Главная » 2017 » Октябрь » 31 » Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 16 - 20
10:37
Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 16 - 20

***

***  

16

 

   Дальнейшие  события  показали,  что  миссис  Стрикленд  -   женщина   с
характером. Она скрывала свои мучения, так как сумела  понять,  что  людям
докучают вечные рассказы о несчастьях, и вида страданий они тоже стараются
избегать. Где бы она ни появлялась -  а  друзья  из  сочувствия  наперебой
приглашали ее, - она неизменно сохраняла полное достоинство. Одевалась она
элегантно, но просто; была весела, но  держалась  скромно  и  предпочитала
слушать о чужих горестях, чем распространяться о своих. О муже она  всегда
говорила с жалостью. Ее отношение к нему на первых  порах  меня  удивляло.
Однажды она сказала мне:
   - Вы, безусловно, заблуждаетесь, я слышала из  достоверных  источников,
что Чарлз уехал из Англии не один.
   - В таком случае он положительно гений по части заметания следов.
   Она отвела глаза и слегка покраснела:
   - Во всяком случае, я хотела вас попросить, если кто-нибудь скажет, что
он скрылся с женщиной, пожалуйста, не опровергайте этого.
   - Хорошо, не стану.
   Она небрежно перевела разговор на другое. Вскоре  я  узнал,  что  среди
друзей миссис Стрикленд распространился своеобразный вариант этой истории.
Стрикленд будто бы влюбился во французскую танцовщицу,  впервые  увиденную
им на сцене театра Эмпайр, и последовал за  нею  в  Париж.  Откуда  возник
подобный слух, я так и не доискался, но он  вызывал  сочувствие  к  миссис
Стрикленд и укреплял ее положение в обществе. А это было небесполезно  для
профессии, которую она намеревалась приобрести. Полковник Мак-Эндрю отнюдь
не преувеличивал,  говоря,  что  она  осталась  без  гроша  за  душой,  ей
необходимо было начать зарабатывать себе  на  жизнь,  и  чем  скорее,  тем
лучше. Она решила извлечь пользу из своих обширных знакомств с  писателями
и  взялась  за  изучение  стенографии  и  машинописи.  Ее   образованность
заставляла предположить, что она  будет  превосходной  машинисткой,  а  ее
семейная  драма  сделала   эти   попытки   стать   самостоятельной   очень
симпатичными. Друзья обещали снабжать ее  работой  и  рекомендовать  своим
знакомым.
   Мак-Эндрю, люди бездетные и с достатком,  взяли  на  себя  попечение  о
детях, так что миссис Стрикленд приходилось  содержать  только  себя.  Она
выехала из своей квартиры и продала мебель. Обосновавшись в  Вестминстере,
в двух небольших комнатах, миссис Стрикленд начала жизнь заново. Она  была
так усердна, что не оставалось никаких сомнений в успехе ее предприятия.

 

17

 

   Лет пять спустя после вышеописанных событий я  решил  пожить  некоторое
время в Париже. Лондон мне приелся. Каждый день делать  одно  и  то  же  -
утомительнейшее занятие. Мои друзья размеренно шли  по  своему  жизненному
пути; они уже ничем не могли удивить меня; при встрече я заранее знал, что
и как они скажут, даже на  их  любовных  делах  лежала  печать  докучливой
обыденности. Мы уподобились трамвайным  вагонам,  бегущим  по  рельсам  от
одной конечной станции до другой; можно было уже  почти  точно  высчитать,
сколько пассажиров эти вагоны перевезут. Жизнь текла слишком безмятежно. И
меня обуяла паника. Я  отказался  от  квартиры,  распродал  свои  скромные
пожитки и решил все начать сызнова.
   Перед отъездом я зашел к миссис  Стрикленд.  Я  не  видел  ее  довольно
долгое время и отметил, что она переменилась: она не  только  постарела  и
похудела, не только новые морщинки избороздили ее  лицо,  мне  показалось,
что и характер у нее изменился. Она преуспела в своем начинании  и  теперь
держала контору на Чансери-Лейн; сама миссис Стрикленд почти  не  печатала
на машинке, а только проверяла работу  четырех  служащих  у  нее  девушек.
Стремясь  придать  своей  продукции  известное  изящество,   она   обильно
пользовалась синими и красными чернилами; копии она обертывала  в  плотную
муаровую бумагу нежнейших оттенков и действительно  заслужила  известность
изяществом и  аккуратностью  работы.  Она  усиленно  зарабатывала  деньги.
Однако не могла отрешиться от  представления,  что  зарабатывать  себе  на
жизнь не вполне пристойное занятие,  и  потому  нет-нет  да  и  напоминала
собеседнику, что по рождению она леди. В разговоре миссис Стрикленд так  и
сыпала именами своих знакомых, преимущественно громкими  и  доказывавшими,
что она оставалась на той же ступени  социальной  лестницы.  Она  немножко
конфузилась своей отваги и деловой предприимчивости, но  была  в  восторге
оттого, что завтра ей предстояло обедать в обществе  известного  адвоката,
живущего в Южном Кенсингтоне. С  удовольствием  рассказывая,  что  сын  ее
учится в Кембридже, она не забывала, правда слегка иронически, упоминать о
бесконечных приглашениях на  танцы,  которые  получала  ее  дочь,  недавно
начавшая выезжать. Я совершил бестактность, спросив:
   - Она тоже вступит в ваше дело?
   - О нет! Я этого не допущу, - отвечала миссис Стрикленд.  -  Она  очень
мила и, я уверена, сделает хорошую партию.
   - Это будет для вас большой поддержкой.
   - Многие считают, что ей следует идти на сцену, но я, конечно,  на  это
не соглашусь. Я знакома со всеми нашими лучшими драматургами  и  могла  бы
хоть завтра достать для нее прекрасную роль,  но  я  не  хочу,  чтобы  она
вращалась в смешанном обществе.
   Такая высокомерная разборчивость несколько смутила меня.
   - Слышали вы что-нибудь о вашем муже?
   - Нет. Ничего. Он, по-видимому, умер.
   - А если я вдруг встречусь с ним в Париже? Сообщить вам о нем?
   Она на минуту задумалась.
   - Если он очень нуждается, я могу немножко помочь  ему.  Я  вам  пришлю
небольшую сумму денег, и вы будете постепенно ему их выплачивать.
   - Вы очень великодушны, - сказал я.
   Но я знал, что не добросердечие подвигнуло ее  на  это.  Неправда,  что
страдания  облагораживают  характер,  иногда  это  удается   счастью,   но
страдания в большинстве случаев делают человека мелочным и мстительным.

 

18

 

   Вышло так, что я встретился со Стриклендом, не пробыв в Париже  и  двух
недель.
   Я быстро нашел себе небольшую квартирку на пятом этаже на Рю де  Дам  и
за две сотни франков купил  подержанную  мебель.  Консьержка  должна  была
варить мне по утрам кофе и убирать комнаты.  Обосновавшись,  я  тотчас  же
отправился к своему приятелю Дирку Стреву.
   Дирк Стрев был из тех людей, о которых в зависимости от характера  одни
говорят пренебрежительно усмехаясь, другие - недоуменно  пожимая  плечами.
Природа  создала  его  шутом.  Он  был  художник,  но  очень  плохой;   мы
познакомились в Риме, и я хорошо помнил его картины. Казалось, он  влюблен
в банальность. С душою, трепещущей любовью к искусству, он  писал  римлян,
расположившихся отдохнуть на лестнице площади Испании, причем  их  слишком
очевидная  живописность  нимало  его  не  обескураживала;   в   результате
мастерская Стрева была сплошь увешана холстами, с которых на нас  смотрели
усатые, большеглазые  крестьяне  в  остро  конечных  шляпах,  мальчишки  в
красочных лохмотьях и  женщины  в  пышных  юбках.  Они  либо  отдыхали  на
паперти, либо прохлаждались среди кипарисов под безоблачным небом;  иногда
предавались любовным утехам возле фонтана  времен  Возрождения,  а  не  то
брели по полям Кампаньи подле запряженной волами  повозки.  Все  они  были
тщательно выписаны и не менее тщательно раскрашены. Фотография не могла бы
быть точнее. Один из художников на вилле Медичи окрестил Дирка: Le  maitre
de la boite a  chocolats  [специалист  по  разрисовке  шоколадных  коробок
(франц.)]. Глядя на его картины, можно было подумать,  что  Моне,  Манэ  и
прочих импрессионистов вообще не существовало.
   - Конечно, я не  великий  художник,  -  говаривал  Дирк.  -  Отнюдь  не
Микеланджело, но что-то во мне все-таки есть. Мои картины  продаются.  Они
вносят романтику в дома самых разных людей. Ты  знаешь,  ведь  мои  работы
покупают не только в Голландии, но в Норвегии, в  Швеции  и  в  Дании.  Их
очень любят торговцы и богатые коммерсанты. Ты не можешь себе представить,
какие зимы стоят в этих краях долгие, темные, холодные.  Тамошним  жителям
нравится думать, что Италия похожа на мои картины. Именно такой  они  себе
ее представляют. Такой представлялась она  и  мне  до  того,  как  я  сюда
приехал.
   На самом деле это представление навек засело в нем и так его  ослепило,
что он уже не умел видеть правду; и вопреки  жестоким  фактам,  перед  его
духовным взором вечно стояла Италия романтических разбойников и живописных
руин. Он продолжал писать идеал - убогий, пошлый, затасканный, но  все  же
идеал; и это сообщало ему своеобразное обаяние.
   Для меня лично Дирк Стрев был не  только  объектом  насмешек.  Собратья
художники  ничуть  не  скрывали  своего  презрения  к  его  мазне,  но  он
зарабатывал  немало  денег,  и  они,  не  задумываясь,  распоряжались  его
кошельком. Дирк был щедр, и все кому  не  лень,  смеясь  над  его  наивным
доверием к их россказням, без зазрения совести брали  у  него  взаймы.  Он
отличался редкой сердобольностью, но в его отзывчивой доброте было  что-то
нелепое, и потому его одолжения принимались  без  благодарности.  Брать  у
него деньги было все равно что грабить ребенка, а  его  еще  презирали  за
дурость. Мне кажется, что карманник, гордый ловкостью  своих  рук,  должен
досадовать на беспечную женщину,  забывшую  в  кэбе  чемоданчик  со  всеми
своими драгоценностями. Природа напялила на  Стрева  дурацкий  колпак,  но
чувствительности его  не  лишила.  Он  корчился  под  градом  всевозможных
издевок, но, казалось, добровольно  вновь  и  вновь  подставлял  себя  под
удары. Он страдал от непрерывных  насмешек,  но  был  слишком  добродушен,
чтобы озлобиться: змея жалила Дирка, а опыт ничему его не научал, и,  едва
излечившись от боли, он снова пригревал змею на  своей  груди.  Жизнь  его
была трагедией, но написанной языком вульгарного фарса. Я не потешался над
ним, и он, радуясь сострадательному слушателю, поверял мне свои бессчетные
горести. И самое  печальное  было  то,  что  чем  трагичнее  они  были  по
существу, тем больше вам хотелось смеяться.
   Из рук вон плохой художник, он необычайно тонко чувствовал искусство, и
ходить  с  ним  по  картинным  галереям   было   подлинным   наслаждением.
Способность к  неподдельному  восторгу  сочеталась  в  нем  с  критической
остротой. Дирк был католик. Он умел не только ценить старых мастеров, но и
с живой симпатией относиться к современным художникам. Он быстро  открывал
новые таланты и великодушно судил о них. Думается, я никогда  не  встречал
человека со столь верным глазом. К тому же он  был  образован  лучше,  чем
большинство художников, и не был, подобно им,  полным  невеждою  в  других
искусствах;  его  музыкальный  и  литературный  вкус  сообщал  глубину   и
разнообразие его суждениям о живописи. Для молодого человека, каким я  был
тогда, советы и объяснения Дирка Стрева поистине значили очень много.
   Уехав из Рима, я стал переписываться с ним и приблизительно раз  в  два
месяца получал от него длинные письма на  своеобразном  английском  языке,
который  заставлял  меня  как  бы   снова   видеть   и   слышать   его   -
захлебывающегося, восторженного, оживленно жестикулирующего. Незадолго  до
моего приезда в Париж он женился на  англичанке  и  теперь  обосновался  в
студии на Монмартре. Мы не виделись с ним четыре года, и я не был знаком с
его женой.

 

19

 

   Я не известил Стрева о своем приезде, и когда он открыл  дверь  на  мой
звонок, то в первое мгновение не узнал меня. Затем издал ликующий вопль  и
потащил в мастерскую. Право же, приятно, когда тебя так пылко встречают!
   Жена его что-то шила, сидя у печки, и  поднялась  мне  навстречу.  Дирк
представил меня.
   - Ты помнишь, - обратился он к ней, - я много рассказывал тебе о нем? -
И ко мне: - Почему ты не написал,  что  приезжаешь?  Давно  ли  ты  здесь?
Надолго ли? Ах, если бы ты пришел часом раньше, мы бы вместе пообедали.
   Он засыпал меня вопросами, усадил в кресло,  похлопывал,  точно  я  был
подушкой, настойчиво потчевал вином, печеньем, сигарами. Он никак  не  мог
оставить меня в покое,  без  конца  сокрушался,  что  в  доме  нет  виски,
бросился варить для меня кофе, не знал, как бы еще  меня  приветить,  весь
светился радостью, хохотал и от избытка чувств отчаянно потел.
   - Ты ничуть не переменился, - сказал я, с улыбкой глядя на него.
   У Дирка была все та же  нелепейшая  внешность.  Маленький,  толстый,  с
короткими ножками и, несмотря на свою  молодость  -  ему  было  не  больше
тридцати лет, - уже изрядно плешивый. Лицо у него было совершенно круглое,
отличавшееся яркими красками - белая кожа, румяные щеки  и  очень  красные
губы. Он постоянно носил большущие очки в золотой  оправе,  глаза  у  него
были голубые и тоже круглые, а брови  до  того  светлые,  что  он  казался
безбровым. Он напоминал жизнерадостных толстых  торговцев,  которых  любил
писать Рубенс.
   Когда я сказал, что собираюсь прожить некоторое время в  Париже  и  уже
снял квартиру, он осыпал меня упреками за то, что я  заранее  не  дал  ему
знать об этом. Он сам подыскал бы мне жилье,  ссудил  бы  меня  мебелью  -
неужто я и вправду  уже  потратился  на  покупку?  -  и  помог  бы  мне  с
переездом. Он вполне серьезно считал недружественным поступком то,  что  я
не воспользовался его услугами. Между тем миссис  Стрев  молча  продолжала
штопать чулки и  со  спокойной  улыбкой  прислушивалась  к  тому,  что  он
говорил.
   - Как видишь, я женат, - внезапно объявил Дирк, - что ты скажешь о моей
жене?
   Он смотрел на нее бесконечно нежным взглядом и поправлял очки, так  как
от пота они то и дело соскальзывали на самый кончик носа.
   - Ну скажи на милость, что я могу тебе ответить? - рассмеялся я.
   - Полно тебе, Дирк, - улыбаясь, вставила миссис Стрев.
   - Разве она не чудо? Говорю тебе, Друг мой, не теряй  времени,  женись,
женись как можно скорее. Я счастливейший из  смертных.  Посмотри  на  нее.
Разве это не готовая картина? Шарден, а? Я видел всех мировых красавиц, но
никогда не видел женщины красивее мадам Стрев.
   - Если ты не угомонишься, Дирк, я уйду.
   - Mon petit choux [крошка ты моя (франц.)], - отвечал он.
   Она слегка покраснела, смущенная страстью, слышавшейся в его голосе. Из
его писем я уже знал, что он без памяти влюблен в жену,  а  теперь  и  сам
убедился, что он с нее глаз не сводит. Любила ли она его, об этом я судить
затруднялся. Бедняга Панталоне вряд ли мог внушить  пламенную  любовь,  но
глаза ее улыбались ласково, и под ее сдержанностью,  возможно,  скрывалось
глубокое чувство. Я  не  заметил  в  миссис  Стрев  пленительной  красоты,
которую видел его взор, опьяненный любовью, но была в ней  какая-то  тихая
прелесть. Отлично сшитое,  хотя  и  скромное,  серое  платье  не  скрывало
удивительной стройности ее высокой фигуры.  Впрочем,  эта  фигура,  должно
быть, была привлекательнее для скульптора, чем для портного.  Свои  пышные
каштановые волосы миссис Стрев зачесывала с изящной простотой; лицо у  нее
было бледное, с правильными, хотя и не очень значительными чертами.  В  ее
серых  глазах  светилось  спокойствие.  Я  не  назвал  бы  ее  не   только
красавицей, но  даже  хорошенькой,  и  все-таки  Стрев  не  без  основания
упомянул о Шардене, - она странным образом напоминала ту милую хозяюшку  в
чепце и фартуке, которую обессмертил  великий  художник.  Не  было  ничего
легче, как представить себе ее  хлопочущей  среди  горшков  и  кастрюль  с
обстоятельностью, которая сообщает  нравственную  значимость  домоводству,
более того, возводит его в ритуал. Впечатления занятной или умной  женщины
она не производила, но что-то в ее спокойной  серьезности  возбуждало  мой
интерес.  В  ее  сдержанности  мне  мерещилась  какая-то   таинственность.
Странно, что она вышла замуж за Дирка Стрева. И хотя она была англичанкой,
я никак не мог себе представить, из какого  она  круга,  какое  воспитание
получила и как жила до замужества. Она почти все время молчала,  но  голос
ее, когда ей случалось вставить несколько слов в разговор, звучал приятно,
и манеры у нее были естественные.
   Я спросил Стрева, работает ли он.
   - Работаю? Да я пишу лучше, чем когда-либо!
   Он повел рукой в сторону неоконченной картины на мольберте.
   Я невольно вздрогнул.
   Дирк писал  кучку  итальянских  крестьян  в  одежде  жителей  Кампаньи,
расположившихся отдохнуть на церковной паперти.
   - Ты это сейчас пишешь? - спросил я.
   - Да. И модели у меня здесь не хуже, чем в Риме.
   - Не правда ли, как красиво? - сказала миссис Стрев.
   - Моя бедная жена воображает, что я великий художник.
   За конфузливым смешком он, довольно  неудачно,  попытался  скрыть  свое
удовольствие. Глаза его остановились на мольберте. Странное дело, как  его
критическое  чутье,  такое  безусловное  и  точное  в   отношении   других
художников,  удовлетворялось  собственной  работой,  невероятно  пошлой  и
вульгарной.
   - Покажи и другие свои картины, - сказала миссис Стрев.
   - Хочешь посмотреть?
   Дирк Стрев, столько выстрадавший от насмешек своих собратьев,  в  жажде
похвал и в наивном самодовольстве тут же согласился показать свои  работы.
Он поставил передо мной  картину,  на  которой  два  курчавых  итальянских
мальчика играли в бабки.
   - Правда, это прелесть что такое? - спросила миссис Стрев.
   Он показал мне еще множество картин, и я убедился, что  в  Париже  Дирк
писал те же самые избитые, псевдоживописные сюжеты, что и в Риме. Все  это
было фальшиво, неискренне, дрянно, а  между  тем  свет  не  знал  человека
честнее,  искреннее,  чище  Дирка  Стрева.   Как   разобраться   в   таком
противоречии?
   Не знаю, почему мне вдруг взбрело на ум спросить:
   - Скажи,  пожалуйста,  не  встречался  ли  тебе  случайно  некий  Чарлз
Стрикленд, художник?
   - Неужели ты его знаешь? - вскричал Дирк.
   - Это негодяй, - сказала миссис Стрев.
   Стрев рассмеялся.
   - Ma pauvre  cherie!  [бедняжка  ты  моя  (франц.)]  -  Он  подбежал  и
расцеловал ей обе руки. - Она его не выносит.  Как  это  странно,  что  ты
знаешь Стрикленда!
   - Я не выношу дурных манер, - сказала его жена.
   Дирк, все еще смеясь, обернулся ко мне.
   - Я тебе сейчас объясню, в чем дело. Как-то я позвал его посмотреть мои
работы. Он пришел, и я вытащил на свет божий все, что у меня было. - Стрев
запнулся и с минуту молчал. Не знаю, зачем он начал этот рассказ,  который
ему было тошно довести до конца. - Он посмотрел на мои работы и ничего  не
сказал. Я думал, он приберегает свое суждение под конец. Потом я  все-таки
заметил: "Ну вот и все, больше у меня ничего нет!"  А  он  и  говорит:  "Я
пришел попросить у вас взаймы двадцать франков".
   - И Дирк дал! - с негодованием воскликнула миссис Стрев.
   - Признаться, я опешил. Да и не люблю я отказывать. Он сунул  деньги  в
карман, кивнул мне, сказал "благодарю" и ушел.
   Когда Дирк Стрев рассказывал эту историю,  на  его  круглом  глуповатом
лице было написано такое бесконечное удивление, что трудно было удержаться
от смеха.
   - Скажи он, что мои картины плохи, я бы не обиделся, но  он  ничего  не
сказал - ни слова!
   - А ты еще рассказываешь об этом, - заметила миссис Стрев.
   Самое печальное, что  мне  больше  хотелось  смеяться  над  растерянной
физиономией Дирка, чем негодовать на то, как Стрикленд обошелся с ним.
   - Я надеюсь, что больше никогда его не увижу, - сказала миссис Стрев.
   Стрев рассмеялся и пожал плечами. Обычное благодушие  уже  вернулось  к
нему.
   - Так или иначе, а он большой художник, очень, очень большой.
   - Стрикленд? - воскликнул я - Тогда это, наверно, не тот.
   - Высокий малый с рыжей бородой. Чарлз Стрикленд. Англичанин.
   - У него не было бороды, когда я встречался с ним, но если он  отрастил
бороду, то, надо думать, рыжую. Мой Стрикленд начал  заниматься  живописью
всего пять лет назад.
   - Это он. Он великий художник.
   - Не может быть!
   - Разве я когда-нибудь ошибался? - спросил  Дирк.  -  Говорю  тебе,  он
гений. Я в этом не сомневаюсь. Если через сто лет  кто-нибудь  вспомнит  о
нас с тобой, то только потому, что мы знали Чарлза Стрикленда.
   Я был поражен и взволнован до  предела.  Мне  внезапно  вспомнился  мой
последний разговор со Стриклендом.
   - Где можно посмотреть его работы? Он имеет успех? Где он живет?
   - Нет, успеха он не имеет.  Думаю,  что  он  не  продал  еще  ни  одной
картины. О них кому ни скажи - все смеются. Но я-то знаю, что  он  великий
художник. Ведь и над Манэ в свое время смеялись. Коро в жизни не продал ни
одной из своих работ. Я не знаю адреса Стрикленда, но могу  устроить  тебе
встречу с ним. Каждый вечер в семь часов он бывает в кафе на улице  Клиши.
Мы можем завтра сходить туда.
   - Я не уверен, что он захочет меня видеть. Я напомню ему то, о  чем  он
старается забыть. Но все равно я пойду. А можно посмотреть его работы?
   - У него - нет. Он тебе ничего не покажет. Но я знаю одного торговца, у
которого есть две или три картины Стрикленда. Только ты не ходи без  меня;
ты ничего не поймешь. Я их сам тебе покажу.
   - Дирк, ты меня выводишь из терпения! - воскликнула миссис Стрев. - Как
ты можешь превозносить его картины после того, что было? - Она  обернулась
ко мне: - Вы знаете, когда какие-то приезжие из  Голландии  пришли  к  нам
покупать картины,  то  Дирк  стал  их  уговаривать  лучше  купить  картины
Стрикленда! И настоял, чтобы их принесли сюда.
   - А что вы думаете об этих полотнах? - с улыбкой спросил я.
   - Они ужасны.
   - Ах, радость моя, ты ничего не понимаешь.
   - А почему же твои голландцы так на тебя разозлились? Они  решили,  что
ты вздумал подшутить над ними.
   Дирк Стрев снял очки и  тщательно  протер  их.  От  волнения  его  лицо
сделалось еще краснее.
   - Неужели, по-твоему, красота, самое  драгоценное,  что  есть  в  мире,
валяется, как камень на берегу,  который  может  поднять  любой  прохожий?
Красота - это  то  удивительное  и  недоступное,  что  художник  в  тяжких
душевных муках творит из хаоса мироздания. И когда  она  уже  создана,  не
всякому дано ее узнать. Чтобы постичь красоту,  надо  вжиться  в  дерзание
художника. Красота - мелодия, которую он поет нам, и для  того  чтобы  она
отозвалась в нашем сердце, нужны знание, восприимчивость и фантазия.
   - Почему я всегда считала твои картины прекрасными, Дирк? Они восхитили
меня, едва только я увидела их.
   У Дирка чуть-чуть задрожали губы.
   - Ложись спать, родная моя, а я немножко провожу нашего друга и  сейчас
же вернусь домой.

 

20

 

   Дирк Стрев пообещал зайти за мной  на  следующий  день  вечером,  чтобы
отправиться в кафе, где бывал Стрикленд. К  вящему  моему  удивлению,  это
оказалось то самое кафе, в котором мы пили абсент со Стриклендом, когда  я
приезжал в Париж для разговора с ним. То, что он по-прежнему бывал  здесь,
свидетельствовало об известной верности привычке,  и  это  показалось  мне
характерным.
   - Вот он, - сказал Стрев, едва только мы вошли в кафе.
   Несмотря  на  октябрь  месяц,  вечер  был  теплый   и   за   столиками,
расставленными прямо  на  мостовой,  сидело  множество  народу.  Я  впился
взглядом в эту толпу, но не нашел Стрикленда.
   - Смотри же, вон там в углу, за шахматами.
   Я заметил человека, склонившегося над  шахматной  доской,  но  различил
только широкую шляпу и рыжую бороду. С трудом пробравшись между  столиков,
мы подошли к нему.
   - Стрикленд! - Он поднял глаза.
   - Хэлло, толстяк! Что надо?
   - Я привел старого друга, он хочет повидать вас.
   Стрикленд посмотрел мне в лицо, но, видимо, не узнал меня и стал  снова
обдумывать ход.
   - Садитесь и не шумите, - буркнул он.
   Он передвинул пешку и тотчас же весь погрузился в игру.  Бедняга  Стрев
бросил на меня огорченный взгляд, но я не позволил таким пустякам  смутить
себя. Я велел подать  вина  и  стал  покойно  дожидаться,  пока  Стрикленд
кончит. Я был рад случаю исподволь понаблюдать за ним.  Нет,  это  не  тот
человек, которого я знал. Прежде всего косматая и нечесаная  рыжая  борода
закрывала большую часть лица, и волосы на голове  тоже  были  длинные;  но
более всего непохожим на прежнего Стрикленда его делала  страшная  худоба.
Большой  нос  еще  резче  выдался  вперед,  щеки  ввалились,  глаза  стали
огромными. Запавшие виски казались ямами. Тело напоминало скелет.  Сюртук,
тот же, что и пять лет  назад,  рваный,  в  пятнах,  донельзя  изношенный,
болтался на нем, как с чужого  плеча.  Я  долго  смотрел  на  его  руки  с
отросшими грязными ногтями; кожа да кости, но большие и сильные, а я  ведь
совсем забыл, что они так красивы! Я смотрел на него, погруженного в игру,
и думал о том, какая сила исходит от  этого  изголодавшегося  человека.  Я
только не мог понять, почему теперь она больше бросалась в глаза.
   Сделав ход, Стрикленд  откинулся  на  стуле  и  вперил  в  пространство
рассеянный  взгляд.  Противник  -  дородный  бородатый  француз  -   долго
обдумывал положение, затем вдруг  разразился  беззлобной  бранью,  смахнул
фигуры с доски и швырнул их  обратно  в  коробку.  Изругав  Стрикленда  и,
видимо, облегчив свою душу, он позвал кельнера, заплатил за абсент и ушел.
Стрев придвинул свой стул поближе к столику.
   - Ну, теперь мы можем и поговорить, - сказал он.
   Глаза  Стрикленда  были  устремлены  на  него  с   каким-то   злорадным
выражением. Я ясно чувствовал, что он ищет повода  поиздеваться  над  ним,
ничего не находит и потому угрюмо молчит.
   - Я привел старого друга повидаться с вами, - с сияющим лицом  повторил
Стрев.
   Стрикленд, наверно, с минуту задумчиво смотрел на меня. Я молчал.
   - В жизни его не видел, - объявил он наконец.
   Не знаю, зачем он это сказал, от меня все равно не укрылся огонек в его
глазах, - он, несомненно, узнал меня. Но теперь я не так легко конфузился,
как несколько лет назад.
   - Я на днях говорил с вашей женой и уверен,  что  вам  интересно  будет
узнать о ней столь свежие новости. - В ответ послышался  короткий  смешок.
Глаза Стрикленда блеснули.
   - Мы тогда славно провели вечер, - сказал он. - Сколько лет  назад  это
было?
   - Пять.
   Он спросил еще абсенту. Стрев начал многословно объяснять, как мы с ним
встретились и как в  разговоре  случайно  выяснилось,  что  мы  оба  знаем
Стрикленда. Не знаю, слушал  ли  его  Стрикленд.  Раза  два  он  задумчиво
взглянул на меня, но большей частью был погружен в собственные  мысли,  и,
конечно, без болтовни Стрева мне было бы  нелегко  поддерживать  разговор.
Минут через двадцать голландец поглядел на часы и объявил, что  ему  пора.
Он спросил, пойду ли я с ним. Мне подумалось, что наедине я кое-что вытяну
из Стрикленда, и я решил остаться.
   После ухода толстяка я сказал:
   - Дирк Стрев считает вас великим художником.
   - А почему, черт возьми, это должно интересовать меня?
   - Вы позволите мне посмотреть ваши картины?
   - Это еще зачем?
   - Возможно, что мне захочется приобрести одну из них.
   - Возможно, что мне не захочется ее продать.
   - Надо думать, вы хорошо зарабатываете живописью? - с  улыбкой  спросил
я.
   Он фыркнул.
   - Вы это заметили по моему виду?
   - У вас вид вконец изголодавшегося человека.
   - Так оно и есть.
   - Тогда пойдемте обедать.
   - Почему вы мне это предлагаете?
   - Во всяком случае, не из жалости, - холодно отвечал я. - Ей-богу,  мне
наплевать, умрете вы с голоду или не умрете.
   Глаза его снова зажглись.
   - В таком случае пошли. - Он поднялся  с  места.  -  Неплохая  штука  -
хороший обед.             
    Читать   далее  ...     
                                                   ***            

  Сомерсет Моэм. Луна и грош. Глава 1

Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 2 - 5 

Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 6 - 10 
Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 11 - 15

   Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 16 - 20                                                                                       Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 21 - 25                                                                                            Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 26 - 30                                                                                       Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 31 - 35                                                                                         Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 36 - 40                                                                                          Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 41 - 45                                                                                         Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 46 - 49                                                                                      Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 50 - 54                                                                                    Сомерсет Моэм. Луна и грош. Главы 55 - 58  

                                                  http://lib.ru/INPROZ/MOEM/moon.txt

***   

***

Встреча нового дня.jpg

***   

***

***

***

Просмотров: 349 | Добавил: iwanserencky | Теги: Луна и медяки, текст, литература, Одинок ли в этом мире каждый из нас, проза, чтение, Луна и грош, Сомерсет Моэм | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: