный
коршун. "Не очень-то радостное предзнаменование", -- подумалось мне.
     -- С чего день будем начинать? -- спрашивает Павел за завтраком.
     -- Надо осмотреть ущелье, заодно и камнепад.
     -- Вместе пойдем?
     -- Пойду один. Ты оставайся на таборе, свяжись со штабом, собери оленей
и  разожги  дымокур. Иначе  мы  растеряем животных.  Что  скажет  тогда  нам
Долбачи,  да и не на чем будет  выбраться из этого проклятого места. Потом к
часу дня выйдешь на Ямбуй. Я постараюсь быть там.
     -- А дальше что?
     -- Дальше...  Обследуем  вчерашнюю  тропку,  где нашли котелок.  Больше
ничего не успеем сделать.
     -- Вы идите налегке, продукты я принесу.
     -- Нет уж, возьму сам. Знаешь эвенкийскую поговорку: мясо в  котомке не
тяжесть. Налей-ка еще чайку, да покрепче, и я буду собираться.
     По марям,  редея, ползет серый туман,  сглаживая  волнистую поверхность
нагорья,  и стелется,  нависая  над шумливой  Рекандой. Склоны  Ямбуя угрюмо
чернеют в робких лучах только что поднявшегося солнца.
     Настроение  у  Загри  хорошее  -- он рвется  вперед. Это подбадривает и
меня.
     Пересекаем с ним замшелое болото. Чуть заметная звериная стежка, обходя
топь, уводит  нас в чащу  и пропадает у высокой морены.  Взбираемся на  нее.
Дальше глубокий каньон  урезает  Ямбуй с  юга. Скалы  нависают над ним почти
отвесно. Шагаем по его каменистому дну.
     Сюда  не проникают живительные  лучи солнца. До скал не доходят  теплые
ветерки,  не  обжигают их  и  снежные бураны. На крутых  стенах гранита и  в
расщелинах лежат вечные  тени  и затхлая, никогда не продуваемая сырость. Но
меня  не  это поражает.  Нет! Я вижу на выступах древних скал  прилепившиеся
пучки зелени,  в  трещинах  и между обломков  крошечные  ивки,  папоротники,
осочки; вся эта живая растительность --- поэма борьбы, торжества жизни.
     За второй  мореной  неожиданно оказываемся  у  входа  в огромный  цирк,
выпаханный ледником, некогда покрывавшим Становой.
     Дно цирка прорезает только что  увидевший  свет  ручеек. Выбегая из-под
вечного  снежника,  он  скачет  по  камням,  как мальчишка, догоняющий  свою
ватагу. Буйствует на крутизне, обдавая береговую зелень белой пеной.  Ниже в
него вливаются струйки  боковых истоков, клокочущие и холодные, родившиеся в
пластах скал. Так начинаются все реки, берущие начало в горах.
     Я придирчиво осматриваю скалы, спадающие в цирк почти от вершины Ямбуя.
На крутых скатах они отполированы зимними  обвалами и постоянным камнепадом.
"Если Илья убил  Елизара тут, на вершине гольца, и каюр знал о существовании
камнепада, то труп  он  сбросил в  пропасть",  -- вспоминаю  слова Павла.  В
лиловую глубину цирка, к подножью северных скал, падает утренний луч солнца.
От его прикосновения дрогнул лежащий на уступах туман. Посветлело.
     Я  вдруг почти физически  почувствовал  на себе  чей-то  взгляд  сзади.
Оглянулся -- никого. Не ветерок  ли подшутил надо  мною! Перешагиваю  ручей.
Подбираюсь к левым развалинам,  а  сам нет-нет  да и  оглянусь; мне  все еще
кажется, что кто-то пристально следит за мною.
     Шаги, стук камней, шелест кустарника  необыкновенно  певуче отдаются  в
тишине,  будто  звуки  эти  рождает  баян,  и  скалы долго повторяют их.  Из
зарослей  рододендронов  доносится  человеческий стон, да так  ясно,  что  я
тотчас же крикнул:
     -- Елизар!.. Елизар!..
     Вот  сейчас  из  зарослей  встанет  Быков,  позовет   меня...   Что  за
чертовщина!  Не мерещится  ли все это  мне? Стою, прислушиваюсь -- никого! В
зарослях  --  никаких  следов.  Кричу, прошу  отозваться.  Цирк  наполняется
разноголосым гулом, затем наступает мертвая тишина.  Ловлю на себе спокойный
взгляд  Загри, и  сам успокаиваюсь. Конечно, меня подводят нервы. Но будь на
моем месте  Карарбах, попробуй  убедить его, что это не злой  дух Харги идет
следом!
     Выходим на последнюю морену.  Цирк как  на ладони.  У крошечного озерка
ледникового происхождения гурт белых куропаток. Увидев  нас, они  скучились,
прижавшись к ягельной подстилке.
     Все дно  цирка завалено камнями. Дальше, слева, начинается осыпь. Всюду
следы ночного камнепада.
     Я слежу  за поведением Загри.  Если труп Елизара тут, кобель почует его
даже под метровой  толщей щебенки.  Проходим с  ним  в одном  направлении по
осыпи, потом  обратно,  -- никаких  признаков! Или  Елизар  погребен слишком
глубоко, или его здесь нет.
     Перехожу  на  другую сторону цирка,  чтобы  наметить подъем на  вершину
Ямбуя.  Правее  от  меня  непрерывные,  уходящие к вершине гряды  скал.  Они
недоступны. Между ними неширокие полосы обнаженного гранита, по которым, как
по лоткам, стекают потоки  камней --  место, не подходящее для подъема. Надо
бы вернуться и выйти на голец по своему вчерашнему следу. Но от этой мысли я
сразу отказался. Попробую подняться  именно тут, авось одолею  крутизну,  и,
может быть, там, среди обломков, мне удастся обнаружить следы преступления.
     В начале  все идет хорошо.  Небольшие,  частые выступы помогают  шаг за
шагом  набирать  высоту.  Где  ногами  упрешься,  где  схватишься   рукою  и
перешагнешь щель. Но выше круче, труднее, напряженнее.
     Надо  мною  сырые стены, внизу пропасть. Я на  крутизне среди скал. Они
стерегут каждый  мой  шаг.  Шаткие  камни  от чуть  заметного  прикосновения
срываются, летят вниз, наполняя воздух гулом.
     Дно  цирка  уже  далеко  позади.  Из-за  туч  появляется  солнце.   Оно
обнаруживает меня в  тот момент,  когда я ползу на четвереньках  по карнизу.
Горячие  лучи   приятно  обжигают  потный  затылок.  Свет  и  тени  искажают
неровности,  изменяют  очертания обломков и скал, затрудняют передвижение. С
минуту  передыхаю,  пока  глаза привыкают  к  контрасту, и  лезу дальше,  до
первого гребня, спадающего с вершины Ямбуя.
     Из-под ног срывается камень. Я успеваю схватиться руками за выступ. Гул
уходит  в  глубину   ущелья  и  там,   дробясь,  замирает  вместе  с   эхом.
Подтягиваюсь, восстанавливаю равновесие,  приседаю  на прилавок.  Дальше  не
очень-то радостная  перспектива, но отступать уже поздно.  От частых снежных
лавин  и  камнепадов  гребень  здесь  сильно  расшатан. Ни  до  чего  нельзя
дотронуться, все предательски ненадежно. Сижу как на подпаленном динамите.
     Из-под правой  ноги срывается обломок, с  грохотом летит вниз.  Я теряю
опору, меня тянет глубина.  Сильнее прижимаюсь к откосу, но не удержаться, и
начинаю сползать вместе с камнями в пустоту. Уже ощущаю ее край...
     И тут,  в  момент смертельной опасности, какая-то сила,  не подчиненная
разуму,  кидает  меня  с  камней  влево, на гладкий,  почти  отвесный  откос
гранита.  Падаю, лечу вниз, но тут  же вскакиваю.  Меня  настигают  обломки,
тянут за  собой.  Ноги  чудом  доносят меня  до  противоположного  гребешка,
бросают с силой  океанского прибоя  на карниз: хватаюсь скрюченными пальцами
за угловатый камень, повисаю.
     До боли напрягаю мышцы, подтягиваюсь  на руках, с трудом раскачиваюсь и
перебрасываю тело на карниз.
     И тут же прихожу  в  себя. С ужасом  смотрю вниз, прислушиваюсь к  гулу
скатывающихся на дно цирка камней. Ради чего этот безрассудный риск! Сколько
раз я давал обет не ходить напрямик по незнакомым местам!
     Через  несколько минут снова карабкаюсь по гребню. Сверху спускается ко
мне Загря. Мы рады встрече, будто давно не виделись.
     Дальше  крутизна ломается.  Идти  легче. Я  осматриваю  осыпи, гребешки
скал,  уступы,  заглядываю  в расщелины, прислушиваюсь  -- никаких признаков
Елизара.
     На  вершине  нас  встречает  мошка.  Солнце  жжет  по-летнему. Становой
дремлет в полуденном мареве.
     У  людей моей профессии, кому пришлось  большую часть  жизни  проводить
среди  дикой природы  и подолгу  оставаться  наедине с  собою,  есть  тайный
советчик.  Бывает состояние, когда я ощущаю в самом себе присутствие второго
"я", как будто находящегося  в постоянных противоречиях с первым, способного
спорить,  отрицать и  утверждать.  Но  это  второе  "я", как бы  двойник, не
подчинено  мне.  Появляется  внезапно, чаще,  когда,  кажется,  уже  найдено
решение и  нет  повода для спора. Он начинает внушать новые мысли, сомнения,
доказывать противоположное. Эти внутренние силы в минуты больших затруднений
помогают найти правильное решение, разобраться в сложной обстановке.
     К сожалению, пока  этот советчик остается безучастным  свидетелем  моих
размышлений.
     Из-за последнего прилавка появляется  Павел. Дышит  как паровоз.  Чуб и
лицо мокрые.
     --  Спешил, еле выбрался. Ну и круто!..  Что в ущелье?  --  спросил он,
немного передохнув.
 -- Никаких следов... Все это нам с тобою померещилось.
 -- Да? -- Павел как-то сник. Еще одна надежда пропала.
-- А у тебя что нового?
--   Плоткин   запрашивает  согласие  высадить  нам   в  помощь  группу
парашютистов-солдат. Договоренность с воинской частью уже есть.
     Я обрадовался.
     -- Ты бы Плоткину подсказал -- Не ждать моего согласия, а перебрасывать
солдат. Завтра погода может измениться, и мы упустим такой случай.
     -- И верно, надо было! Не догадался.  -- Павел виновато опустил голову.
-- Вечером сообщим.
     -- Так вот, слушай: завтра мы разобьем северный склон Ямбуя на квадраты
и, как  только прибудут наблюдатели, начнем  тщательно их обследовать. Людей
хватит. А сегодня займемся загадкой котелка.
     Мы  подходим  к пирамиде.  Еще раз читаем  описание тропки,  ведущей  к
ручью. Задерживаемся у края площадки.
     Далеко впереди  парят два  старых беркута.  В их  полете -- спокойствие
владык, в размерах крыльев  -- могущество. Они кружатся над краем восточного
отрога. Что привлекает внимание  хищников? Может, беркуты ждут, когда с озер
поднимутся  пролетные гуси, или  наблюдают, как  колонок съедает  чибиса?  А
может  быть, под  ними  у  большой  добычи  пируют старшие собратья,  земные
хищники, не терпящие их присутствия, и беркуты выжидают, когда нажрутся те и
настанет их черед.
     Не  этих  ли  беркутов я  видел  позавчера?  Поднимаю голову  -- где же
птицы?.. Небо чистое, пустое. А ведь только что были! Куда они девались? Вот
уж непростительно, прозевал!
     Спускаемся с вершины, повторяем вчерашний  путь. Спала  жара, прохладой
повеяло с равнины.
     Останавливаемся у  срубленной лиственницы,  где  вчера  нашли  котелок.
Никаких новых открытий. Или наши глаза притупились, ничего не  замечают, или
следы стерты временем.
     Спускаемся по тропке до ручья, куда ходили геодезисты за водою.
     Дальше тропка  становится  менее  заметной.  И  вдруг  неожиданность...
отпечаток сапог на ягеле! Не очень старый. Но  точно угадать трудно, ведь на
лишайниках след держится годами.
     Кому принадлежит этот след, Петрику или Евтушенко?
     Спичкой  измеряю   длину   следа  --  тридцать  один   сантиметр,   это
соответствует сорок третьему или сорок четвертому размеру. Я не знаю, кто из
погибших носил такие большие сапоги.
     День  жаркий,  в густохвойном  настое,  в запахе  отогретых россыпей  и
влажных  распадков.  Мы иногда  на  минуту задерживаемся на краю  прогалины,
чтобы осмотреться. Павел  разводит руками,  что-то  шепчет про  себя.  Потом
вдруг кричит:
 - Елиза-а-р!..
Никто не отвечает.
Стороной,  молча, словно тайком,  летят на юг  птицы.  В просини  лесов
теряются дали. Во всем пайзаже скорбь по ушедшему лету, которое отжило  свой
век и теперь уходит в глухие туманы, в неуютную зимнюю стужу.
Тропка  ведет нас  вниз по  гребню и, не дойдя до  края  метров двести, сворачивает на запад.
Загря неожиданно  натянул поводок,  глотнул влажными  ноздрями  воздух,
остановился. Уши встали  торчмя,  вывернулись вправо.  Что-то  взбудоражило
кобеля.
 - Близко зверь! - шепнул Павел.
Слабое дыхание  ветерка доносило до Загри какие-то  еле уловимые запахи
или шорохи из стланика. С минуту мы стояли не шевелясь, наблюдая за собакой.
Обычно, если близко  зверь, Загря  мгновенно это чувствовал и  проявлял
нетерпение. Но сейчас он медлил. Не спеша,  осторожно, как балерина,  шагнул
вперед... Пошел  по тропке, обнюхивая  пни, разглядывая  какие-то  невидимые
нашему глазу следы на  земле. Остановился, стал  прислушиваться... И зашагал
дальше,  тихонько,  ни  разу  не натянув поводка. Склон  стал более пологим.
Беркутов  не видно.  Не зря  они эти  дни кружатся тут над гребнем.  Я хотел
свернуть,  но  собака заупрямилась,  повела нас немного вправо  от  тропы --
теперь  более  энергично,  готовая  броситься вперед.  Вижу, вздрогнула, уши
сошлись  острыми  концами... Кто-то  близко. Кобель остановился. Я не  слышу
ничего, кроме собственного  дыхания  да  бьющегося сердца.  Стоим секунду...
две... пять...
   
   
 

  Читать  дальше   ... 

---

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий  Федосеев. 001

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий Федосеев. 015

Писатель Григорий Анисимович Федосеев

---

Источник :  http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/yambuj.txt

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

Фотоистория в папках № 1

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

011 ПОХОДЫ

014 ВЕЛОТУРИЗМ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 54 | Добавил: iwanserencky | Теги: Григорий Федосеев, слово, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ, проза, путешествия, писатель Григорий Федосеев, литература, текст, Сибирь, ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Г. Федосеев | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: