***

В глазах на секунду потемнело, и я увидел сообщение:

Абстинентный синдром: зафиксировано снижение уровня дофамина и серотонина.

Рекомендуется обильное питье для восстановления водно-электролитного баланса.

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется прием алкоголя, никотина и других психоактивных веществ, так как это отменит положительную динамику восстановления организма.

Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано улучшение показателей после отказа от никотина и этанола (36+ часов):

- сердечно-сосудистая система: +4% (снижение нагрузки, стабилизация ЧСС и АД);

- центральная нервная система: +6% (начало восстановления рецепторов дофамина);

- дыхательная система: +7% (выведение угарного газа, восстановление реснитчатого эпителия);

- печень и метаболизм: +5% (снижение АЛТ/АСТ, активация регенерации гепатоцитов);

- системное воспаление: ?9% (снижение уровня С-реактивного белка);

- микроциркуляция и оксигенация тканей: +9%.

Так что сегодня на работу я шел гораздо бодрее, чем вчера. И даже не опоздал. В пакете у меня был ланч-бокс с гречневой кашей и куриной котлеткой. А вторую я съел на завтрак. Так что жизнь была вполне ничего. Потихоньку пообвыкнусь. Если выживу.
День шел своим чередом, но Система ни разу не включилась. Впрочем, большой нужды в ней и не было, а вот после обеда…
После обеда, перед самым концом смены, в приемный покой неотложки привезли девушку без сознания.
Медбригада на ходу докладывала:
- ДТП, лобовое столкновение. Без сознания с момента аварии. Глазго - восемь, зрачки расширены с вялой реакцией. АД 85/50, пульс 110, сатурация 92%. Начата инфузия. Высока вероятность внутричерепной гематомы.
Я подскочил к каталке. Передо мной лежала красивая девушка восточного типа, с длинными черными волосами, частично заляпанными кровью. На лбу - глубокая рассеченная рана, на шее - следы от ремня безопасности. Верхняя часть дорогого платья была пропитана кровью.
- В операционную, срочно, - скомандовал я, начиная беглый осмотр. - Подготовьте все для экстренной трепанации.
В этот момент я почувствовал вибрацию Системы. Впервые за сегодня интерфейс развернулся перед глазами, выдавая данные о состоянии пациентки:

Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,8 °C, ЧСС 54, АД 170/100, ЧДД 8.

Обнаружены аномалии:

— Тяжелая черепно-мозговая травма.

— Острая правосторонняя субдуральная гематома (максимальная толщина 15 мм; выраженный масс?эффект со смещением срединных структур 8 мм; компрессия базальных цистерн).

— Отек головного мозга (сужение борозд, компрессия желудочковой системы).

— Вдавленный перелом лобной кости (вдавленный, депрессия до 8 мм).

— Субфальцинальная дислокация (начальная стадия).

Черт. Состояние девушки ухудшилось с момента осмотра бригадой — классическая триада Кушинга налицо. Широкое пульсовое давление, гематома растет, мозг сдавливается, и счет идет на минуты. Когда внутричерепное давление зашкаливает, организм пытается компенсировать это, повышая артериальное давление и замедляя пульс, это последняя отчаянная попытка протолкнуть кровь в сдавленный мозг. Еще немного, и начнется вклинение ствола, когда мозг буквально выдавливается через отверстие в черепе. После этого уже ничего не исправить.
Сразу после диагностики я снова едва не упал, потеряв равновесие, и Система сразу отключилась. Я отдышался, стараясь скрыть свое состояние от остальных, потому что ситуация была критической.
Девушке требовалось немедленное хирургическое вмешательство: краниотомия с эвакуацией острой субдуральной гематомы, ревизией и репозицией вдавленного перелома, установка субдурального дренажа. Говоря простым языком, нужно вскрыть черепную коробку, чтобы получить доступ к мозгу, убрать кровяную гематому, которая сдавливает мозг девушки, после чего поднять и выровнять вдавленные фрагменты кости черепа, установить под мозговую оболочку дренаж, чтобы отводить кровь и жидкость и не дать гематоме образоваться снова.
Я начал отдавать распоряжения, когда заметил, что медперсонал вокруг как-то странно замер. Все смотрели куда-то мне за спину.
Обернулся и увидел Михаила Петровича. Его лицо было белее мела.
— Это дочь Хусаинова, — тихо произнес он.
— Какого Хусаинова? — не понял я.
— Ильнура Хусаинова, — выдохнул Михаил Петрович. — Если с ней что-то случится…
Я понятия не имел, о ком речь, но, судя по шокированным лицам, этого Хусаинова знали — и боялись! — все.
К нам подбежала Диана Шарипова. Одного взгляда на пациентку ей хватило, чтобы оценить ситуацию.
— Нужна срочная операция, — твердо сказала она. — Я вызываю нейрохирургов.
— Не успеют, — возразил я. — У нее субдуральная гематома и вдавленный перелом лобной кости. Счет идет на минуты.
Диана недоверчиво посмотрела на меня:
— Вы настолько уверены в диагнозе?
— Абсолютно.
Михаил Петрович схватил меня за локоть, отводя чуть в сторону.
— Сергей, послушай. — Его голос был тихим, но твердым. — Это огромный риск, а ты и так вот-вот вылетишь. Если что-то пойдет не так, не только уйдешь из больницы и из профессии, но и реально отправишься на зону. И ни я, ни кто-либо другой не сможем тебе помочь.
Я посмотрел на бессознательную девушку на каталке. Без хирургического вмешательства ее ждала неминуемая смерть в течение часа. Альтернативы не было.
— Понимаю, — ответил я. — Но, если мы будем ждать нейрохирургов, она умрет. Я берусь за операцию.
Диана, услышав наш разговор, подошла ближе.
— Я ассистирую, — сказала она неожиданно, не обращаясь ни к кому конкретно.
Михаил Петрович секунду смотрел на нас, затем кивнул:
— Да поможет вам Бог, — прошептал он и отдал команду: — Готовьте операционную! Немедленно!
Пока мы спешили по коридору, толкая каталку, я успел заметить, как он достает телефон и набирает номер, явно собираясь сообщить отцу девушки о случившемся. Мы с Дианой переглянулись — в ее глазах я прочитал смесь страха и решимости.
— Сергей Николаевич, — заговорила она, не сбавляя темпа, — я надеюсь, вы знаете, что делаете.
— Знаю, — ответил я.
Лишь бы руки этого тюфяка не подвели!

...

===

Глава 7

В отделении неотложной помощи время имеет другое измерение. Минуты растягиваются в часы, а часы сжимаются до мгновений. Когда перед тобой пациент с тяжелой черепно-мозговой травмой, каждая секунда становится решающей.
Но сейчас все было иначе, потому что, казалось, коллеги думали не о жизни человека, а о том, как прикрыть свою задницу. Это было заметно даже по колебаниям Мельника.
А я стоял над бессознательным телом девушки, чье лицо, несмотря на маску из крови и ссадин, оставалось поразительно красивым, и думал, что этой девушкой была дочь самого влиятельного человека в городе — Диана ввела в курс дела. И из-за этого она может умереть.
— Сергей, ты меня понял? — повторил Михаил Петрович с тревогой в голосе. — Я уже вызвал бригаду нейрохирургов. Твоя задача — стабилизировать состояние до их прибытия. Понимаешь всю серьезность ситуации?
Я кивнул, но мысли мои были уже далеко. В памяти всплыло множество подобных операций, которые я проводил в своей прошлой жизни. Разумеется, казанский Сергей никогда не оперировал в столь сложных случаях, тело не имело опыта, но мой разум помнил каждое движение скальпеля.
— Понимаю, — сказал я. — Поэтому нужно быстро сделать КТ и готовить операционную…
Диана, стоявшая рядом, вскинула бровь и перебила:
— Сергей Николаевич, вы же понимаете, что это дочь Хусаинова? Если что-то…
— Тем более нельзя терять ни минуты, — перебил я. — Готовьте операционную. Нам нужны аппарат ИВЛ, мониторинг внутричерепного давления, стерильный инструментарий для трепанации.
Михаил Петрович внимательно смотрел на меня, будто пытаясь разглядеть что-то за моими словами.
— Харитонов уже едет, — сказал он. — Возможно, стоит дождаться его или…
— У нас нет времени. — Я указал на показатели монитора. — Зрачки расширены и слабо реагируют на свет. Это признак нарастающего внутричерепного давления. Если не снимем его в ближайшие полчаса, мозг получит необратимые повреждения.
Пока Михаил Петрович колебался, в отделение буквально влетел невысокий пожилой мужчина в безупречном костюме. У него был пристальный взгляд человека, привыкшего к безоговорочному подчинению.
— Соломон Абрамович! — Михаил Петрович явно узнал его. — Мы делаем все возможное…
— Я хочу говорить с врачом, который будет оперировать Лейлу, — прервал его пожилой мужчина, окидывая комнату цепким взглядом, пока не остановился на мне. — Вы?
— Да, — ответил я, выпрямившись.
Мужчина подошел ближе, и я почувствовал тонкий аромат дорогого одеколона.
— Соломон Абрамович Рубинштейн, — представился он. — Я представляю интересы господина Хусаинова. Что с его дочерью?
Я кратко изложил диагноз, стараясь говорить четко и по существу. Рубинштейн слушал не перебивая.
— Шансы? — спросил он, когда я закончил.
— Без операции — минимальные, — ответил я честно. — С немедленным вмешательством — значительно выше.
— Вы уверены, что справитесь? — В его голосе не было угрозы, только деловой интерес.
— Да, — сказал я без колебаний. — В любом случае, операция будет проведена немедленно по жизненным показаниям, о чем я вас информирую как представителя семьи пациентки.
Рубинштейн сделал паузу, словно взвешивая что-то в уме, потом кивнул.
— Действуйте. Я буду здесь.
В этот момент распахнулись двери, и в отделение вошла группа врачей во главе с Харитоновым, который появился, как всегда, внушительно, неспешно, с тяжелым взглядом из-под нависших бровей. За его грузной фигурой семенили двое молодых ординаторов с планшетами, а медсестры инстинктивно отступали к стенам.
Атмосфера в помещении мгновенно изменилась. Михаил Петрович выпрямился, разглаживая халат. Диана фыркнула что-то про себя. Даже Рубинштейн слегка напрягся, хотя и сохранил невозмутимое выражение лица.
Харитонов окинул комнату цепким взглядом и направился прямо к нам.
— Ростислав Иванович, — начал Михаил Петрович, — мы уже подготовили…
— Я возьму этот случай, — объявил Харитонов, даже не взглянув на меня. — Немедленно отправляйте пациентку на КТ.
Пока санитары готовили каталку, Харитонов наконец соизволил заметить меня.
— Епиходов, ваше дежурство закончено. Можете идти домой.
Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Рубинштейн заговорил первым.
— Простите, но этот доктор, — указал он на меня, — уже описал мне ситуацию и возможности лечения. Я бы предпочел, чтобы именно он продолжил заниматься пациенткой.
Харитонов слегка побагровел.
— При всем уважении, Соломон Абрамович, Епиходов не имеет достаточной квалификации для…
— В таком случае вы ассистируете, — прервал его Рубинштейн тоном, не терпящим возражений. — Я настаиваю.
Результаты компьютерной томографии лишь подтвердили то, что я уже знал благодаря Системе. Массивная субдуральная гематома стремительно сдавливала мозг, вызывая смещение срединных структур. Вдавленный перелом лобной кости усугублял ситуацию, костные фрагменты могли повредить мозговые оболочки.
Мы стояли в комнате просмотра снимков: я, Харитонов, Михаил Петрович и еще двое нейрохирургов из городской больницы, вызванных специально для консультации.
— Случай крайне тяжелый, — произнес старший из нейрохирургов, седой мужчина с усталыми глазами. — Необходима декомпрессионная трепанация, но риски чрезвычайно высоки.
— Учитывая локализацию гематомы, — добавил второй нейрохирург, — возможны нарушения исполнительных функций.
— Не говоря уже о возможных осложнениях, — подхватил Харитонов, глядя на меня победно. — Отек, инфекция, вторичные кровоизлияния…
Я смотрел на снимки, но видел больше, чем они. Система на этот раз не отключилась, напротив, она активировала расширенный диагностический режим: подсвечивала участки наибольшего напряжения, показывала оптимальные точки доступа, которые минимизировали риск повреждения жизненно важных структур. Вот только из-за ее активности на меня накатывала слабость, поэтому нужно было спешить.
— И все же промедление убьет ее гарантированно, — сказал я. — У нас есть шанс спасти пациентку, если действовать немедленно.
— Риск слишком велик, — покачал головой старший нейрохирург. — Я бы рекомендовал консервативную терапию, снижение внутричерепного давления медикаментозными методами, а затем, если состояние стабилизируется…
Они просто боялись брать на себя ответственность! Догадка подтвердилась, когда я посмотрел им в глаза, а они отвели взгляды.
— К тому времени она будет мертва, — резко сказал я. — Или с необратимыми повреждениями мозга.
В комнате повисла тяжелая тишина. Харитонов смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. Даже ненавистью.
— Епиходов, вы переходите границы, — процедил он. — Если вам так не терпится получить еще один летальный исход в своей карьере…
— Достаточно. — Михаил Петрович хлопнул в ладоши. — Решение должны принять родственники пациентки… или их представитель.
Рубинштейн выслушал все мнения, сохраняя каменное выражение лица.
— Позвольте уточнить, — сказал он. — Сергей Николаевич предлагает немедленную операцию, несмотря на риски. Так? Остальные рекомендуют консервативное лечение, признавая, что оно может быть неэффективным. Более того, есть риск, что Лейла умрет без операции?
— Именно так, — нехотя признал Харитонов.
Рубинштейн повернулся ко мне.
— Вы так уверены, что справитесь с операцией? Почему?
Я на мгновение задумался. Нельзя же было сказать правду — что в прошлой жизни я провел сотни подобных операций, или что таинственная Система показывала мне оптимальный доступ. Но можно было назвать другую причину.
— Потому что вижу единственный путь спасти ее, — ответил я. — И готов рискнуть своей карьерой, если ошибаюсь.
— Карьерой, — фыркнул Харитонов и тихо проворчал: — Нет у тебя уже никакой карьеры!
Проигнорировав его, Рубинштейн смотрел на меня несколько бесконечно долгих секунд, потом коротко кивнул.
— Оперируйте. — Он повернулся к Харитонову. — А вы закройте все формальности.
Когда я разворачивался, чтобы уйти готовиться, Рубинштейн положил руку мне на плечо.
— Учтите, Епиходов, — его голос стал тише, — если с Лейлой что-то случится, последствия будут… значительными.
* * *
Операционная.
Я стоял над выбритой, обработанной антисептиком головой Лейлы и готовился сделать первый разрез. Напротив меня застыла Диана, в стерильном костюме и маске, а ее глаза светились тревогой.
— Скальпель, — произнес я.
Она вложила инструмент в мою руку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Даже сквозь двойные перчатки я почувствовал, что она слегка дрожит.
— Все будет хорошо, — сказал я тихо, только для нее. — Просто следуйте за мной.
Она кивнула, и я сделал первый разрез.
Время исчезло в моем восприятии, а операционная превратилась в отдельную вселенную, где существовали только яркий свет ламп, холодный блеск инструментов и мерный писк мониторов. Запах антисептиков смешивался с металлическим привкусом адреналина. Где-то на краю сознания я регистрировал тихое шипение аппарата ИВЛ, ровное дыхание Дианы рядом, напряженное молчание ассистентов.
Я работал в странном состоянии — полностью сконцентрированный и в то же время отстраненный, как будто наблюдал за собой со стороны. Внутри разворачивался какой-то диалог: одна часть меня контролировала каждое движение, вторая словно шептала подсказки, третья отслеживала показатели мониторов и реакции пациентки. Мои руки, казалось, двигались сами по себе, потому что разум хранил последовательность действий до мельчайших деталей.
Когда я вскрыл черепную коробку, взгляду открылась напряженная твердая мозговая оболочка, почти черная от скопившейся под ней крови. Я аккуратно надрезал ее, и темная жидкость хлынула наружу.
— Отсос, — скомандовал я, и Диана молниеносно подала нужный инструмент.
Мы работали как единый механизм. Она предугадывала мои следующие движения, подавая нужные инструменты иногда даже раньше, чем я просил. Слышно было, как за моей спиной Харитонов что-то недовольно бормотал, но его голос казался таким далеким и незначительным.
Самый критический момент наступил, когда я начал извлекать костные фрагменты, вдавленные в мозговую ткань. Малейшая ошибка могла привести к катастрофе — повреждению сосудов, кровоизлиянию, необратимой травме мозга.
— Стоп, — прошипел я сам себе, заметив кое-что неладное.
— Что? — спросила Диана.
Мое зрение сначала затуманилось, потом раздвоилось, как 3D-фильм без очков. Боясь ошибиться, я остановился. Руки замерли. Не понимая, что со мной происходит, я закрыл глаза и увидел трехмерную проекцию мозга Лейлы со всеми сосудами, нервными путями и, что самое важное, с четко выделенным оптимальным маршрутом для удаления каждого костного фрагмента.
Я и сам подозревал, что риск повреждения кортикальных вен слишком высок, но только сейчас выявил наилучший вектор извлечения: двадцать семь градусов латерально. Надеюсь, видение мозга не глюк.
Медленно, миллиметр за миллиметром, я извлек самый опасный фрагмент точно под выбранным углом. На миг мне показалось, что я вижу пульсацию артерии буквально в волоске от инструмента.
Постепенно я удалил все фрагменты, эвакуировал гематому и установил дренаж. Напряжение в операционной постепенно спадало, когда показатели на мониторах стали приходить в норму.
— Давление стабилизируется, — доложила анестезиолог.
— Зрачки равные, реагируют на свет, — добавил ассистент.
Я начал закрывать операционное поле. Мои движения были такими же точными и выверенными, как и в начале. И только когда последний шов был наложен, я позволил себе выдохнуть.
— Операция завершена, — объявил я, снимая окровавленные перчатки. — Перевести в реанимацию, непрерывный контроль внутричерепного давления, полный неврологический мониторинг. Антибиотики и столбнячная профилактика, как обычно.
Сняв маску, я встретился взглядом с Дианой. Ее глаза сияли каким-то новым светом — восхищением, удивлением и чем-то еще, что я не мог расшифровать.
За моей спиной послышался сдавленный выдох. Анестезиолог откинулась на спинку стула, закрывая лицо руками. Один из ассистентов смотрел на меня так, словно увидел привидение.
— Где вы этому научились? — спросила Диана тихо, когда основная часть команды начала расходиться.
— Долгая история, — ответил я, чувствуя, как волнами накатывает усталость.
Только сейчас я осознал, что провел почти четыре часа в одной позе, не разгибаясь — невыносимая нагрузка для этого тела. Спина ныла, плечи горели, пальцы свело от постоянного напряжения. Во рту пересохло. В висках пульсировала тупая боль. Но одновременно где-то глубоко внутри поднималась мощная волна тихого торжества — я это сделал. Вопреки всему, вопреки сомнениям и страхам, я спас человеческую жизнь.
У входа в отделение нас ждал бледный Рубинштейн. Он внимательно выслушал мой отчет, не перебивая.
— Значит, сейчас все зависит от того, как она перенесет ближайшие сутки? — уточнил он, и голос его звучал как-то не так.
— Да, но худшее позади, — сказал я. — Если не будет осложнений, прогноз благоприятный.
Рубинштейн задумчиво кивнул и прищурился.
— Вы удивили меня, Сергей Николаевич. Особенно учитывая вашу… репутацию. Добрые люди уже ввели меня в курс дела.
На мгновение мне показалось, что я уловил в его взгляде какое-то особое понимание, уважение ко мне. Но следующие его слова развеяли эту иллюзию.
— Скажите, доктор, — голос его стал холоднее льда, — когда именно вы протрезвели? Вчера? Позавчера?
Я застыл. Кровь отхлынула от лица.
— Что вы имеете в виду?
— Не притворяйтесь. — Рубинштейн сделал шаг ближе, и я почувствовал исходящую от него угрозу. — Мне только что доложили о вашем состоянии. Пьяница, который неделю как вышел из запоя. Человек, которого хотели уволить из-за алкоголизма.
Он говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово било как пощечина.
— И этот человек решил поэкспериментировать на дочери Ильнура Хусаинова? Поставить под угрозу жизнь девушки, чтобы реабилитироваться после пьянки?
— Нет, я…
— Молчать! — жестко рубанул он. — Думал, никто не узнает? Что можно обмануть всех и сойти за героя? Ты, говнюк, поставил жизнь Лейлы на кон, зная, что твои руки дрожат от похмелья! И главное — я тебе поверил и согласился с твоим вариантом! Ты чуть меня не подставил!
Я хотел возразить, объяснить, что операция прошла идеально, что я спас девушку, но Рубинштейн продолжал:
— Тебе повезло, скотина! Чертовски повезло, что она жива. Но не думай, что это останется безнаказанным. — Он достал телефон. — Тебя не просто уволят, тебя привлекут к уголовной ответственности за преступную халатность. Раскатают в блин! Три летальных исхода на твоей совести! А если с Лейлой что-то случится?
— Но операция прошла успешно…
— По чистой случайности! — взорвался он. — Ты хоть осознаешь, что мог убить ее? Что твои трясущиеся от алкоголя руки держали скальпель над мозгом невинной девушки?
Рубинштейн подошел вплотную, так что я чувствовал его дыхание.
— Знаешь, что мне сказал Харитонов? Что ты уже неоднократно оперировал в неадекватном состоянии. Что больница покрывала твои «подвиги».
— Да не был я пьян…
— Ложь! — рубанул Рубинштейн. — Сегодня утром твои же коллеги отметили запах алкоголя! От тебя несло перегаром!
Это было неправдой, но как я мог это доказать? Кто поверит бывшему алкоголику против свидетелей и влиятельного адвоката?
— Я дам тебе сутки, — прошипел Рубинштейн. — Если с Лейлой что-то случится, если будут малейшие осложнения — ты пожалеешь, что родился. А если она выздоровеет… — он холодно усмехнулся, — это тоже не спасет тебя от последствий, мразь! Таких сволочей нужно давить!
Он направился к выходу, но у двери обернулся.
— И не надейтесь на заступничество Мельника. Харитонов уже все объяснил главврачу, и тот поручил готовить документы!
Дверь хлопнула, оставив меня наедине с горечью несправедливости. Насколько неудачлив Серега, что даже спасенная жизнь дочери самого влиятельного человека Казани обернулась проклятием?
Когда Рубинштейн ушел, я обессиленно прислонился к стене, чувствуя, как адреналин покидает тело. Мышцы ныли, в висках пульсировала боль, а руки мелко дрожали от напряжения.

Глава 8

Я сидел на краю больничной койки в ординаторской, безучастно глядя в стену перед собой. Выматывающая многочасовая операция закончилась успешно, но теперь каждая мышца гудела от перенапряжения, а голова казалась пустой и звенящей. Хирургический адреналин схлынул, оставив после себя только изнуряющую усталость. И смутную тревогу из-за слов Рубинштейна.
«Сейчас бы грамм сто коньячку!» — мелькнула в голове мысль, и я аж удивился. Идея эта явно была не моя. Она принадлежала Сереге, моему предшественнику. Эдак скоро он меня победит, и тогда стану я законченным алкашом, каким и был тот Серега.
Эх, Серега, Серега… что же ты так? И сам не пожил нормально, и мне теперь не даешь?
Хотя имею ли я право его осуждать? А сам-то я правильно прожил жизнь?
От воспоминаний о моей прошлой жизни смутная тревога, которая глодала меня где-то на периферии сознания, жахнула со всей мочи, аж дыханье сперло.
Я занялся диафрагмальным дыханием, чтобы купировать паническую атаку. Еще чего не хватало!
Буквально минут через десять я пришел в норму. Дыхание выровнялось, пульс замедлился, паника отпустила.
Вроде бы все нормально. Должно было быть.
Но на душе оставалась какая-то досада. Что-то тревожило меня, какой-то ноющий червячок все грыз и грыз, вызывал беспокойство.
Слова Рубинштейна? Вряд ли. Да, он, конечно, мог здорово подгадить — мужик струхнул из-за своей карьеры. И ещё из-за чего-то, пока не пойму. И в том, что он будет мне мстить, сомнений не оставалось — знаю я таких.
А что тогда? Угрозы завотделением? Тоже мимо. Нет, я верил, что он таки найдет повод и уволит меня, раз взялся. Чем-то именно Серега его выбешивал. И дело тут даже не в его пьянках и безалаберности. Тут что-то другое. Так что я совсем не из-за этого повесил нос.
А что же тогда?
И тут меня осенило! Ирочка! Да! Точно!
Все это время меня беспокоила моя жизнь. Та, настоящая жизнь… Точнее, смерть… черт, запутался…. В общем, меня остро тянуло разузнать, что там дома да как. Возможно, это не только тоска по родным из прошлой жизни, но еще и извечное человеческое желание увидеть свои похороны и узнать, кто сильно будет переживать и плакать, а кто вообще не придет.
В общем, я отбросил все свои сомнения и позвонил.
Правда, не Ирочке. Потому что не представлял, как буду с ней разговаривать и что со мной случится, когда услышу ее голос… что я ей скажу?
Поэтому решил позвонить Наде. Это наша подруга. Мы всегда дружили с Надей и Ефимом, ее мужем, семьями. Вот только что сказать?
И тут меня осенило!
Точно!
Дрожащими пальцами я набрал номер Нади, который помнил наизусть.
— Алле, это Надежда Павловна?
— Да! А кто спрашивает? — Голос у Наденьки всегда был хорошо поставлен. Еще бы, сколько лет на телевиденье проработать.
— Это Алексей, — осторожно сказал я, втайне надеясь, что Лешка на мои похороны не прилетел.
Алексей был нашим общим другом. В общем, мы с Лехой и Фимкой на одной кафедре были когда-то в аспирантуре, а с Фимкой потом и в докторантуре. У нас даже один научный руководитель на двоих был. А вот Леха улетел в Австралию сразу после защиты кандидатской. И ушел из медицины в бизнес. Хотя недалеко ушел — поставлял медицинское оборудование во все клиники. Кстати, именно через него мы так хорошо оснащали нашу больницу.
— Алешенька! Ты где? — закричала в трубку Надежда, и я смутился, нехорошо ведь поступаю. Но других вариантов у меня не было: Надя с посторонними людьми обсуждать такие вещи никогда не стала бы.
— Надя, — продолжил врать я, — я в Казани, проездом. Трансфер у меня здесь, короткий. Сейчас улетаю в Аргентину. Через полтора часа. Вот решил позвонить, пока регистрация только началась. У знакомого телефон с русской симкой взял. Как у вас там дела? Как Фимка? Как Серега с Иришкой? Что-то Сереге не смог дозвониться. Он на ученом совете, что ли?
— Ой, Лешенька-а-а-а… — завыла в трубку Надежда, — а ты же и не знаешь ничего! Нету больше Сереженьки нашего-о-о-о…
Она так рыдала, что даже у меня слезы на глазах выступили: так жалко себя стало.
— Умер! Умер наш Сереженька! — захлебывалась слезами Надежда.
— Как умер? — изображать растерянность было не трудно — от звуков родного Наденькиного голоса я совсем размяк. — А похороны когда? И где хоронить будут?
— Так похоронили уже! Закопали! — Голос Надежды вдруг налился яростным гневом. — А Ирка, ты представляешь, тварь такая, мразота!
Она аж захлебнулась от негодования. А меня словно ножом по сердцу.
Что же там произошло?
— Иринка? А что с ней?
— Мразь! Скотобаза! — надрывалась Надежда. — Курва!
Она явно завелась. А я ее знаю, если Надя вошла в раж — то это надолго. Так-то она хорошая, милая женщина. Но в ней есть толика восточной крови, отсюда вся эта пассионарность и буйный темперамент.
— Постой, Надя, — мягко попросил я, — объясни толком. А то у нас уже посадка начинается.
— Ирка-то, оказывается, нашего Сереженьку все эти годы совсем не любила! Жила с ним ради денег! — выпалила Надежда.
Меня словно ведром ледяной воды окатили. Я даже не нашелся, что сказать.
— Хм-м… — только и смог промямлить в трубку я. — Ты не ошибаешься, Надя?
— Сережа умер, а эта прошмандовка даже не дала вскрыть его! И ждать не стала — похороны на следующий день, прямо с утра сделала. А мы не знали! Так что на его похоронах вообще никого не было! Сами закопали — и все! Там его аспиранты чуть бунт не подняли, как узнали! И с института подписи хотели собирать, да поздно уже!
— Да ты что… — выдавил я.
— Даже Сашка с Марусей прилететь не успели! Ты представляешь?
Я аж задохнулся от возмущения. Саша и Маруся — это мои дети. От первого брака. У них с Ириной всегда была конфронтация, они ее, мягко говоря, не приняли. Но чтобы до такого дошло…
Слов нет. Одни маты.
Саша старше Иры на три года. А Маруся младше на год. Из-за этого дети меня не поняли, когда нас с Ирочкой накрыла любовь.
Но, честно говоря, я от жены такого не ожидал. Впрочем, а была ли любовь? Вот же я — олень…
— А вчера эта стервь умотала проматывать Сережины денежки на Мальдивы! Ты представляешь? — орала Надежда в трубку. — У него еще ноги до конца не остыли, еще девять дней даже не было, а она уже улетела гульбанить! Не удивлюсь, если и альфонса какого-нибудь завела! Надеюсь, Сашка сможет все отсудить…
Она еще что-то говорила, но я нажал «отбой».
Новости были просто ошеломляющие.
И тут же проснулась Система:

Внимание! Физиологические показатели за пределами нормы!

Обнаружен острый стрессовый отклик.

Зафиксировано повышение уровня кортизола и нагрузка на сердечно-сосудистую систему.

Рекомендуется активировать протокол стабилизации: покой, гидратация, контроль дыхания, снижение физической активности.

«Да и давление не помешало бы померять, коли на то пошло», — подумал я, вчитываясь в очевидные рекомендации Системы.
Где-то на периферии сознания пульсировало неутихающее желание закурить — настолько сильное, что аж сводило зубы. Я непроизвольно похлопал себя по карману халата, хотя отлично знал, что сигарет там нет. Руки дрожали. Голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, а во рту стоял отвратительный привкус, будто я всю ночь жевал старые тряпки.
Внутри все сжималось от раздражения — хотелось на кого-нибудь рявкнуть, швырнуть что-нибудь об стену. Каждый звук царапал по нервам, как ногтями по стеклу. Даже дышать было тяжело — воздух шел в легкие с трудом, словно через вату.
— Сергей Николаевич! — Голос Дианы вернул меня к реальности, и я как-то внезапно переключился, словно проснулся, и кошмары остались где-то там, далеко-далеко. Вынырнул из вязкого болота и вдохнул такой сладкий воздух.
Она стояла в дверном проеме ординаторской с двумя пластиковыми стаканчиками в руках. От них поднимался легкий пар, наполняя комнату ароматом свежесваренного кофе. Запах мгновенно отодвинул никотиновую ломку куда-то на задний план. Я сглотнул, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает.
— Решила, что вам не помешает, — улыбнулась она, протягивая один стаканчик. — Вы как?
Я принял кофе обеими руками, пытаясь скрыть их дрожь. Горячий пластик приятно обжигал ладони, возвращая ощущение реальности.
— Жив. — Я благодарно кивнул. — С-спасибо.
Диана присела рядом, сохраняя профессиональную дистанцию, но в ее взгляде читалось что-то новое — уважение и легкое удивление.
— Вы были… — она подбирала слова, — потрясающим — там, в операционной. Знаете, я работала с разными хирургами, но такого не видела никогда!
Я сделал глоток крепкого кофе, поморщился от горечи. Я, который московский нейрохирург, предпочитал американо, а не эспрессо, но казанское тело немедленно отозвалось трепетом благодарности — кофеиновая доза была именно тем, что сейчас требовалось измученному организму. Тем более наука доказала: до трех чашек в день кофе очень полезен и снижает смертность от всех причин.
— Ты тоже была на высоте, — ответил я, автоматически перейдя на ты, и тут же мысленно одернул себя. — Простите, Диана Равильевна, вы были прекрасным ассистентом.
— Просто Диана. — Она слегка улыбнулась. — После того, что мы вместе пережили сегодня, думаю, можно и без отчеств. Хотя на вы я бы пока осталась.
Я кивнул и сделал еще один глоток. В маленькой ординаторской повисло молчание, но не то неловкое, которое жаждешь прервать, а уютное, объединяющее людей, вместе прошедших через что-то серьезное.
— Знаете, — неожиданно продолжила Диана, — я слышала много разного о вас. После тех случаев… — Она замялась. — Но то, что видела сегодня… Вы оперировали как бог!
Я собирался что-то ответить, отшутиться, когда в ординаторскую без стука вошел Михаил Петрович.
— Сергей! — Начальник отделения выглядел возбужденным. — Сидоров из реанимации звонил, пациентка стабильна, показатели лучше прогнозируемых. Это… — он запнулся, подбирая слова, — это поразительно!
Я кивнул, ощущая, как к усталости и отходняку от стресса примешивается чувство профессионального удовлетворения. И даже гордости. В конце концов, спасение жизни — то, ради чего все это затевалось. И в прошлой жизни, и в нынешней.
— Старался, — сказал я, но, к моему удивлению, Михаил Петрович на мои слова не отреагировал.
Зато он бросил взгляд на Диану, а потом сказал:
— Сережа, на минуту. — И первым вышел из ординаторской.
Мы с Дианой недоуменно переглянулись. Она выглядела сконфуженной.
Я пожал плечами и последовал за ним в коридор.
— Идем ко мне! В кабинет! — отрывисто скомандовал Михаил Петрович и первым вошел в свой кабинет.
— Что-то случилось? — спросил я.
— Случилось, Сережа, — вздохнул Михаил Петрович. Он старался не встречаться со мной взглядом. — Харитонов таки написал приказ о твоем увольнении! А ведь обещал! Но, ясное дело, перед Рубинштейном этим пресмыкается!
Меня словно током шандарахнуло. Но я глубоко вздохнул и сказал почти спокойным голосом:
— Ну что ж, этого в принципе и следовало ожидать. Тем более и Харитонов, и Рубинштейн мне об этом прямо в лицо говорили. И не один раз.
— Сережа… — попытался что-то сказать Михаил Петрович, но я перебил:
— Я сам во всем виноват, Михаил Петрович. Допрыгался. Но, с другой стороны, жизнь же на этом не закончилась. Она продолжается и за пределами нашей больницы, я это точно знаю!
— А ты хорошо держишься, Сережа, — с уважением кивнул Михаил Петрович, окидывая меня совершенно иным взглядом, — и не перестаешь сегодня удивлять.
Еще бы я не держался! После новостей об Ирине и стремительных похоронах меня уже какой-то ерундой вроде увольнения из больницы, где я пробыл всего-то два дня, не проймешь.
А вслух сказал:
— Спасибо вам, Михаил Петрович, за поддержку. — А поскольку раньше меня никогда не увольняли, и я не очень разбирался в формальностях, также задал вопрос: — Что там по процедуре? Я могу уже уходить? Или нужно еще обходной подписывать?
Михаил Петрович тяжело вздохнул и задумчиво произнес:
— Сегодня Ларису заменяет новенькая. А она еще не очень в теме. Так что этот приказ сможет запустить только завтра. Думаю, скорее всего, завтра утром, когда придет Лариса. Поэтому давай поступим так: напиши заявление об увольнении, а я Оленьке подсуну, мы его через журнал задним числом проведем, как будто ты еще вчера написал. Пусть уж лучше по собственному будет, чем по статье. Хоть трудовую тебе не испортим.
— Спасибо! — от души поблагодарил я и взял из принтера чистый листок. — А ручка есть?
Ручка нашлась, Мельник вытащил из нагрудного кармана. Потом Михаил Петрович продиктовал, на кого и что писать, я набросал заявление и отдал его шефу.
— Попробую провернуть! — зло усмехнулся он.
— А как без его визы в приказ отдавать будут? — удивился я. Шефа под удар подставлять тоже не хотелось.
— Ой, у Оленьки есть его факсимилька. Так что нормально все провернем. Оля сама приказ состряпает и все согласует. А трудовую и приказ я тебе потом домой занесу.
— Но он же узнает, — попытался вернуть шефа на грешную землю я.
— Ты считаешь, что он ради тебя будет лично бегать за секретаршей с кадровичкой и подписи с датами сверять? — хмыкнул Михаил Петрович. — Он тебя давно уже списал, Сережа. А сегодня просто поставил точку. Поверь, ты его больше не интересуешь.
— Вот и славненько, — сказал я, хоть в душе и был немного уязвлен этими словам.
Странно все же устроен человек. Вроде бы понимаешь, что тебя выгоняют с места, где ты проработал всего пару дней. Что для начальника ты действительно никто. Пустое место. А все равно где-то глубоко внутри что-то болезненно сжимается.
Я потер переносицу, сгоняя наваливающуюся усталость.
— Ладно, Михаил Петрович. Пойду я. Спасибо вам за все.
Мы молча пожали друг другу руки. Мельник стиснул мою ладонь крепко, по-мужски, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде сожаления.
Я вышел из кабинета, заглянул в ординаторскую. Там уже никого не было. Снял и аккуратно сложил белый халат. Нужно будет простирнуть и вернуть его Алле Викторовне. Недолго он мне прослужил.
Вздохнув, я мысленно выругался: да что сегодня за день такой?
Хотя в этом теле у меня, кажется, все дни теперь будут такими.
Я положил халат и пустой ланч-бокс в пакет и вышел в коридор.
— Сережа! Подожди! — догнав, окликнул меня Мельник.
— Что случилось? — удивился я.
— Подожди! — Он все никак не мог отдышаться. — Вот возьми!
— Что это? Зачем? — Я смотрел на две пятитысячных купюры, которые мне сунул Мельник.
— Бери! — рыкнул на меня Михаил Петрович. — Непонятно, когда тебе получку перечислят. А сейчас каждая копейка пригодится… пока другую работу не найдешь…
Он вздохнул и добавил:
— И это… Сережа… не держи зла.
— Да что вы, Михаил Петрович! — Я с признательностью посмотрел на мужчину. — Вы и так для меня столько сделали. Я все понимаю. И очень ценю. Поверьте!
Мы крепко пожали друг другу руки, и я спустился со ступеней, а он вернулся обратно в больницу.
Жизнь продолжается, несмотря ни на что!
Я брел по улице и сам себе удивлялся. Столько стрессов, и все одновременно. Но, видимо, когда количество ударов судьбы перевалило за какую-то отметку — я просто перестал реагировать. Словно все это происходило не со мной.
Очевидно, последней каплей стал разговор с Надей. Так что после таких новостей внезапное увольнение не стало для меня чем-то особо трагическим.
Просто еще одна неприятность в бесконечной череде проблем.
Я завернул за угол и удивился: ноги несли меня совсем в другую сторону. Я вдруг понял, что интуитивно иду к родителям своего предшественника.
Первым порывом было вернуться домой.
Но после небольшого размышления я понял, что лучше все-таки сходить к ним. Во-первых, давно нужно познакомиться с людьми, которые дали жизнь телу, что я вынужденно занял. А, во-вторых, хорошо бы хоть немного отвлечься. А, в-третьих, тело само, на инстинктах знало, что именно то место, где родители, — поможет, исцелит.
Стоило так подумать, как телефон в кармане завибрировал.
Я достал его и увидел сообщение с неизвестного номера: «Ну чо, выдали премию, лох?»
Отлично. Просто замечательно. Люди Михалыча явно имели своего человека в больнице.
Я сунул телефон обратно и ускорил шаг.

Глава 9

Квартира Николая Семеновича и Веры Андреевны Епиходовых находилась в старом пятиэтажном доме недалеко от центра города. Поднимаясь по обшарпанной лестнице, я ощущал странное волнение. Эти люди любили другого Сергея — того, чье тело я сейчас занимал. Они считали его сыном, и я не знал, как себя с ними вести.
Перед знакомой — но только телу, не сознанию — дверью я на мгновение замер, собираясь с мыслями, а затем коротко постучал. Изнутри послышались шаркающие шаги, и через пару секунд мне открыл худощавый мужчина с седыми висками и внимательными глазами за старомодными очками.
— Сережа! — Лицо Николая Семеновича расцвело в радостной улыбке. — А мы тебя ждали к обеду. Ты как всегда?
Внезапное радушие и тепло застали меня врасплох. Улыбка этого человека была настолько искренней, настолько отцовской, что что-то дрогнуло внутри.
Я неловко кивнул.
— Извините… задержался на работе.
— Вера, Сережа пришел! — крикнул Николай Семенович в глубину квартиры и отступил, пропуская меня. — Проходи, сынок.
«Сынок». Это слово прозвучало так естественно, но отозвалось странной болью. Я прошел в небольшую прихожую, автоматически разуваясь и вешая куртку на знакомый телу крючок.
Из кухни выглянула женщина лет шестидесяти с аккуратно собранными в пучок седеющими волосами. Ее лицо выражало смесь радости и беспокойства.
— Сереженька! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Как же ты похудел! И бледный такой. Ты вообще ешь что-нибудь?
Прежде чем я успел ответить, она обняла меня. От нее пахло выпечкой и каким-то старомодными духами. Почему-то именно этот запах — уютный, домашний, абсолютно незнакомый, но одновременно такой родной для тела — заставил мое горло сжаться. Я неловко обнял женщину в ответ.
— Проходи на кухню, я как раз борщ разогрела. — Вера Андреевна обеспокоенно меня оглядела. — И котлеты. Ты же будешь с макаронами?
Я растерянно кивнул, не зная, что именно любил прежний владелец этого тела. Потом опомнился:
— Лучше без макарон, мам. И одну котлетку только. И все.
— Может, хоть с капустой квашеной?
Подумав, я кивнул. Квашеная капуста — это то, что надо. Витамин С в чистом виде, да еще и молочнокислые бактерии для кишечника. После всех стрессов моему организму сейчас любая поддержка не помешает. Да и никотиновая ломка, были исследования, быстрее проходит, когда витаминов в достатке.
— С удовольствием, — добавил я и прошел на кухню.
Кухня была маленькой, но уютной. Старая советская мебель, окно с геранью на подоконнике, вышитые салфетки и импортный, но очень старый холодильник LG, мурлыкающий в углу.
— Присаживайся. — Николай Семенович указал на табурет. — Вера, чай пока налей.
— Лучше борща сначала, пусть поест нормально, — проворчала она. — Потом котлетки. А потом чай.
Спорить мужчина не стал, а Вера Андреевна засуетилась у плиты, доставая тарелки из навесного шкафчика.
Николай Семенович присел напротив, внимательно изучая меня.
— Михаил Петрович звонил, — сказал он неожиданно. — Рассказал про операцию.
Я поднял взгляд от стола.
— И что он сказал?
— Что ты провел блестящую операцию дочери Хусаинова. — Отец слегка улыбнулся. — Нейрохирургическую. Хотя сам всегда говорил, что нейрохирургия не твое.
В его тоне не было подозрения, только искреннее удивление и гордость. Я неопределенно пожал плечами.
— Так получилось. Не было другого выхода.
— Ты же знаешь, что я всегда верил в тебя. — Николай Семенович смотрел на меня со странной смесью тепла и печали. — Даже после всего, что произошло. Даже когда ты сам в себя не верил.
Вера Андреевна поставила передо мной большую тарелку с ароматным наваристым борщом. Плюхнула туда ложку сметаны.
Я не стал отказываться. С медицинской точки зрения, передо мной был практически идеальный набор для восстановления после стресса. Свекла расширяет сосуды — благодаря нитратам, которые превращаются в оксид азота и улучшают кровоток. После операции и всех переживаний моему мозгу сейчас нужен нормальный приток кислорода. Капуста — клетчатка и витамины группы B, которые помогают нервной системе прийти в себя. Да и для кишечника полезно, особенно учитывая, что я в последние дни питался черт знает как. А сметана — это не просто вкусно. Жирорастворимые витамины из овощей без жира не усвоятся. Плюс молочный жир снижает уровень кортизола, а у меня его сейчас явно переизбыток.
Я взял ложку и зачерпнул густой, темно-бордовый борщ.
— Спасибо, мам, — сказал я и отправил первую ложку в рот.
Вкус был потрясающим — домашним, насыщенным. Тело отреагировало волной удовольствия, а желудок жадно потребовал еще. Я понял, что не ел ничего подобного уже очень давно.
Вера Андреевна довольно кивнула и села напротив, внимательно наблюдая за мной.
— Ешь, пока горячий… — Она коснулась моего плеча. — А то совсем исхудал. И глаза какие-то… другие.
Я вздрогнул, услышав последнюю фразу, но Вера Андреевна лишь покачала головой:
— Светлее стали. Меньше… мучаешься, что ли.
— Работа занимает все время, — осторожно ответил я.
— Михаил Петрович говорит, ты переменился, — продолжил Николай Семенович. — Говорит, как будто заново родился.
Ложка застыла на полпути ко рту. Я медленно поднял взгляд, но увидел в глазах отца лишь радость и облегчение.
— Я всегда говорил, что все это пройдет. — Николай Семенович тепло улыбнулся. — После смерти Наташи и ребенка ты просто… потерялся. Но теперь, кажется, возвращаешься.
Наташа? Ребенок? Я затаил дыхание, ощущая, как передо мной открывается еще одна дверь в прошлое человека, чье тело я занимал. Но ведь по паспорту он был холост? Или жил с Наташей в гражданском браке?
— Не надо об этом, — тихо сказала Вера Андреевна, бросив обеспокоенный взгляд на сына. — Сережа только стал приходить в себя.
Николай Семенович виновато кивнул, но я поспешно произнес:
— Нет, все нормально. Можно говорить.
— Правда? — Вера Андреевна удивленно приподняла брови. — Обычно ты… избегаешь этой темы.
Я понимал, что ступаю на тонкий лед, но любопытство пересилило осторожность:
— Думаю, пора перестать избегать.
Родители обменялись удивленными взглядами.
— Четыре года прошло, — тихо сказал Николай Семенович. — Наташа была хорошей девочкой. И никто не виноват, что так случилось. Особенно ты, Сережа. Но ты почему-то всегда винил себя.
Я молчал, надеясь, что отец продолжит. Тот вздохнул:
— Ты ведь знаешь, что у каждого хирурга бывают потери. Беременность была сложной, никто не мог предугадать осложнений. И если оперировавший ее хирург не смог их предотвратить, то что мог сделать ты?
Я пытался сложить картину из обрывков информации. Похоже, у казанского Сергея была беременная гражданская жена или девушка по имени Наташа. Что-то пошло не так, и оба: женщина и ребенок — погибли. А он винил себя. Но подробности оставались неясными.
— Знаете, я ведь много думал об этом, — осторожно начал я. — И кажется, начинаю принимать случившееся. Жить нужно дальше. Да и… вам, небось, внуков хочется понянчить?
Я улыбнулся, а Вера Андреевна всхлипнула и крепко обняла меня. От неожиданности я чуть не опрокинул тарелку с борщом.
— Мы так ждали этих слов, сыночек, — прошептала она. — Твой запой после похорон… та авария, проблемы с квартирой, тем кредитом в банке… Потом эти проблемы на работе… Мы думали, ты совсем пропадешь!
— Любой бы сломался. — Николай Семенович положил руку на мое плечо. — Но ты справился. Пусть не сразу, пусть с потерями… Справился! И сегодняшняя операция — тому подтверждение. Ты вернулся к жизни, Сережа. Мы всегда в тебя верили. Ты у нас молодец, сынок!
Сидя за этим столом, окруженный заботой совершенно чужих людей, считавших меня родным, я почувствовал странную смесь вины и признательности. Казанский Сергей Епиходов, чье тело я занял, прошел через личную трагедию, которая сломала его. Он потерял любимую женщину и ребенка, пустился во все тяжкие, утопая в алкоголе и азартных играх, и медленно разрушал собственную карьеру.
Человек, которого любили эти добрые пожилые люди, умер в тот момент, когда я получил его тело. И я не знал, должен ли чувствовать благодарность за этот дар второй жизни или вину за то, что занял чужое место.
— Сережа, ты совсем не ешь, — обеспокоенно произнесла Вера Андреевна. — Может, плохо себя чувствуешь?
— Нет, все хорошо. — Я виновато улыбнулся и вернулся к еде. — Просто задумался.
Я посмотрел на этих двух пенсионеров, лишенных в старости единственного нажитого богатства — сына, и внезапно ощутил решимость. Я не просил этой второй жизни, но получил ее.
И если уж мне суждено жить дальше, то нужно сделать это правильно — хотя бы в память о человеке, чье место занял.
Впервые за долгое время в моей душе воцарилось некое подобие мира. Проблемы еще никуда не делись — впереди неизвестность, поиск работы, денег, угрозы Михалыча, проблемы от Рубинштейна, грядущая смерть тела, которому осталось восемь дней с небольшим.
Но сейчас, за этим столом, я мог просто быть Сережей — сыном заботливых родителей, которые никогда не переставали в него верить.
* * *
Возвращаясь домой пешком, я чувствовал, как ноги превращаются в свинец. Пакеты с домашней едой, которыми нагрузила меня Вера Андреевна, оттягивали руки. Топал я через полгорода. Машина стояла на штрафстоянке, и денег на ее выкуп не было. Как ходит общественный транспорт Казани, оставалось для меня загадкой, а на такси тратиться было жалко.
К тому же пешая прогулка, еще и под нагрузкой, здорово прибавляла к прогнозу продолжительности жизни. Однако, чувствовал я себя совсем иначе — как будто вот-вот двину кони. К подъезду я подошел на одной силе воли. Спина ныла, в легких жгло, а никотиновая ломка усиливала каждое неприятное ощущение. Курить тянуло так, что возле какого-то бомжа, смолившего бычок, я не выдержал и остановился — подышать дымом.
В подъезде хотелось рухнуть на лестнице и просто лежать.
А на площадке меня ждал сюрприз.
Эльвира Гизатуллина, медсестра из приемного отделения, облокотившись на перила, улыбалась. В свете тусклой лампочки ее ярко-красная помада казалась почти черной.
— Сергей Николаевич, вот так встреча! — Она поправила прядь волос. — А я как раз к вам.
— Эльвира? — Я нахмурился. — Что-то случилось?
— Да нет, — девушка беззаботно пожала плечами. — Просто вся больница гудит о вашей операции. Я подумала, может, отметить хотите?
Она подняла пакет, в котором угадывалась бутылка вина. Странно. Чего это она?
— Спасибо, но я завязал с алкоголем.
Во взгляде Эльвиры промелькнуло удивление.
— Серьезно? Так резко?
— Врачебное предписание. — Я развел руками и попытался улыбнуться. — Проблемы с сердцем.
— Ой ли! — Она улыбнулась. — Ну ладно, вино подождет. Все равно мы могли бы… просто поговорить. О будущем.
Операция на дочери Хусаинова. Вот что ее привело. Еще вчера она прошла бы мимо меня, не заметив. А тут приперлась в мой неблагополучный район.
— Давайте зайдем хоть, Сергей Николаевич, — настойчиво предложила Эльвира. — Я же тут стою уже целый час. Ночь на дворе, а вы девушку на пороге держите.
Я заколебался. Отказать напрямую — значит нажить врага. Хуже и злее нет человека, чем женщина, получившая отказ. А новые недоброжелатели мне сейчас не нужны.
— Ладно, — сдался я. — Но ненадолго. Я правда устал.
Открыв дверь, я пропустил Эльвиру вперед и включил свет. Она вошла, уверенно ступая на каблуках, но замерла, окинув взглядом прихожую.
Облезлые обои. Потертый линолеум. Старая обувь в углу. Запах сырости. Да и прежняя вонь никуда не делась.
— Ух ты, — сморщив носик, протянула Эльвира, преувеличенно жизнерадостным голосом. — Уютненько.
Я промолчал, проходя на кухню и выкладывая пакеты на стол — хорошо, что вчера хоть вымыл его. Эльвира последовала за мной.
Ее взгляд скользнул по облупившейся краске на батарее, задержался на холодильнике, на советском гарнитуре с отваливающимися дверцами. Губы девушки скривились.
— Сергей Николаевич, — в голосе появились ледяные нотки, — вы правда здесь живете? Я думала…
— Что именно?
Эльвира сдула прядь со лба и широко улыбнулась, сказав:
— Ничего. Все наладится.
— Спасибо, — сказал я, но насторожился. — Почему ты так считаешь?
— Ну, я просто думала, что после операции… Хусаинов же наверняка заплатит. Или отблагодарит. Такие люди не остаются в долгу.
— Хусаинов ничего не должен, — сухо ответил я. — И я не жду благодарности. Я врач. Делаю свою работу.
— Да ладно. — Эльвира скептически улыбнулась. — Какой врач откажется от благодарности такого уровня? Вы либо святой, либо… — Она осеклась.
— Либо дурак? — закончил я за нее. — Может, и дурак. Но это моя жизнь и мой выбор.
Она оглядела кухню еще раз. На лице промелькнуло разочарование, затем брезгливость, которую она уже не пыталась скрывать. Никаких денег. Никаких связей. Только нищая, запущенная квартира и человек, который почему-то не хочет пользоваться шансом.
— Знаете, Сергей Николаевич… — Она взяла пакет с вином. — Я, пожалуй, пойду. Вспомнила, что у меня завтра ранняя смена. А вы все равно не пьете.
— Конечно, — кивнул я. — Спасибо, что заглянула.
Эльвира направилась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.
— Сергей… — Уже без отчества и на ты, и в ее голосе звучала смесь жалости и насмешки. — Хусаинов — твой шанс, а ты отказываешься. Гордый? Врач? Дебил ты, а не врач. Мог выкарабкаться, да и тот шанс просрал. Ты же понимаешь, что для всех ты алкаш и неудачник?
Ее слова могли бы задеть казанского Сергея. Но я прожил слишком долгую жизнь.
— Не для всех, — спокойно ответил я.
Она фыркнула и вышла, громко хлопнув дверью.
Я прислонился к косяку, чувствуя, как накатывает усталость. Ноги гудели, в висках стучало. Организм требовал никотина. Или алкоголя. Или хотя бы сна.
Система активировалась сама собой.

Анализ состояния тела…

Физическое истощение: критическое.

Признаки никотиновой абстиненции: усилены.

Артериальное давление: 154/106, повышено.

Дефицит глюкозы в крови!

Рекомендации: немедленный отдых, обильное питье.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 8 дней 18 часов 42 минуты…

Я усмехнулся. Система старательно напоминала, что времени осталось мало. А я даже никотиновые пластыри купить не могу. То есть, могу, но не буду. Лучше перетерпеть, так физиологический процесс отвыкания не затянется на несколько недель, а то и месяцев, да и деньги лучше на что-то иное приберечь.
И словно в ответ на мои рассуждения Система отреагировала:

Анализ состояния разума…

Мыслительная активность: высокая.

Настроение: тревожное, но стабильное.

Без алкоголя: 71 час, улучшение когнитивных функций +5%.

Без никотина: 58 часов, улучшение когнитивных функций +3%.
Два дня без сигарет и алкоголя начинали приносить плоды. Да и прогноз продолжительности удавалось удерживать на том же уровне. Но хватит ли этого?
Я подошел к зеркалу в ванной и впервые внимательно всмотрелся в чужое лицо. Крупные черты, мешки под глазами, нездоровый цвет кожи. Сколько боли пережил человек с этим лицом?
Потеря любимой женщины и ребенка. Я не мог в полной мере понять эту трагедию — у меня была, как я считал до последней минуты, прекрасная семья и любимая, мать ее, Ирочка, дети. Моя жизнь принадлежала медицине, исследованиям, карьере. Развод вряд ли сломал бы меня.
Казанский Сергей был другим — способным любить так сильно, что потеря разрушила его изнутри. Или же была и другая причина?
Чужие глаза в зеркале смотрели с усталостью и странной решимостью.
— Теперь я — казанский Сергей Епиходов, — произнес я вслух. — И хотя бы в память о твоей Наташе и вашем ребенке ты будешь жить, Серега.
Я вернулся в комнату и рухнул на кровать. Мышцы ныли, никотиновая ломка не давала расслабиться. Мозг отказывался отключаться. Мысли вертелись по кругу: долг Михалычу, курить, завтрашний день без работы, деньги, которых нет, курить. Или выпить. Смочить горло, всего-то…

...

 Читать дальше ... 

***

***

***

***

***

***

***

Источники : 

https://fb2.top/dvadcaty-dva-neschastyya-850175/read

Слушать - https://baza-knig.top/litrpg/157259-dvadcat-dva-neschastja-kniga-1-danijar-sugralinov.html

***

***

***

***