Главная » 2017 » Октябрь » 31 » Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 26 - 30
16:59
Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 26 - 30

***

***  

26

 

   На  следующий  день  мы  перевезли  Стрикленда.   Понадобилось   немало
настойчивости и еще больше терпения, чтобы побудить его  к  этому,  но  он
действительно был очень болен и не имел сил сопротивляться мольбам  Стрева
и моей решительности. Мы одели его, причем он  все  время  слабым  голосом
чертыхался, свели с лестницы, усадили  в  кэб  и  доставили  в  мастерскую
Стрева. Стрикленд так изнемог от всех этих перипетий, что  без  возражений
позволил уложить себя в постель. Он прохворал месяца полтора. Бывали  дни,
когда нам казалось, что он не проживет и нескольких часов,  и  я  убежден,
что выкарабкался он только благодаря необычному упорству Стрева.
   Я  в  жизни  не  видывал  более  трудного  пациента.  Он  не   был   ни
требователен, ни капризен, напротив -  никогда  не  жаловался,  ничего  не
спрашивал и почти все время молчал; но его как будто злили наши заботливые
попечения. На вопрос, как он себя чувствует и не нужно ли ему чего-нибудь,
он отвечал насмешками или бранью. Я его просто возненавидел и, как  только
он оказался вне опасности, напрямик ему об этом заявил.
   - Убирайтесь к черту, - был его ответ. Вот и все.
   Дирк Стрев окончательно забросил работу  и  ходил  за  Стриклендом  как
преданная нянька. Он удивительно ловко оправлял ему постель и с хитростью,
какой я никогда бы не заподозрил в  нем,  заставлял  принимать  лекарства.
Никакие труды и хлопоты его не останавливали. Хотя средств у него  хватало
на безбедную жизнь вдвоем с женой, но никаких излишеств он себе,  конечно,
позволить не мог; теперь же он сумасбродно расточал деньги на всевозможные
деликатесы, которые  могли  бы  возбудить  капризный  аппетит  Стрикленда.
Никогда я не забуду, с какой терпеливой деликатностью  уговаривал  он  его
побольше есть. Грубости, которые тот  говорил  ему  в  ответ,  никогда  не
выводили Дирка из себя; угрюмой злобы он старался не  замечать;  если  его
задирали, только посмеивался.  Когда  Стрикленд  начал  поправляться,  его
хорошее настроение выражалось в  насмешках  над  Стревом,  и  тот  нарочно
дурачился,  чтобы  повеселить  его,  украдкой  бросая  на  меня  радостные
взгляды: вот, мол, дело пошло на поправку! Стрев был великолепен.
   Но еще больше меня удивляла Бланш. Она себя зарекомендовала  не  только
способной, но и преданной сиделкой. Трудно  было  поверить,  что  она  так
яростно противилась  желанию  мужа  водворить  больного  Стрикленда  в  их
мастерскую. Она пожелала ухаживать за больным наравне с  Дирком.  Устроила
постель так, чтобы менять простыни, не тревожа  Стрикленда.  Умывала  его.
Когда я подивился ее сноровке, она улыбнулась своей милой, тихой улыбкой и
сказала, что ей пришлось одно время работать в  больнице.  Ни  словом,  ни
жестом не выказала она своей отчаянной ненависти к  Стрикленду.  Она  мало
говорила с ним, но угадывала все его желания. В течение  двух  недель  его
даже ночью нельзя было оставлять одного, и она дежурила возле его  постели
по очереди с мужем. О чем она думала, часами сидя около него в темноте? На
Стрикленда было  страшно  смотреть:  он  лежал,  уставившись  воспаленными
глазами в пустоту; еще более худой,  чем  обычно,  с  всклокоченной  рыжей
бородой; от  болезни  его  неестественно  блестевшие  глаза  казались  еще
огромнее.
   - Говорит он когда-нибудь с вами по ночам? - спросил я однажды.
   - Никогда.
   - Вы по-прежнему его не терпите?
   - Больше, чем когда-либо.
   Она взглянула на меня своими ясными глазами. Лицо ее было безмятежно, и
как-то не верилось, что эта женщина способна на  бурный  взрыв  ненависти,
свидетелем которого я был.
   - А поблагодарил он вас хоть однажды за все, что вы для него сделали?
   - Нет, - улыбнулась она.
   - Страшный человек!
   - И отвратительный.
   Стрев, конечно, был в восторге и не знал, как благодарить  жену  за  ту
чистосердечную готовность, с которой она приняла на свои плечи это  бремя.
Его смущало лишь то, как относились друг к другу Стрикленд и Бланш.
   - Ты понимаешь, они часами не обмениваются ни единым словом.
   Как-то  раз  -  Стрикленду  было  уже  настолько   лучше,   что   через
денек-другой он собирался встать с постели, - мы все сидели в  мастерской.
Дирк что-то рассказывал мне, миссис Стрев шила; мне  показалось,  что  она
чинит рубашку Стрикленда. Стрикленд лежал на спине и ни слова не  говорил.
Случайно я подметил, что его глаза с насмешкой и  любопытством  устремлены
на Бланш Стрев. Почувствовав его взгляд, она, в свою очередь,  подняла  на
него глаза, и несколько секунд они в упор смотрели Друг на друга. Мне было
не совсем ясно, что выражал ее взор. В нем была странная растерянность  и,
бог весть почему, смятение. Но тут Стрикленд отвел глаза и  снова  праздно
уставился в потолок, она же все продолжала смотреть на него с непонятным и
загадочным выражением.
   Через несколько  дней  Стрикленд  начал  ходить  по  комнате.  От  него
остались только кожа да кости, одежда болталась на  нем  как  на  вешалке.
Взлохмаченная рыжая борода, отросшие волосы, необычно крупные черты  лица,
заострившиеся от болезни, придавали ему странный вид - странный настолько,
что он уже не был  отталкивающим.  В  самой  несуразности  этого  человека
проглядывало  какое-то  монументальное  величие.  Я  не  знаю,  как  точно
передать впечатление, которое он на  меня  производил.  Не  то  чтобы  его
насквозь  проникала  духовность,  хотя  телесная   оболочка   и   казалась
прозрачной, - слишком уже била в глаза чувственность,  написанная  на  его
лице;  быть  может,  то,  что  я  сейчас  скажу,  смешно,  но   это   была
одухотворенная чувственность. От Стрикленда веяло первобытностью, точно  и
в нем была заложена частица тех темных  сил,  которые  греки  воплощали  в
образах получеловека-полуживотного -  сатира,  фавна.  Мне  пришел  на  ум
Марсий, поплатившийся своей кожей  за  дерзостную  попытку  состязаться  в
пении  с  Аполлоном.  Стрикленд  вынашивал  в  своем  сердце   причудливые
гармонии, невиданные образы, и я предвидел, что его ждет конец в  муках  и
отчаянии. "Он одержим дьяволом, - снова думал я, - но этот дьявол  не  дух
зла, ибо он - первобытная сила, существовавшая прежде добра и зла".
   Стрикленд  был  еще  слишком  слаб,  чтобы  писать,  и  молча  сидел  в
мастерской, предаваясь бог весть каким грезам, или читал. Я видел  у  него
книги самые неожиданные: стихи Малларме - он читал их,  как  читают  дети,
беззвучно шевеля губами, и я недоумевал, какие чувства порождают в нем эти
изысканные  каденции  и  темные  строки;  в  другой  раз  я   застал   его
углубившимся в детективный роман Габорио.  Меня  забавляла  мысль,  что  в
выборе книг сказываются противоречивые свойства его необыкновенной натуры.
Интересно было и то, что, даже ослабев телом, он ни в чем себе не потакал.
Стрев любил комфорт, и в мастерской стояли два мягких  глубоких  кресла  и
большой диван. Стрикленд к  ним  даже  не  подходил,  и  не  из  показного
стоицизма - как-то  раз  я  застал  его  там  совсем  одного  сидящего  на
трехногом стуле, - а просто потому, что он не нуждался в удобстве и любому
креслу предпочитал кухонный табурет. Меня это  раздражало,  я  никогда  не
видел человека более равнодушного к окружающей обстановке.

 

27

 

   Прошло две или три  недели.  Однажды  утром,  когда  моя  работа  вдруг
застопорилась, я решил дать себе отдых  и  отправился  в  Лувр.  Бродя  по
залам, я  разглядывал  хорошо  знакомые  картины  и  тешил  свою  фантазию
чувствами, которые они во мне пробуждали. В одном  из  переходов  я  вдруг
увидел Стрева. Я улыбнулся, ибо его кругленькая особа  неизменно  вызывала
улыбку, но, подойдя ближе, заметил, что вид у  него,  против  обыкновения,
понурый. Чем-то очень удрученный, Стрев  тем  не  менее  был  смешон,  как
человек, неожиданно упавший в воду: только что  спасенный  от  смерти,  он
насквозь промок, еще не оправился от испуга,  но  понимает  свое  дурацкое
положение. Его круглые голубые глаза тревожно блестели за очками.
   - Стрев, - окликнул я его.
   Он вздрогнул, затем улыбнулся, но какой-то горестной улыбкой.
   - Что это вы, сэр, вдруг вздумали бездельничать? -  весело  осведомился
я.
   - Я давно не был в Лувре. И вот решил посмотреть,  нет  ли  чего-нибудь
нового.
   - Но ведь ты говорил, что должен на этой неделе закончить картину?
   - Стрикленд работает в моей мастерской.
   - Ну и что с того?
   - Я сам ему предложил. Он еще слишком слаб, чтобы  вернуться  домой.  Я
думал, мы будем работать вдвоем. В Латинском квартале многие так работают.
Мне казалось, что это очень славно получится. Я всегда думал:  как  хорошо
перемолвиться словом с товарищем, когда устанешь от работы.
   Он говорил  медленно,  с  запинками,  глядя  на  меня  своими  добрыми,
глуповатыми глазами. Они были полны слез.
   - Я тебя что-то не понимаю.
   - Стрикленд не может работать, когда в мастерской еще кто-то есть.
   - А тебе какое дело, черт возьми! Ведь это же твоя мастерская! -  Стрев
бросил на меня жалобный взгляд. Губы его дрожали.
   - В чем дело, объясни, - потребовал я.
   Он молчал, весь красный. Потом с несчастным видом уставился на какую-то
картину.
   - Он не позволил мне писать. Сказал, чтобы я убирался.
   - Да почему ты-то не сказал ему, чтобы он убирался ко всем чертям?
   - Он меня выгнал. Не драться же мне с ним. Швырнул мне вслед мою  шляпу
и заперся.
   Я готов был убить Стрикленда, но злился и на себя, так  как,  глядя  на
беднягу Стрева, едва удерживался от смеха.
   - А что на это сказала твоя жена?
   - Она ушла за покупками.
   - А ее-то он впустит?
   - Не знаю.
   Я оторопело уставился на Дирка. Он стоял, точно провинившийся  школьник
перед учителем.
   - Хочешь, я сейчас пойду и выгоню Стрикленда?
   Он слегка вздрогнул, и его лоснящееся красное лицо стало еще краснее.
   - Нет. Ты лучше не вмешивайся.
   Он кивнул мне и ушел. Я понял, что почему-то он не хочет обсуждать  эту
историю, но почему - мне было неясно.

 

28

 

   Неделю спустя все выяснилось. На скорую руку пообедав  в  ресторане,  я
вернулся домой и сел читать в своей маленькой гостиной. Часов около десяти
вечера в передней раздался надтреснутый звон колокольчика. Я открыл дверь.
Передо мной стоял Стрев.
   - Можно к тебе?
   На полутемной лестнице я толком не разглядел его, но в голосе его  было
что-то странное. Не знай я, что он трезвенник, я бы подумал, что он  пьян.
Я провел его в гостиную и усадил в кресло.
   - Слава богу, наконец-то я тебя застал! - воскликнул он.
   - А в чем дело? - спросил я, удивленный такой горячностью.
   Только сейчас я его разглядел.  Всегда  очень  тщательно  одетый,  Дирк
выглядел растерзанным и даже неопрятным. Я улыбнулся, решив, что он  выпил
лишнего, и уже хотел над ним подшутить!
   - Я не знал куда деваться, - выпалил он. - Я уже приходил сюда, но тебя
не было дома.
   - Я сегодня поздно обедал.
   Теперь я понял, что не хмель привел Дирка в такое состояние. Лицо  его,
обычно такое розовое, пошло багровыми пятнами. Руки тряслись.
   - Что с тобой? - спросил я.
   - От меня ушла жена.
   Он с трудом выговорил эти слова, задохнулся, и  слезы  потекли  по  его
круглым щекам. Я не знал, что сказать.  Первая  моя  мысль  была,  что  ее
терпение лопнуло, и, возмущенная  циническим  поведением  Стрикленда,  она
потребовала, чтобы Дирк выгнал его. Я знал, на какие вспышки она способна,
несмотря на свое внешнее спокойствие. И если Стрев  не  согласился  на  ее
требование, она могла выбежать из мастерской, клянясь  никогда  больше  не
возвращаться. Впрочем, бедняга  был  в  таком  отчаянии,  что  я  даже  не
улыбнулся.
   - Да не убивайся ты так,  дружище.  Она  вернется.  Нельзя  же  всерьез
принимать слова, которые женщина говорит в запальчивости.
   - Ты не понимаешь... Она влюбилась в Стрикленда.
   - Что-о?! - Я был ошеломлен, но едва смысл его слов дошел до меня,  как
я понял, что это вздор. - Какую чепуху ты несешь. Уж не приревновал ли  ты
ее к Стрикленду? - Я готов был рассмеяться. - Ты знаешь не хуже меня,  что
она его не выносит.
   - Ничего ты не понимаешь, - простонал он.
   - Ты истеричный осел, - нетерпеливо крикнул я.  -  Пойдем-ка,  я  напою
тебя виски с содовой, и у тебя легче станет на душе.
   Мне подумалось, что по той или иной причине - а ведь  один  бог  знает,
как изобретателен человек по части самоистязания, -  Дирк  забрал  себе  в
голову,  что  его  жене  нравится  Стрикленд,  и,  со  своей  удивительной
способностью высказываться не к месту, он оскорбил ее, а  она,  чтобы  ему
отплатить, притворилась, будто его подозрения основательны.
   - Вот что, - сказал я, - пойдем сейчас к тебе. Раз уж ты заварил  кашу,
так ты ее и расхлебывай. Твоя жена, по-моему, женщина незлопамятная.
   - Но как же я туда пойду? - устало отозвался Дирк. - Ведь они там. Я им
оставил мастерскую.
   - Значит, не жена ушла от тебя, а ты ушел от жены?
   - Ради бога, не говори так!
   Я все еще не принимал его слова всерьез, ни на минуту не веря тому, что
он сказал. Однако Дирк был вне себя от горя.
   - Ты ведь пришел поделиться со мной, так расскажи все по порядку.
   - Сегодня я почувствовал, что больше не выдержу. Я  сказал  Стрикленду,
что, по-моему, он уже вполне здоров и может возвратиться домой. Мастерская
нужна мне самому.
   - Кроме Стрикленда, на свете, верно, нет человека, которому нужно  было
бы это говорить, - заметил я. - Ну и что же он?
   - Он усмехнулся. Ты же знаешь его манеру  усмехаться  так,  что  другой
чувствует себя набитым дураком. И сказал, что уйдет немедленно.  Он  начал
собирать свои вещи - помнишь, я взял из его комнаты  все,  что  могло  ему
понадобиться. Потом спросил у Бланш бумаги и веревку.
   Стрев запнулся, он прерывисто дышал и, казалось, был близок к обмороку.
Признаться, я не это ожидал от него услышать.
   - Бланш, очень бледная, все ему принесла. Он не сказал ни  слова.  Стал
что-то насвистывать и увязал вещи. На нас не обращал никакого внимания.  А
глаза - насмешливые. Ты не можешь себе представить, как у меня было тяжело
на сердце. Мне казалось, сейчас случится что-то страшное, и я  жалел,  что
заговорил с ним. Он оглянулся, стал искать шляпу. Тут она сказала:  "Дирк,
я ухожу  со  Стриклендом.  Я  не  могу  больше  жить  с  тобой".  Я  хотел
заговорить, но слова не шли у  меня  с  языка.  Стрикленд  молчал.  Только
насвистывал, словно все это его не касалось.
   Стрев опять запнулся и вытер пот с лица. Я молчал. Теперь я  уже  верил
ему и был потрясен, но все равно ничего не понимал.
   Затем он рассказал мне - голос у него при  этом  срывался  и  по  щекам
текли  слезы,  -  как  он  бросился  к  жене,  хотел  обнять  ее,  но  она
отшатнулась, умоляя не прикасаться к  ней.  Он  заклинал  ее  не  уходить.
Говорил, как страстно ее любит, старался воскресить в ее памяти счастливые
дни и то обожание, которым он окружал ее, твердил, что не сердится на  нее
и ни в чем ее не упрекает.
   - Пожалуйста, Дирк, дай мне спокойно уйти, -  сказала  она  наконец.  -
Разве ты не понимаешь, что я люблю Стрикленда? Я пойду за ним куда угодно.
   - Но ведь ты никогда не будешь счастлива с ним. Останься ради своего же
блага. Ты не знаешь, что тебя ждет.
   - Это твоя вина. Ты настоял на том, чтобы привести его сюда.
   Тогда он бросился к Стрикленду.
   - Сжальтесь над ней, - умолял он. - Не допускайте ее до этого безумия.
   - Она вольна поступать как ей заблагорассудится, - отвечал Стрикленд. -
Я не принуждаю ее идти со мной.
   - Мой выбор сделан, - глухим голосом сказала Бланш.
   Оскорбительное  спокойствие  Стрикленда  отняло   у   Дирка   последнее
самообладание. В слепой ярости, уже не понимая, что делает, он бросился на
Стрикленда. Стрикленд, захваченный врасплох, покачнулся, но он  был  очень
силен, даже после болезни, и Дирк в мгновение ока - как это случилось,  он
не понял, - очутился на полу.
   - Смешной вы человечишка, - сказал Стрикленд.
   Стрев поднялся. Жена его все это  время  оставалась  спокойной,  и  его
унижение стало еще нестерпимее  оттого,  что  он  оказался  смешным  в  ее
глазах. Очки соскочили у него во время борьбы, и  он  беспомощно  озирался
вокруг. Она подняла их и молча подала ему. Внезапно  он  почувствовал  всю
глубину своего несчастья и, сознавая,  как  он  смешон  и  жалок,  все  же
заплакал в голос. Он закрыл лицо руками. Те двое молча смотрели на него  и
не двигались с места.
   - Любимая моя, - простонал он наконец,  -  как  ты  можешь  быть  такой
жестокой!
   - Я ничего не могу с собой поделать, Дирк, - отвечала она.
   - Я боготворил тебя, как никто никогда не боготворил женщину. Если я  в
чем-нибудь провинился перед тобой, почему ты не  сказала,  я  бы  загладил
свою вину. Я делал для тебя все, что мог.
   Она не отвечала, лицо у  нее  стало  каменное,  он  видел,  что  только
докучает ей. Она надела пальто, шляпу и двинулась к двери. Дирк понял: еще
мгновение - и она уйдет. Он ринулся к ней, схватил ее руки, упал перед нею
на колени; чувство собственного достоинства окончательно его оставило.
   - Не уходи, моя родная. Я не могу жить без тебя!  Я  покончу  с  собой!
Если я чем-нибудь тебя обидел, умоляю тебя, прости!  Дай  мне  возможность
заслужить прощение. Я сделаю все, все, чтобы ты была счастлива!
   - Встань, Дирк! Не строй из себя шута.
   Шатаясь, он поднялся, но все не имел сил отпустить ее.
   - Куда ты пойдешь! - торопливо заговорил  он.  -  Ты  не  представляешь
себе, как живет Стрикленд. Ты не можешь там жить. Это было бы ужасно.
   - Если мне это все равно, то чего же тебе волноваться?
   - Подожди минуту. Я должен сказать... Ты не можешь мне запретить...
   - Зачем? Я решилась. Что бы ты ни сказал, я не переменю своего решения.
   Он всхлипнул и, словно унимая боль, схватился рукою за сердце.
   - Я не  прошу  тебя  перерешать,  но  только  выслушай  меня.  Это  моя
последняя просьба. Не отказывай мне.
   Она остановилась и посмотрела на него своим задумчивым взглядом, теперь
таким отчужденным и холодным, отошла от двери и встала у шкафа.
   - Я тебя слушаю.
   Стрев сделал неимоверное усилие, чтобы взять себя в руки.
   - Будь же хоть немного благоразумной. Ты не  можешь  жить  воздухом.  У
Стрикленда гроша нет за душой.
   - Я знаю.
   - Ты будешь терпеть страшные лишения. Знаешь, почему он  так  долго  не
поправлялся? Он ведь голодал невесть сколько времени.
   - Я буду зарабатывать для него.
   - Чем?
   - Не знаю. Что-нибудь придумаю.
   Страшная мысль промелькнула в голове у бедняги, он вздрогнул.
   - Ты, наверно, с ума сошла. Что с тобою делается?
   Она пожала плечами.
   - Мне можно теперь идти?
   - Погоди еще секунду.
   Он обвел взглядом мастерскую. Он любил ее, потому что присутствие Бланш
делало все вокруг приветливым и уютным; на мгновение закрыл  глаза,  снова
открыл их и посмотрел на жену так, словно хотел навеки запечатлеть в  душе
ее облик. Потом взялся за шляпу.
   - Оставайся. Уйду я.
   - Ты?
   Она опешила и ничего не понимала.
   - Я не могу допустить, чтобы ты жила на этом грязном чердаке.  В  конце
концов этот дом так же твой, как и мой. Тебе здесь будет  лучше.  Хоть  от
самых страшных лишений ты будешь избавлена.
   Он открыл шкаф и достал небольшую пачку денег.
   - Я дам тебе половину того, что у меня есть.
   Он положил деньги на стол. Стрикленд и Бланш молчали.
   - Я попрошу тебя уложить мои вещи и передать их  консьержке.  Завтра  я
приду за ними. - Он сделал попытку  улыбнуться.  -  Прощай,  моя  дорогая.
Спасибо тебе за все счастье, которое ты дала мне.
   Он вышел и прикрыл за собою дверь. Мне вдруг  ясно  представилось,  как
после его ухода Стрикленд  бросил  на  стол  свою  шляпу,  сел  и  закурил
папиросу.

 

29

 

   Я довольно долго молчал, размышляя о  том,  что  рассказал  мне  Стрев.
Нелегко мне было снести такое малодушие, и он это заметил.
   - Ты не хуже меня знаешь, как живет Стрикленд,  -  сказал  он  дрожащим
голосом. - Я не мог допустить, чтобы и она жила в таких условиях... просто
не мог.
   - Это твое дело, - отвечал я.
   - Как бы ты поступил на моем месте?
   - Она знала, на что идет. Если бы ей и пришлось страдать  от  известных
неудобств, ее воля.
   - Да, но ты не любишь ее.
   - А ты все еще ее любишь?
   - О, больше прежнего! Стрикленд не из  тех  людей,  что  могут  сделать
женщину счастливой. Долго это не продлится. Пусть она знает, что я никогда
не покину ее.
   - Как понимать твои слова? Ты готов взять ее обратно?
   - Я бы ни на секунду не задумался. Да и я буду ей тогда  всего  нужнее.
Страшно подумать - она останется одна, униженная, сломленная, и  вдруг  ей
некуда будет деваться!
   Он даже не чувствовал себя оскорбленным. А я,  естественно,  возмущался
его малодушием. Вероятно, он догадался, о чем я думаю, так как сказал:
   - Я и не мог надеяться, что она будет любить меня так же, как я  ее.  Я
шут. Женщины таких не любят. Я всегда это знал. Не вправе я обвинять ее за
то, что она полюбила Стрикленда.
   - Ты начисто лишен самолюбия, это редчайшее свойство.
   - Я люблю ее куда больше,  чем  самого  себя.  Мне  кажется,  самолюбие
примешивается к любви, только когда ты больше  любишь  самого  себя.  Ведь
женатые мужчины сплошь и рядом увлекаются другими женщинами; а  потом  все
проходит,  они  возвращаются  в  семью,  и   люди   считают   это   вполне
естественным. Почему с женщинами должно быть по-другому?
   - Рассуждение довольно логичное,  -  рассмеялся  я,  -  но  большинство
мужчин иначе устроено, они не могут простить, и этим все сказано.
   Я  говорил  и  в  то  же  время  ломал  себе  голову  над  внезапностью
случившегося. Неужели Стрев ничего не подозревал? Мне вспомнилось странное
выражение, однажды промелькнувшее в глазах Бланш Стрев,  может  быть,  она
уже смутно понимала тогда, что роковое чувство зарождается в ее сердце.
   - Ну, а до сегодняшнего дня ты не замечал, что между ними что-то  есть?
- спросил я.
   Стрев не ответил. Он взял со стола карандаш  и  машинально  рисовал  на
промокательной бумаге какую-то женскую головку.
   - Скажи прямо, если тебе неприятны мои вопросы.
   - Нет, мне легче говорить... Ох, если бы ты знал, какие  страшные  муки
терзали меня. - Он отшвырнул карандаш. -  Да,  я  знал  об  этом  уже  две
недели. Знал раньше, чем узнала она.
   - Почему же, скажи на милость, ты не выставил Стрикленда за дверь?
   - Я не верил. Мне это казалось неправдоподобным.  Она  его  терпеть  не
могла. Более того -  невероятным.  Я  считал,  что  это  просто  ревность.
Понимаешь ли, я всегда был ревнив, но приучил себя  не  подавать  виду!  Я
ревновал ее ко всем нашим знакомым мужчинам, ревновал и к  тебе.  Я  знал,
что она не любит меня так, как я люблю ее. Иначе и быть не могло.  Но  она
позволяла мне любить себя, и  этого  мне  было  довольно  для  счастья.  Я
заставлял себя на долгие часы уходить из дому, чтобы  оставить  их  одних;
так я себя наказывал за недостойные подозрения, а когда я  возвращался,  я
видел, что им это неприятно... вернее, ей. Стрикленду было все равно, дома
я или нет. Бланш содрогалась, когда я  подходил  поцеловать  ее.  Когда  я
наконец убедился, я не знал, что делать. Устроить сцену? Да они бы  только
посмеялись надо мной. И вот мне подумалось: может быть, если держать  язык
за зубами и делать  вид,  что  ничего  не  замечаешь,  то  все  как-нибудь
образуется. А его я решил выжить спокойно, без всяких ссор. Ох, если бы ты
знал, как я мучился!
   Затем Дирк повторил свой  рассказ  о  том,  как  он  просил  Стрикленда
уехать. Он выбрал подходящую минуту и постарался высказать эту просьбу как
бы  между  прочим;  да  только  не  совладал  со  своим  голосом   и   сам
почувствовал, что в слова, которые должны были звучать легко и дружелюбно,
вкралась горечь ревности. Он никак не  ожидал,  что  Стрикленд  тотчас  же
начнет собираться, и, уж конечно, не думал, что Бланш решит уйти вместе  с
ним. Я видел, как он жалеет  теперь,  что  не  сдержался  и  заговорил  со
Стриклендом. Мучения ревности он предпочитал мучениям разлуки.
   - Я хотел убить его и только разыграл из себя шута.
   Он долго сидел молча, прежде чем произнести то, что я  ожидал  от  него
услышать.
   - Если бы я не поторопился, может, все и обошлось бы. Нельзя быть таким
нетерпеливым. О, бедная моя девочка, до чего я ее довел!
   Я только пожал плечами. Бланш Стрев была мне не симпатична, но  сказать
то, что я о ней думаю, значило бы причинить ему новую боль.
   Он дошел до той степени возбуждения, когда человек  говорит  и  уже  не
может остановиться. Без конца  возвращался  он  к  пресловутой  сцене.  То
вспоминал  что-то,  чего  еще  не  успел  мне  сообщить,  то  пускался   в
рассуждения о том,  что  ему  следовало  бы  ей  сказать,  и  затем  опять
принимался жаловаться на свою слепоту. Сожалел, что  поступил  так,  а  не
этак. Между тем давно уже спустилась ночь, и я устал не меньше его самого.
   - Что ж ты намерен делать дальше? - спросил я наконец.
   - Что делать? Буду дожидаться, покуда она не пришлет за мной.
   - Почему тебе не уехать, хотя бы ненадолго?
   - Нет, нет, я могу понадобиться ей и должен быть под рукой.
   Это был совсем потерянный человек.  Он  не  в  силах  был  собраться  с
мыслями. Когда я сказал, что пора ему лечь в постель, он возразил, что все
равно не уснет. Он хотел уйти  и  до  рассвета  бродить  по  улицам.  Его,
безусловно, нельзя было оставлять одного. Наконец  мне  удалось  уговорить
его переночевать у меня, и я уложил его в свою кровать. В гостиной у  меня
стоял диван, на котором я отлично  мог  выспаться.  Дирк  был  уже  вконец
измучен и не имел сил мне противиться. Чтобы заставить его  забыться  хоть
на несколько часов, я дал ему изрядную дозу  веронала.  И  лучшей  услуги,
пожалуй, нельзя было оказать бедняге.

 

30

 

   Мой диван оказался не слишком удобным ложем,  и  я  не  "столько  спал,
сколько думал о Стреве.  Поступок  Бланш  меня  не  очень-то  озадачил:  я
считал, что это не  что  иное,  как  зов  плоти.  Она,  вероятно,  никогда
по-настоящему не любила Дирка, и то, что я принял  за  любовь,  было  лишь
чисто  женским  откликом  на  заботу  и  ласку,  который  женщины  нередко
принимают за любовь. Это пассивное чувство,  оно  способно  обратиться  на
любой объект, как виноградная лоза способна обвить любое  дерево.  Людская
мудрость воздает должное этой способности, ибо как  иначе  объяснить,  что
девушку насильно выдают замуж за человека, который захотел ее, считая, что
любовь придет сама собой. Такого рода чувство  составляется  из  приятного
ощущения благополучия, гордости собственницы,  из  удовольствия  сознавать
себя желанной, из радости домоводства. И "духовным" женщины  называют  его
только из тщеславия. Это чувство беззащитно против страсти. Я  подозревал,
что к неистовой ненависти Бланш  Стрев  к  Стрикленду  с  первых  же  дней
примешивался некий элемент полового влечения.  Но  кто  я,  чтобы  тщиться
разгадать запутанные тайны пола? Возможно, что  страсть  Дирка  возбуждала
ее, не давая удовлетворения, и она возненавидела Стрикленда, почувствовав,
что он  может  дать  ей  то,  чего  она  алчет.  Наверное,  она  с  полной
искренностью восставала против желания мужа привезти его к ним;  Стрикленд
пугал ее, а почему, она и сама не знала, но предчувствовала несчастье.  Ее
ужас перед Стриклендом, так ее волновавшим,  вероятно,  был  ужасом  перед
самой собою. Внешность у Стрикленда была  странная  и  грубая,  его  глаза
смотрели равнодушно,  а  рот  свидетельствовал  о  чувственности.  Он  был
рослым, сильным мужчиной, вероятно необузданным в страсти, и не исключено,
что и она почуяла в нем темную стихию, натолкнувшую меня на мысль о  диких
доисторических существах, которые хоть и не утратили еще первобытной связи
с землей, но уже обладали и собственным разумом. Если  он  взволновал  ее,
она  неизбежно  должна  была   полюбить   его   или   возненавидеть.   Она
возненавидела.
   Да и ежедневное близкое общение с ним, когда он был болен, тоже, должно
быть, странно ее возбуждало. Она кормила его, поддерживая  его  голову,  а
потом заботливо вытирала его чувственные губы и огненную бороду. Она  мыла
его руки, поросшие жесткой  щетиной,  и,  вытирая  их,  чувствовала,  что,
несмотря на болезнь, они сильны и мускулисты. У него были длинные  пальцы,
чуткие, созидающие пальцы художника, и они пробуждали в ее мозгу тревожные
мысли. Он спал очень спокойно, не двигаясь, точно мертвый, и был похож  на
дикого зверя, отдыхающего после долгой охоты, а  она  сидела  подле  него,
гадая, какие видения посещают его во сне. Может быть, ему  снилась  нимфа,
мчащаяся по  лесам  Греции,  и  сатир,  неотступно  преследующий  ее?  Она
неслась,  быстроногая,  испуганная,   но   расстояние   между   ними   все
сокращалось, его горячее дыхание уже обжигало ей шею, и все-таки она молча
стремилась вперед, и сатир также молча преследовал ее, а когда он  наконец
ее настиг, кто знает, в ужасе или в упоении забилось ее сердце?
   Жестокий голод снедал Бланш  Стрев.  Может  быть,  она  еще  ненавидела
Стрикленда, но только он один мог утолить этот голод, и все, что  было  до
этих дней, больше не имело для нее значения. Она уже не была  женщиной  со
сложным характером, доброй и вспыльчивой, деликатной и бездумной. Она была
менадой. Она была вся - желание.
   Но, может быть, это лишь поэтические домыслы,  может  быть,  ей  просто
наскучил муж и она сошлась со Стриклендом  из  бессердечного  любопытства?
Даже не питая к нему горячей любви, уступила его желанию, потому что  была
праздной и  похотливой,  а  потом  уже  запуталась  в  сетях  собственного
коварства? Откуда мне знать, какие мысли и  чувства  таились  за  холодным
взглядом этих серых глаз, под чистым безмятежным лбом?
   Человек - существо столь переменчивое, что о нем ничего наверное  знать
нельзя,  и  все  же  поступку  Бланш   Стрев   нетрудно   было   подыскать
правдоподобное объяснение. Что же касается Стрикленда, то тут,  сколько  я
ни ломал себе голову, я все равно ничего не понимал. То,  что  он  сделал,
прямо противоречило моему представлению о нем. Мне не  казалось  странным,
что он так жестоко обманул  доверие  друга  и,  не  задумываясь,  причинил
страшное горе человеку, только бы удовлетворить свою прихоть. Такова  была
его натура. О благодарности он не имел ни малейшего понятия.  Он  не  знал
сострадания. Чувства, обычные для каждого из нас, ему были не свойственны,
и винить его за это было так же  нелепо,  как  винить  тигра  за  свирепую
жестокость. Но самая прихоть - вот что было непостижимо.
   Я не мог поверить, что Стрикленд влюбился в Бланш Стрев.  И  не  верил,
что он вообще способен любить. Любовь - это забота и нежность, а Стрикленд
не знал нежности ни к себе, ни к другим; в любви есть милосердие,  желание
защитить любимое существо, стремление сделать добро,  обрадовать,  -  если
это  и  не  самоотречение,  то,  во  всяком  случае,  удивительно   хорошо
замаскированный эгоизм, - но есть  в  ней  и  некоторая  робость.  Нет,  в
Стрикленде ничего этого не было.  Любовь  -  всепоглощающее  чувство.  Она
отрешает человека от самого себя, и даже завзятый ясновидец хоть и  знает,
что так оно будет, но реально не в состоянии  себе  представить,  что  его
любовь пройдет. Любовь облекает  в  плоть  и  кровь  иллюзию,  и  человек,
отдавая себе отчет в  том,  что  это  иллюзия,  все  же  любит  ее  больше
действительности. Она делает его больше, чем он есть,  и  в  то  же  время
меньше. Он перестает быть самим собою. Он  уже  не  личность,  а  предмет,
орудие для достижения цели, чуждой его  "я".  Любви  всегда  присуща  доля
сентиментальности, но Стрикленд меньше, чем кто-либо, был подвержен  этому
недугу. Я не верил, что Стрикленд может подчиниться чьей-то воле, никакого
ига он бы не потерпел. Я знал, что он вырвет из  сердца,  может  быть,  со
страшной мукой, которая обессилит и обескровит его, все, что станет  между
ним и тем непонятным влечением, которое не давало ему покоя  ни  днем,  ни
ночью. Если мне удалось воссоздать образ Стрикленда во всей его сложности,
то я возьму на себя смелость сказать еще и это: Стрикленд,  казалось  мне,
слишком велик для любви и в то же время ее не стоит.
   Впрочем, представление о страсти у каждого складывается на  основе  его
собственных симпатий и антипатий и, следовательно, у  всех  разное.  Такой
человек, как Стрикленд, должен был любить на свой лад. И потому копаться в
его чувствах бессмысленно.

       Читать    дальше   ...    
***                

  Сомерсет Моэм. Луна и грош. Глава 1

Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 2 - 5 

Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 6 - 10 
Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 11 - 15

   Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 16 - 20                                                                                       Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 21 - 25                                                                                            Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 26 - 30                                                                                       Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 31 - 35                                                                                         Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 36 - 40                                                                                          Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 41 - 45                                                                                         Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 46 - 49                                                                                      Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 50 - 54                                                                                    Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 55 - 58  

                                                 http://lib.ru/INPROZ/MOEM/moon.txt

***     

***

Любовь - всепоглощающее чувство. Она
отрешает человека от самого себя, и даже завзятый ясновидец хоть и знает,
что так оно будет, но реально не в состоянии себе представить, что его
любовь пройдет. Любовь облекает в плоть и кровь иллюзию, и человек,
отдавая себе отчет в том, что это иллюзия, все же любит ее больше
действительности. Она делает его больше, чем он есть, и в то же время
меньше. Он перестает быть самим собою. Он уже не личность, а предмет,
орудие для достижения цели, чуждой его "я". .jpg

***   

***

***

***

Просмотров: 189 | Добавил: iwanserencky | Теги: Луна и медяки, текст, литература, Одинок ли в этом мире каждый из нас, проза, чтение, Луна и грош, Сомерсет Моэм | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: