***

Уже покидая центр, заскочил в парфюмерный магазин на первом этаже, где молодая консультантка с приклеенной улыбкой начала было подходить, но я, не дожидаясь помощи, взял тестер нишевого парфюма «Томас Космала», побрызгался и вышел, оставив девушку смотреть мне вслед с таким лицом, словно я только что украл из кассы всю наличку. Но блин, а зачем еще пробники тогда на витрины выставляют?
Глянув на телефон, я понял, что времени до комиссии остается чуть больше часа.
Этого хватило, чтобы забежать домой, сбросить старые вещи, поругать Валеру за то, что висел на шторах, и на такси рвануть в больницу.
Перед тем как войти в главный коридор горбольницы, я нос к носу столкнулся с тетей Ниной. Она, как обычно, натирала пол. Швабру ей выдали новую, ярко-лимонного цвета. А вот ведро было все то же — огромное, неудобное.
— Здравствуйте, — улыбнулся ей я, — как дела?
— Дела у прокурора, — выдала «бородатую» шутку уборщица, а потом вдруг осеклась, прищурилась и оглядела меня с ног до головы, словно пытаясь понять, не перепутала ли она человека. — Епиходов, ты, что ли?
— Я, тетя Нина, я.
— Мать честная, — она аж присвистнула и покачала головой, опираясь на швабру. — А я думала, министр какой зашел. Или даже из бухгалтерии. Костюмчик, причесончик, еще и надухарился… — Она шумно втянула носом воздух и одобрительно хмыкнула. — Гляди-ка, увольнение тебе на пользу пошло! Может, почаще тебя увольнять надо было, а?
Я рассмеялся, а тетя Нина хитро подмигнула и добавила тише, понизив голос:
— Тут про тебя все выспрашивают, выспрашивают… ходют и ходют… носом землю роют… ты бы поберегся, Епиходов.
— Обязательно, — пообещал я, — мы и не такие виражи проходили.
— Так там, говорят, аж из самого министерства комиссия, — заговорщицки протянула тетя Нина и многозначительно поджала губы.
— Меня трудно вывести из себя, — процитировал я фразу известного политика и добавил: — Но проверять не стоит.
Тетя Нина хихикнула, а я пошел дальше и встретил Мельника.
Он куда-то торопился, на ходу листая бумаги, но, увидев меня, остановился как вкопанный.
— Епиходов? — Михаил Петрович приспустил очки на нос и оглядел меня с головы до ног, словно проверяя, не обознался ли. — Ты?
— Я, Михаил Петрович.
Он молча смотрел на меня секунд пять, а потом покачал головой и негромко хмыкнул:
— Ну надо же. А я уж думал, тебя только могила исправит.
— Почти угадали, — честно ответил я.
Мельник усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то теплое.
— Молодец. Вижу, что завязал с бухлом, схуднул, вон, даже цвет лица лучше стал. Удачи на комиссии. Увидимся там.
Однако никаких подробностей насчет того, к чему мне готовиться, не выдал.
Лишь, уже убегая, обернулся и бросил:
— Да, чуть не забыл. Приходил твой дед. Эльдар Тверской, сказал, что ты послал. По УЗИ — выраженный стеноз правой внутренней сонной, процентов семьдесят пять. КТ-ангиография это подтвердила: кальцинированная бляшка, гемодинамически значимая. Риски инсульта у него высокие, ждать нельзя. — Он посмотрел на меня внимательно и добавил уже мягче: — Мы его сегодня же возьмем в сосудистый блок. Каротидная эндартерэктомия — вариант оптимальный, состояние позволяет. Кардиологи дали добро, ЭКГ стабильная, анализы терпимые. Так что шансы у него хорошие. Если все пойдет спокойно, через пару дней будет ходить по коридору.
— Спасибо, Михаил Петрович.
Мельник покачал головой:
— Тебе спасибо, что направил. Если бы еще месяц дед так походил — мог бы не дойти.

Глава 9

Внеплановая комиссия по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи состояла из четырех «чужих», которых я точно не знал, да и Серега, вероятно, тоже.
Председателем был невысокий толстячок, весь такой пухленький, славненький, словно пончик, с добродушной улыбочкой и блестящей лысиной, однако при внешней мягкости взгляд у него был, как у пираньи на веганской диете, поэтому я не расслаблялся. Он был из комитета Минздрава, насколько я понял, курирующего данное направление, но я в прошлой жизни с ним не встречался. Значит, невелика птица. Серьезного человека по такой мелочи, как я, в Казань не пошлют.
Его заместителем был врач высшей категории одной из ведущих клиник Москвы, и вот про него я раньше слышал. Он входил то ли в какой-то общественный совет при Минздраве, то ли в экспертный совет, то ли еще куда-то и регулярно привлекался для таких вот расследований. Мужчина был поджарый, видно, что собой занимается, подтянутый, в дорогой одежде, с уверенным взглядом. Хотя бы он мне понравился. Уважаю людей, которые не запускают себя.
Судя по этим двум, комиссия была федеральной, хотя в Татарстане есть свой Минздрав. Это хорошо.
Еще с ними была женщина, явно из категории «пупсиков». Однозначно чья-то любовница, с пухлыми гиалуроновыми губками, наивно распахнутыми глазками. Но во взгляде нет-нет да и проскакивала холодная расчетливость и умение строить долгоиграющие стратегии и ходить по трупам. А в остальном вся такая ладненькая, с явно сделанной грудью примерно третьего размера или даже, может быть, четвертого, что совершенно не коррелировало с ее, в принципе, худощавой внешностью — эдакий перекос, как перевернутый треугольник, но, видимо, ей нравилось, и тому, кто оплатил эту грудь, тоже. Кто она, я так и не понял: то ли врач, то ли какая-то служащая (хотя с такими сиськами это особого значения уже не имело).
Четвертым был какой-то экономист или юрист — человек абсолютно сухой, деловой, с незапоминающимся лицом, я так понял, из органов, скорее всего, «оттуда».
Кроме того, в комиссию от городской больницы №9, где работал Серега, были включены Харитонов, Мельник и Олег Бойко. Еще была пожилая кадровичка Зухра Равилевна, но это само собой.
Олег Бойко был тем, кто проводил мне экскурсию в первый день в неотложке и вроде бы отнесся ко мне нормально, но потом я подслушал его разговоры, где он отзывался обо мне крайне нелестно. Так что я подивился такому выбору коллег в комиссию, потому что Харитонов и Бойко точно ко мне относились не ахти. Да и Мельник — темная лошадка. Но я уже убедился, что здесь не все так просто, поэтому особых каких-то преференций от этого совещания, как и поддержки от присутствующих, не ожидал.
Когда мы все разместились за столом в малом актовом зале, эмпатический модуль считал для меня общее эмоциональное поле комиссии. Холодное любопытство у заместителя председателя, вялое безразличие у невзрачного мужичка «из органов», у гиалуроновой красотки — напускная деловитость, прикрывающая полное отсутствие интереса к происходящему. А вот у председателя-толстяка и у Харитонова я различил одно и то же: презрение с примесью брезгливости, словно они рассматривали дохлую крысу, которую нужно побыстрее выбросить в мусорку. Мельник испытывал стыд и неловкость, но на его поддержку можно было не рассчитывать, он чего-то боялся, а вот Бойко был настроен ко мне резко негативно и готовился топить, чтобы набрать очков в глазах вышестоящих.
Ну что ж. Посмотрим, кто кого.
Я включил спрятанный во внутренний карман диктофон на новом смартфоне (вряд ли эта запись будет иметь какую-то юридическую силу, но поможет адвокату понять, с кем мы имеем дело), а председатель сухим официальным голосом сказал:
— Неужели это тот самый легендарный Епиходов? Ну как, вырубили уже вишневый сад? Ха-ха-ха!
Он аж залоснился от собственной значительности, мол, вот он какой, демократичный, как пошутил искрометно и с отсылкой к Чехову. Я такие шуточки в прошлой жизни миллион раз слышал. Даже больше, причем от людей, очевидно, начитанных или театралов.
Харитонов, Бойко и гиалуроновая женщина-пупсик подобострастно похихикали.
Остальные зашушукались, а Зухра Равилевна, начальник отдела кадров, ответила, раскрывая папку с моим личным делом, которую подсунула председателю:
— Все верно. Он самый.
— Тогда, Епиходов, мы поговорим о вашей некомпетентности и поведении, — растянул губы в резиновой усмешке председатель, без особого интереса, механически перелистывая листы в папке.
Эх, была не была! Они ведь мне заочно приговор уже вынесли, так что я теряю?
Ничего. А в том, что на меня где сядешь, там и слезешь, и что терпеть произвол я не буду, они сейчас убедятся.
И я сказал:
— Можно и поговорить. Но прежде, чем говорить о моей некомпетентности, давайте обсудим вашу. Кто за, кто против, воздержался?
Я обвел взглядами присутствующих.
У всех были крайне удивленные лица, словно перед ними кто-то громко испортил воздух.
Но сейчас я чуть сгущу краски, и им станет еще лучше.
— Приговор, я так понимаю, уже даже в протокол впечатан. Да? О том, что Епиходов виновен? Именно Епиходов, а не Харитонов и не другое руководство больницы? Это сейчас новые поправки в Трудовой кодекс прошли? Вы на них основываетесь? Или вы планируете на моем примере создать новый прецедент и уже потом все туда вносить будете? Ну так я вам напомню, что у нас не прецедентное право.
Такие люди очень не любят, когда кто-то начинает говорить об их собственной ответственности. Они ожидали совсем другого: быстренько закончить с алкашом и пойти всем вместе в ресторан, а потом и в бани завалиться ради культурного досуга.
Но алкаш оказался строптивым, а потому по мере того, как я говорил, лицо толстяка наливалось краской, дамочка-пупсик бледнела и в немом испуге кусала гиалуроновые губы. Я уже даже испугался, что сейчас она ее прокусит и гиалуронка с шипением начнет капать на полированную поверхность стола, на документы. Но нет, обошлось.
Система мелькнула новыми данными: у председателя пульс подскочил до девяноста восьми, у Харитонова — гнев, подавленный с трудом, а вот у заместителя председателя — легкое любопытство и даже что-то вроде одобрения. Интересно.
— Что вы себе позволяете! — рыкнул председатель.
— В принципе, все себе позволяю, — душевным голосом сообщил ему я. — Кроме пива. Толстею я от него.
А затем отбросил дурашливость и, задумчиво обведя взглядом их лица, протянул:
— Вот только не пойму, а где председатель профсоюза?
Лица у присутствующих опять вытянулись, и я подумал, что если попровоцирую еще, то к концу заседания у них будут морды длиной как борода Карабаса-Барабаса.
— А вы уволены и автоматически исключены из членов профсоюза, — выдавила из себя «умную» мысль Зухра Равилевна.
— Да ладно! — покачал головой я. — А где уведомление о том, что я там уже не состою?
Кабинет накрыла тишина.
Кадровичка принялась торопливо листать мое дело и вдруг расцвела:
— А вы не состоите в профсоюзе! — Она почти взвизгнула, преданно заглядывая в глаза председателю. — С 2020 года, когда ковид был, вы не платите взносы, и вас отчислили. Я могу и протокол с перечнем тех, кого отчислили, предоставить!
Председатель приосанился, оглядывая зал.
— Ну, если это клоунское выступление окончено, может, все-таки приступим к работе? — Он выдержал паузу. — Или у нас вторая часть кордебалета?
Молодец. Почти уел. Почти.
Потому что я сказал, вздохнув:
— А все-таки представитель профсоюза должен быть. Если даже меня исключили, то явно без моего ведома. А раз так, то тогда и я вот созрел вступить обратно. — Я посмотрел на часы. — Одиннадцать минут назад.
— Почему одиннадцать? — удивленно приоткрыла гиалуроновые губки «пупсик».
Молодец, красотка, отыгрываешь именно ту роль, что я тебе отвел.
— Потому что заседание началось десять минут назад, а желание у меня возникло — за минуту до этого. Но так как представителя из профсоюза не было, я не смог этого сделать.
— Кончай этот фарс! — рыкнул Харитонов. — Какой тебе профсоюз, Епиходов?
— Но, даже если и так… — Я развел руками и пошел ва-банк, надеясь, что прокатит: — Это заседание все равно придется перенести.
— Щас! — фыркнула раздраженно «пупсик».
— Почему это? — спросил заместитель председателя.
— Потому что, как выяснилось, из профсоюза меня исключили с нарушением процедуры, — ответил я.
В зале заворочались. Кто-то кашлянул, кто-то заерзал на стуле. Председатель нахмурился.
— Это еще почему? — спросил он.
— Почему-почему… А потому что, как я уже сказал, уведомления об исключении мне никто не направлял, — спокойно объяснил я. — По уставу меня обязаны были письменно уведомить об исключении. Не уведомили — значит, решение можно оспорить. А пока оно не оспорено, я формально остаюсь членом профсоюза, и его представитель здесь должен быть. И вы это прекрасно знаете. Или нет?
Пошел легкий шорох. Кто-то снова кашлянул, кто-то заерзал сильнее.
— А раз так, комиссия обязана была уведомить профсоюз и обеспечить присутствие его представителя. Но профсоюз не уведомили. Представителя нет. Или он прячется? — Я заглянул под стол. — Нет, не вижу. А значит, нарушение процедуры, и заседание подлежит переносу. Какая жалость.
Гиалуроновая красотка моргнула два раза. Похоже, у нее завис внутренний процессор.
Председатель хмурился так мрачно, будто ему только что сообщили о внеплановой налоговой проверке.
Зато заместитель председателя, тот подтянутый мужик, поднял на меня одобрительный взгляд. Явно зауважал.
А Зухра Равилевна выпалила фразу (тоже мной запланированную, но я надеялся услышать ее от Харитонова):
— Вы не можете вступить в профсоюз! И остаться в нем не можете!
— Почему же? — спросил я, захлопывая мышеловку.
— Потому что вы, Епиходов, уволены из нашей организации!
Все выдохнули и радостно закивали, мол, да, не можешь.
И тогда я голосом, наполненным вселенской печалью, спросил:
— А что я тогда здесь делаю? И в каком качестве?
— В смысле «что»? — охнула «пупсик». — В смысле «в каком»? Вас вызвали на комиссию…
— Как ваше заседание называется? — жестко перебил ее я.
Все. Игры закончились.
Она удивленно посмотрела на меня.
А я рявкнул:
— Название заседания читайте! В повестке! В уведомлении! Читать умеете, я надеюсь?
— Заседание внеплановой федеральной комиссии по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи, в том числе применения опасных алгоритмов оказания медицинской помощи, оказания таковой в ненадлежащих условиях сотрудником Казанской городской больницы №9 Епиходовым Сергеем Николаевичем, — дисциплинированно прочитала длинное название она, и голос ее в конце обиженно дрогнул.
— Вот! — Я поднял указательный палец и мудро изрек: — Сотрудником Казанской городской больницы №9! А я кто?
Я обвел всех немножко грустным и чуточку укоризненным взглядом. И все смотрели на меня, словно бандерлоги на мудрого Каа. Не став выбиваться из роли, я закончил:
— Так какого черта вы мне тут комедию устроили?
— Епиходов! — прогремел Харитонов. — Ты должен руки целовать за то, что мы хотели внутри все тихо-мирно решить! Иначе материалы будут направлены в прокуратуру!
— И, если прокуратура сочтет нужным, будет уголовное дело! — подал голос Олег, покосившись на невзрачного мужичка. — Там и 238-я может всплыть и 293-я. Сам понимаешь, чем такое заканчивается.
— Вот и замечательно! — горячо одобрил я. — Комиссия не вправе рассматривать мои ошибки как дисциплинарные, потому что я больше не являюсь вашим работником. Любые претензии — только через суд и только в установленном порядке!
Я окинул добрым взглядом лица всех присутствующих и весело и многообещающе добавил:
— И в присутствии журналистов!
Вот тут-то эмоциональный фон резко изменился. Председатель испытал всплеск ярости, смешанной с острым страхом — публичности он явно боялся больше, чем меня. Харитонов излучал злобу и желание физически меня уничтожить. А вот заместитель председателя почти улыбался, и в его взгляде читалось что-то вроде «молодец, парень, продолжай в том же духе».
— Вы не посмеете! — хрипло выдохнул председатель комиссии и нервно рванул на шее удавку галстука.
— Почему это? — удивленно и даже немножечко изумленно спросил я.
— Епиходов! — взвизгнул Харитонов, влезая в наш разговор. — Ты уже перешел все допустимые границы!
Мы с председателем одновременно посмотрели на Харитонова недовольно, мол, уйди, дурачок, не мешай, тут же взрослые люди разговаривают о важных вещах.
И Харитонов как-то враз сдулся, сгорбился и уселся обратно на свое место, сверля меня уничижительным и многообещающим взглядом.
— Это не в ваших интересах! — пафосно, но неубедительно заявил председатель, яростно барабаня пальцами по столешнице.
— Да? — удивился я. — Допустим. Тогда обоснуйте.
— Огласка вам невыгодна! — уверенно заявил толстяк, который враз обрел былую уверенность.
Что-что, а обоснуй он формулировать явно умел. Наблатыкался за долгие годы.
— Разве? — Я чуть склонил голову к плечу и посмотрел на него так, как Хазанов в легендарном номере, где он попугая изображал. В общем, примерно с таким выражением лица: изрядно удивленным, слегка хитрым и чуточку дебильным.
— Эм… да… — уже не так уверенно закончил свой претенциозный выпад толстяк. А потом посмотрел на меня еще раз и свирепо добавил: — Если общественность узнает, что по вашей вине погибли три пациента, вас посадят! А на вашу репутацию падет несмываемое пятно!
— Если меня признают виновным, то пятно так и так будет. — Я невозмутимо пожал плечами. — Но это если мою вину на суде докажут. А вот у журналистов сразу появится много вопросов. Я уже часть из них тут озвучивал. Но самый главный вопрос будет такой — почему после смерти трех пациентов, одним из которых был почему-то ребенок, и при моем таком ужасном алкоголизме, о котором все в больнице прекрасно знают, именно мне поручают провести операцию на черепушке дочери самого Хусаинова?
— Ты же сам вызвался! — аж подскочил Мельник.
Но я не удостоил его даже взгляда.
Смотрел на председателя, по лицу и шее которого густо пошли красные пятна.
Он хмуро зыркнул на меня и сказал:
— Можете быть свободны, Епиходов. Комиссия и без вас рассмотрит это дело. И ждите повестки в суд. Мы инициируем закрытое заседание, так что насчет журналистов не обольщайтесь! Ничего у вас не выйдет!
— Уже начинаю ждать! — сердечным голосом воскликнул я и от такого усердного рвения аж приложил руки к сердцу.
Но толстяк моего порыва не оценил. И вообще никто не оценил. Смотрели на меня как на врага народа, неприветливо, в общем, смотрели.
Повисла пауза. Нехорошая такая.
Все терпеливо ждали, а я сказал:
— В таком случае — всего доброго. И очень надеюсь, что в этот раз вызов на суд не придет за час до заседания. Очень надеюсь…
А затем взглянул на Бойко и кивнул:
— Олежка, давай, до встречи! И спасибо тебе! Ты настоящий друг! — широко улыбнулся я ему напоследок и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но успел крикнуть в закрывающийся проем: — Генриху привет!
Уверен, теперь Олегу будет весело. Интересно, что он им всем говорить станет?
Шел по коридору и улыбался. Особенно веселило меня выражение лица Олега. Ну а что — сделал врагу гадость, и на сердце радость. И эта поговорка действует в любую сторону.
Потому что скотства я не терплю.
* * *
В коридоре меня встретила тетя Нина. Явно караулила.
— Ну чегой там? — ворчливо спросила она, с тревогой вглядываясь в мое лицо.
— Джимми, Джимми, ача, ача! — дурашливо пропел я и изобразил пару яростных танцевальных движений из индийского диско.
Тетя Нина хихикнула, исполнила свирепое рок-н-ролльное батман-фондю со шваброй в стиле знаменитого Элвиса Пресли и восторженно показала большой палец.
Одобрила, стало быть.
А я пошел дальше.
Я искал председателя местной ячейки профсоюза. А для этого мне сначала нужно было зайти в отдел кадров и узнать, кто там рулит этим всем делом. И желательно было это сделать, пока туда из комиссии не вернулась Зухра Равилевна.
На полпути к отделу кадров навстречу мне попался Рамиль. Я с ним толком так и не пообщался, не считая того телефонного разговора в день перерождения, а потому не узнал. А вот он…
Увидев меня, он сначала посторонился, явно принимая за кого-то из руководства, а потом замер, и глаза его медленно расширились.
— Епиходов? — неуверенно протянул он. — Это ты, что ли?
— Нет, тень отца Гамлета, — не удержался я. — Что, не признал?
Рамиль моргнул, оглядел меня с ног до головы и хмыкнул:
— Ну ты даешь… Тебе ж пинка под зад дали, а ты как будто на повышение пошел. — Он покачал головой, словно не веря собственным глазам. — Бухать бросил что ли? Ну-ну… Посмотрим, на сколько тебя хватит.
— Посмотрим, — согласился я и подмигнул. — Когда своей жизни нет, интересно за чужой подглядывать, да, Рамилька?
Он кисло ухмыльнулся, а я пошел дальше, ощущая на спине его озадаченный взгляд.
Отдел кадров — это государство в государстве. Как Монако, Сан-Марино или Ватикан. В общем, там нужно правильно задавать вопросы, если хочешь получить хоть какие-то внятные ответы. Причем «правильно» — это не только про выбор слов, но и про интонации и даже мимику.
— Здравствуйте! — широко улыбнулся я, входя в кабинет.
За столами сидели три женщины. Одна пожилая, лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и недовольным выражением лица. Вторая помладше, около сорока, рыжая, полная, с усталым взглядом. Третья была совсем молоденькая, хрупкая обесцвеченная блондинка.
Все три одновременно подняли головы от документов.
Я понятия не имел, кто из них кто. А вот они обо мне, похоже, были наслышаны. И даже, похоже, знали в лицо, потому что по всем трем эмпатический модуль показал доминирующим состоянием настороженность. И у каждой был повышен базовый уровень тревожности. Вряд ли они переживали из-за квартального отчета, это была реакция на мое появление. Ну конечно. Епиходов-алкаш, Епиходов-дебошир.
— А кто у нас нынче председатель профсоюза? — спросил я, продолжая улыбаться.
Повисла пауза. Женщины переглянулись между собой, а я с интересом наблюдал за сканером эмоций. Пожилая сотрудница демонстрировала враждебность, недоверие и желание избавиться от присутствия неприятного человека (меня).
Рыжая сотрудница испытывала усталость, апатию, нежелание конфликта и эмоциональное выгорание.
А вот молодая блондинка чувствовала, помимо тревожности, сочувствие и жалость. В ней боролись страх и желание помочь.
Так-так-так. Интересно.
— А вам зачем? — недоверчиво спросила пожилая, прищурившись.
— Мне нужно с ним переговорить по важному вопросу, — туманно ответил я, но взгляд перевел на молоденькую блондинку.
Она дернулась, опустила глаза. Щеки чуть порозовели.
— По какому вопросу? — не отставала пожилая.
Я продолжал смотреть на блондинку, игнорируя старшую. Улыбка стала мягче, печальнее. Я позволил себе выглядеть уставшим. Что, в общем-то, было недалеко от правды: чертова комиссия все жилы из меня вытянула.
— По личному, — тихо сказал я. — Знаете, после всего произошедшего… мне нужно кое-что прояснить. Пока не поздно.
Блондинка подняла на меня глаза. Большие, серые, испуганные. Но в них читалось сочувствие. Эмпатический модуль обновил данные: сильный эмоциональный отклик, желание помочь, страх нарушить субординацию.
— Как фамилия? — жестко спросила пожилая, хотя, уверен, знала меня и просто тянула время.
— Епиходов Сергей Николаевич, — негромко ответил я, продолжая смотреть на блондинку. — Врач хирургического отделения. Вернее, бывший врач. А ваша фамилия как?
При упоминании моей фамилии пожилая скривилась и процедила:
— Епиходов? А-а-а. Тот самый. Тебя ж уволили!
Тон был ледяным. Я медленно перевел взгляд на нее и спокойно, без злости, сказал:
— Да. Тот самый. Да, уволили. Но какое это все отношение имеет к моему простому вопросу? Как ваша фамилия?
Пожилая снова не ответила, а рыжая отвернулась к своему монитору, демонстративно показывая, что ей все равно.
Зато вот блондинка вздрогнула и прикусила нижнюю губу. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами.
— Так кто у нас председатель профсоюза? — тихо повторил я, обращаясь уже только к блондинке.
— Носик, — неожиданно быстро выпалила она. — Гнойная хирургия.
— Гульнара! — возмутилась пожилая.
Однако блондинка — Гульнара — подняла на нее виноватый, но твердый взгляд:
— Аида Дамировна, это же не секрет. Председатель профсоюза — публичная должность. У Сергея Николаевича есть право эту информацию получить.
Я почувствовал, как внутри что-то теплое шевельнулось. Эта девчонка, которую я даже не знал, заступилась за меня. Мы с ней и не знакомы, наверное… Как же я тебе благодарен, Гульнарочка. Не за фамилию Носик, фигня это, а не тайна. За то, что доказала: мир не без добрых людей.
— Спасибо, — искренне сказал я, глядя на Гульнару. — Спасибо вам большое. Вы… вы очень добрый человек.
Она покраснела и опустила глаза. Но я заметил, как дрогнули ее губы в попытке сдержать улыбку.
Я кивнул всем троим и вышел из кабинета.
Рубашка прилипла к спине от пота. Взопрел я конкретно — словно пенсионер на подъеме к Эвересту.
Но зато! Зато у меня была вожделенная фамилия председателя профсоюза!
Йо-хо-хо!
Чуть ли не танцуя от радости, я отправился искать отделение гнойной хирургии, где гнездился нужный мне человек по фамилии Носик.
Ну ладно, Носик так Носик.

...

===

Глава 10

Искомое место я нашел сразу, благо хоть и проработал здесь всего два дня, но слегка ориентировался. Тем более здание было современным, выполненным так, чтобы легко ориентироваться.
К моему удивлению, Носик оказался… точнее, оказалась, тоненькой девчушкой лет тридцати, с мышиным хвостиком, острым носиком, в очочках и с голубыми глазками навыкате, которые из-за толстых стекол казались еще больше.
Она сидела за столом в дежурке, что-то писала, зарывшись в кипу бумаг, и при этом периодически горестно шмыгала носиком.
Дверь в дежурку была открыта, так что я смог вволю рассмотреть председателя профсоюза больницы.
Постучал по косяку, отчего Носик вздрогнула, дернулась, и две папки свалились на пол, а документы рассыпались.
— Ой! — пискнула девчушка, глянула на меня, затем на рассыпанные веером по полу документы и расстроилась: — Эх!
— Давайте помогу, — сказал я и принялся собирать бумажки с пола.
— Они перепутались, — вконец опечалилась Носик.
Мне показалось, что она собирается зареветь, и мое сердце испуганно дрогнуло.
— Все хорошо будет! — торопливо попытался успокоить я. — Сейчас соберу, и потом мы быстро все рассортируем.
— Ага, — доверчиво кивнула Носик, глядя на меня широко распахнутыми детскими глазами.
Она верила мне.
Когда мы закончили раскладывать документы по папкам, я посмотрел на девчушку и заговорил:
— Скажите… хм… товарищ Носик… госпожа Носик… Простите, имени вашего не знаю.
— Марина, — пискнула Носик, затем смутилась и хрипло добавила: — Марина Владиславовна.
— А я — Сергей Николаевич Епиходов, — представился я. — И я к вам вот по какому поводу, Марина Владиславовна. Зухра Равилевна из отдела кадров сказала, что вы меня удалили из профсоюза. Якобы за неуплату налогов. Это правда?
Носик вспыхнула, затем побледнела, затем обратно вспыхнула.
Я не успевал отслеживать весь спектр метаморфоз на ее лице. Наконец, я не выдержал и чуть надавил голосом:
— Нарушаем, да? Самоуправство?
— Но я недавно в профсоюзе… недавно председатель… — пролепетала она растерянно.

Сканирование завершено.

Объект: Носик Марина Владиславовна, 29 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога хроническая (88%).

— Неуверенность в себе (84%).

— Потребность в одобрении и защите (71%).

Дополнительные маркеры:

— Инфантильная подача себя (голос, жесты, взгляд).

— Вегетативная лабильность: резкие смены бледности и румянца.

— Детская доверчивость при встрече с уверенным человеком.

— ЧСС повышена до 96 (фоновая тревожность).

Система лишь подтвердила то, что я и так понял. Никто не рвался быть председателем профсоюза: отчеты строчить, заседания проводить, протоколы сочинять. Вот и нашли безотказную дуреху, спихнули на нее всю эту бодягу. Жаль, но в некоторых организациях профсоюзы давно превратились в мамонтовый реликт, чистую профанацию.
Но тем лучше.
И я грозно сдвинул брови:
— И что мне теперь делать?
— Ну… — задумалась Носик, затем тяжко вздохнула и некоторое время лишь печально шевелила бровями и губами.
Я мыслительному процессу не мешал. Ждал.
Наконец, она просияла и выдала:
— Ну так напишите сейчас заявление, раз вам так хочется, и я вас приму обратно!
И даже засмеялась от радости, что нашла такое простое и эффективное решение.
— Нет, Марина Владиславовна, — с неизъяснимой печалью покачал я головой. — Не могу. И не буду!
— Но почему? — Глаза у нее, и так увеличенные стеклами очков, стали как у третьей собаки из андерсеновской сказки «Огниво».
— Принципиальная позиция! — гордо выпятив нижнюю губу, сказал я. — Ведь я не уходил из профсоюза по своей воле, а раз здесь творится такое безобразие, покрывать ваши махинации не собираюсь!
— Но как же… — всплеснула руками Носик, и мне показалось, что она явно собралась зареветь.
— Даже не просите! — Для убедительности я покачал головой и помахал руками. — Будем разбираться! Есть же еще и федеральные органы!
При этих словах у Носик задрожали губы. Поэтому я торопливо сказал, пока она не разревелась:
— Но есть один выход из этой прискорбной ситуации, Марина Владиславовна.
— Какой? — пролепетала она.
— Сначала найдите протокол, по которому меня отчислили. Зухра Равилевна говорила, что это во время ковида было, 2020 год.
— Ага! Сейчас! — послушно кивнула Носик и полезла куда-то в глубь шкафа.
Честно говоря, мне было немного неловко пугать эту девушку. Она таки была славная, бесхитростная. Даже странно, что смогла выжить в этой системе, закончить университет, попасть сюда. Такие девушки обычно, если у них нет надежного тыла, отца или мужа, очень быстро попадают в какую-нибудь нехорошую историю и заканчивают плохо. Но эта как-то умудрилась выкрутиться.
— В-вот, — растерянно протянула мне протокол Носик.
Я взял, торопливо пролистал и действительно обнаружил свою фамилию.
Черт! Такая хорошая возможность утереть им нос пропала. Но я посмотрел на растерянно ожидающую моего вердикта Носик и сказал:
— Вы понимаете, Марина Владиславовна, что это, по сути, преступление?
— П-почему? — икнула она.
— Потому что, прежде чем отчислять всех этих людей — а тут их более тридцати человек! — нужно было прислать всем уведомления. Чтобы каждый мог сам принять решение: уплачивать или нет.
— Но, может, уведомления были?
— А где об этом сказано в протоколе? — удивился я. — Где хотя бы копии конвертов с уведомлениями и копии самих уведомлений? Да если мы сейчас пойдем в канцелярию и поднимем архив, то никаких писем там не окажется. И как теперь быть? Вы своей личной хотелкой взяли и выкинули тридцать человек на обочину жизни! Как можно так с людьми поступать, а, Марина Владиславовна?
Плечи Носик совсем поникли, и она потерянно сказала:
— Но в 2020 году меня еще здесь не было… это не я!
— Вы приняли документы по акту от предыдущего председателя и не проверили это! Значит, все его косяки и ляпы сознательно взяли на себя. Думали, никто не узнает?
Носик закусила губу и умоляюще посмотрела на меня:
— А что делать? Или уже все?
— Есть один выход, но не знаю, как вы к нему отнесетесь, — сказал я и воровато посмотрел на дверь.
Носик увидела это и вспыхнула:
— Я с вами спать не буду!
От неожиданности я чуть не сел там, где стоял.
— Хм… я не совсем это имел в виду. — И сурово посмотрел на девчушку. — А что, вы меня домогаетесь таким хитровыдуманным способом? Намекаете?
Зря я так, конечно. Потому что после моих слов она чуть не задохнулась от возмущения и замотала головой так, что слетели очки. Пришлось мне проявлять чудеса реакции и спасать дорогие линзы. Там каждая была такая мощная, что можно, наверное, телескоп построить.
Поразившись возможностям своего нового тела, очки я спас, вернул девушке, а Носик надела их, проморгалась и явственно выдохнула. Не удивлюсь, если она до сих пор еще девственница. Впрочем, без очков глаза ее оказались очень красивыми, обрамленными щетками ресниц — таких длинных, что они могли быть у Носик вместо дворников.
Но вслух сказал:
— Вот смотрите, в протоколе есть перечень фамилий. И моя тоже. Видите?
Она кивнула и доверчиво шмыгнула носом. А я продолжил:
— Можно в один из старых протоколов вписать, что так как некоторые из участников уплатили взносы, их автоматически вернули в лоно профсоюза.
— Но как…
— Очень просто, — уверенно продолжил говорить я. — Возьмите любой протокол, лучше из тех, что сами вели. Вы же уже проводили заседания профсоюза?
Новик виновато кивнула и прошептала:
— Только туда никто не пришел… так я… это… э… заочно вписала… ну, вроде как все были! — Она испуганно посмотрела на меня и сказала: — Мне сказали, что всегда все так делают!
— Да я же и не критикую, ну что вы! — попытался я ее успокоить. — Просто если вы подделываете явочные листы, чтобы был кворум, то и для меня небольшую вписку в одну строчку вполне можете сделать. Правильно?
Носик кивнула и опять густо покраснела.
— Тем более я искренне считаю, Марина Владиславовна, что вы абсолютно все правильно делаете — негоже отрывать доктора от операции ради участия в заседании очередного профсоюза.
Носик облегченно вздохнула, вытащила сверху совсем свежий протокол и спросила уже деловым голосом:
— За март 2025 года протокол сгодится?
— Вполне, — кивнул я. — А у вас файл есть? Или всю страницу придется перепечатывать?
— Конечно, — сказала Носик, — я сама его набирала. У меня есть секретарь, но ей некогда.
Она обиженно поджала губы, и я понял, что ей тут совсем несладко.
Но ничего. Мне тоже нелегко.
Если ты, девочка, сейчас поможешь мне, завтра я помогу тебе. Я всегда возвращаю долги.
Мне пришлось посидеть, но недолго, минут пятнадцать. Уж очень медленно компьютер у нее работал. Затем она сделала распечатку и заменила лист протокола.
— Отлично! — сказал я. — А теперь, раз я состою в профсоюзе, попрошу вас написать мне документ, что никакого уведомления о вызове меня, как члена профсоюза, и вас, как председателя профсоюза, на комиссию по рассмотрению моего дела вы не получали. С вашей подписью. И свою печать еще поставьте.
— Зачем? — ахнула Носик, ужаснувшись, и всхлипнула. — Если бы я знала, что так будет — никогда бы не пошла на подлог! Вы обманули меня!
— Не совсем, — сказал я и быстро рассказал ей о том, что мне грозит.
— Все равно это не дает вам право… — помотав головой, начала она говорить, но я перебил:
— То есть то, что меня незаконно уволили, что сломали мне жизнь и профессиональную карьеру, отлучили от любимого дела и практически довели до самоубийства — это ерунда? Для вас важнее собственное спокойствие? Все с вами ясно, Марина Владиславовна! Вы такая же, как они все! И пусть моя смерть будет на вашей совести! Прощайте!
Я круто развернулся и вышел из кабинета.
— Постойте! — Носик вылетела за мной, догнала и схватила за руку. — Стойте! Не надо! Я прошу вас! Пожалуйста! Я все сделаю! Идемте в кабинет…
Она все-таки заплакала.
Мне было ужасно жаль ее, жаль, что я вот так поступаю, но по-другому я бы не получил эту справку. А она мне была нужна на суде. Требовалась, чтобы спасти Серегу, его родителей, по которым все это сильно ударит, да и себя в конце концов. Тем более что ей за это ничего не будет.
Утешая себя такими мыслями, я вернулся к Носик, а вскоре вышел в коридор с нужной справкой в руке.
* * *
Я шел и улыбался при мысли, что сейчас вернусь домой, сделаю скан и отправлю Караяннису. От хорошего настроения меня накрыла волна эйфории, и я с немалым удовлетворением обнаружил перед глазами новое уведомление Системы:

Зафиксировано успешное достижение поставленной цели.

Активация дофаминовой системы вознаграждения.

Снижение уровня кортизола на 12%.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: +13 часов…

Это было что-то новенькое в исполнении Системы, но очень понятное и логичное. Успех окрыляет, причем не как энергетик, наделяя заемной энергией с последующим откатом, а по-настоящему.
Ну, раз так, значит, еще один рецепт продления жизни открыт. Честно говоря, раньше я даже не задумывался о том, что успех добавляет часы жизни. Да что часы — почти полдня! Теперь буду знать, нужно этим рецептом активнее пользоваться.
Я вышел на крыльцо больницы, щурясь от неожиданно яркого солнца, пробивавшегося сквозь серые облака. Мимо неторопливо проплыла женщина с коляской, охранник у входа докуривал сигарету, прикрываясь от ветра рукой.
Спустившись по ступеням, я обошел лужу у нижней ступеньки, где асфальт просел еще, наверное, во времена, когда «Рубин» побеждал «Барселону». Но настроение скакнуло в другую сторону, вообще было странным — победа смешивалась с чем-то похожим на похмелье. Наверное, так ощущается вина, когда знаешь, что поступил правильно, но методы оставляют желать лучшего.
Тротуар вдоль больничной ограды был почти пуст. Только у бетонного бордюра, прямо на грязноватом асфальте, сидела на корточках девочка лет семи-восьми в розовой куртке и рисовала что-то цветными мелками, пока было непонятно что именно. Рядом с ней стоял яркий школьный рюкзак.
Я прошел мимо, погруженный в мысли о том, какой текст написать в сопроводительном письме к справке, когда за спиной раздался детский вскрик.
Обернулся.
Двое пацанов лет тринадцати, в одинаковых куртках и спортивных штанах, стояли над девочкой. Один из них, прыщавый, специально наступил на ее рисунок, размазав подошвой кроссовка разноцветную картинку по мокрому асфальту. Второй хихикал, показывая на нее пальцем.
— Че, мелкая, рисовать не умеешь? — гоготнул прыщавый.
Девочка не заплакала. Она просто застыла и не сводила широко распахнутых глаз, в которых застыло недоумение, с испорченного рисунка. Эмпатический модуль показал, что от обиды в ней вот-вот рухнет вера во все хорошее. Похоже, дома и в школе у девочки тоже не все складывалось.
Пацаны уже собрались уходить, довольные своей маленькой подлостью, когда я шагнул к ним.
— Эй.
Прыщавый обернулся, скользнул по мне оценивающим взглядом: немолодой мужик в потертой куртке, не особо спортивный на вид. Такой не догонит, а потому расслабился.
— Чего надо, дядь?
— Извинись перед ней.
Он фыркнул, переглянувшись с приятелем.
— Или чего? Мы ничего не сделали, просто прошли мимо. Не надо рисовать где попало!
Хмыкнув, я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: подросток, 13 лет.

Доминирующие состояния:

— Провоцирующая агрессия (82%).

— Желание конфронтации (76%).

— Скрытый стыд интроецированный (64%).

Дополнительные маркеры:

— Ожидание ответной агрессии (привычный паттерн).

— Страх не соответствовать «крутому» образу перед приятелем.

— Дома подвергается вербальному унижению (источник: отец?).

Ну надо же. Пацан не боялся меня вообще, скорее наоборот, ждал, что я повышу голос или, того лучше, попытаюсь схватить его за шиворот. Тогда он сможет вырваться и убежать, а то и ударить в ответ, почувствовав себя победителем. Видимо, дома его часто лупят, и он научился уворачиваться… или отбиваться.
А вот стыд — штука интересная. Интроецированный, то есть не им самим выращенный, а заложенный извне. Кем-то, кто регулярно объясняет ему, что он ничтожество. Отброс.
Я посмотрел на прыщавого внимательнее, и он чуть отступил, хотя продолжал нагло ухмыляться.
— Слышь, жирный, тебе заняться нечем? Иди куда шел.
— Ты когда в последний раз что-то сам нарисовал? — спросил я.
Вопрос сбил его с толку. Он ожидал угроз, криков, может, попытки схватить, но уж точно не этого.
— Чего?
— Рисовал, говорю. Ну, там, в детстве. Карандашами, фломастерами, мелками.
Прыщавый переглянулся с приятелем, явно не понимая, куда я клоню. Второй пожал плечами.
— Какое тебе дело, дядя?
— Думаю, рисовал, — продолжил я, будто не услышав вопроса. — И думаю, кто-то тебе сказал, что получилось плохо. Что ты бездарь и руки из одного места. Может, посмеялся над рисунком. Порвал его, например.
Ухмылка медленно сползала с прыщавого лица, словно кто-то стирал ее невидимой тряпкой. Эмпатический модуль показал резкий скачок: стыд интроецированный — 81%.
Попал.
— Ты че несешь? — Голос его дрогнул.
— Неприятно, правда? — Я кивнул на девочку, которая по-прежнему сидела над размазанным рисунком, только теперь смотрела на нас, приоткрыв рот. — Когда стараешься, а кто-то приходит и все портит. И говорит, что ты сам виноват, что рисуешь где попало.
Приятель прыщавого попятился.
— Пошли, Ленар, ну его, псих какой-то…
Но прыщавый Ленар стоял как вкопанный, и на секунду мне показалось, что он сейчас расплачется. Не расплакался, впрочем, возраст уже не тот, гордость не позволила. Однако взгляд стал другим: затравленным, детским.
— Извинись перед ней, — повторил я уже мягче. — И идите вместе с приятелем. Главное, не становись таким, как тот, кто порвал твой рисунок.
Секунд пять он молчал. Потом буркнул, не глядя на девочку:
— Ну… это… извини.
И быстро пошел прочь, почти бегом, а приятель затрусил следом.
Девочка подняла на меня глаза, все еще не до конца понимая, что произошло. Эмпатический модуль показал ее состояние: удивление (54%), осторожная надежда (47%), недоверие (39%). Ничего, недоверие — это нормально. Главное, что вера в хорошее в ней не рухнула окончательно.
— Мелки целы? — спросил я у девочки.
Она кивнула.
— Ну вот и хорошо. Что рисовала?
— Кошку, — тихо ответила она. — У нее были усы и хвост полосатый.
— А у меня дома есть кошка. То есть котенок. Валера. Он хулиган.
— А это Мурка, она любила поспать, — сказала девочка. — Мама сказала, она на радугу ушла.
Я посмотрел на останки рисунка. При большом воображении можно было различить что-то вроде ушей в левом углу.
— Покажешь как?
Она удивленно глянула на меня, потом полезла в карман, достала огрызок белого мелка.
— Вот этим я начинала. Контур.
— Давай вместе нарисуем Мурку.
Мы провозились минут десять. Девочку звали Алсу, она возвращалась из школы и остановилась тут по дороге. Я рисовал плохо, если честно, даже по меркам детского творчества, но Алсу терпеливо направляла мою руку, показывая, как правильно делать кошачьи глаза и где должны быть усы. Весь запыхался, пока на корточках ползал по асфальту. Надеюсь, меня не увидели Харитонов и прочие члены комиссии.
Когда кошка была готова — пузатая, с несимметричными ушами и хвостом, похожим на колбасу, — Алсу улыбнулась.
— Красивая получилась.
— Ты так думаешь?
— Угу. Даже лучше, чем та. У той хвост был кривой. А у Мурки прямой был.
Я поднялся, отряхивая колени от мелкой крошки асфальта. Алсу продолжала дорисовывать травку вокруг кошки, уже забыв обо мне.
И тут я понял.
Носик была такой же. Почти тридцатилетняя девочка с мышиным хвостиком и огромными голубыми глазами, рисующая свои протоколы и отчеты, пока взрослые дяди в костюмах наступают на ее рисунки грязными ботинками. Спихнули на нее никому не нужную профсоюзную работу, а она честно пытается что-то делать. Ведет заседания, куда никто не приходит. Подделывает явочные листы, потому что «все так делают». Дрожит от страха, когда появляется кто-то вроде меня с угрозами федеральными органами.
А я только что использовал ее страх, чтобы получить бумажку.
Справка в кармане вдруг показалась тяжелее, чем была минуту назад.
Да, мне нужен этот документ. Да, на суде он поможет. Но Марина Владиславовна Носик… Девчушка явно нуждается в помощи.
Я посмотрел на больничное крыльцо.
Если ты, девочка, сейчас поможешь мне, завтра я помогу тебе.
Я сам себе это сказал. Меньше часа назад.
Развернувшись, я пошел обратно.

Глава 11От того, как я поступил с Носик, на сердце сгустилась такая же мрачная тоска, какая была у меня, когда в первый раз не забрал Валеру с помойки.
От окончательного осознания этого я застыл в коридоре, да так неожиданно, что на меня чуть не налетел тревожный мужик в полосатой пижаме и с присобаченной к руке капельницей, стойку от которой он споро толкал впереди себя. Пробормотав что-то невразумительное, тревожный мужик стремительно ускакал дальше и свернул в сторону двери с лаконичной надписью: «М».
Глядя на него, я вздохнул и пошел в кабинет Носик.
Девчушка сидела за столом и тихо плакала. Я опять обозначил свое присутствие стуком и сказал:
— Марина Владиславовна, извините, что помешал.
— Что еще? — Она подняла на меня заплаканные глаза.
— Вы плачете?
— Нет, вам показалось, — сердито нахмурилась она. — Еще какую-то справку надо?
— Нет, — сказал я, — за справку я вам очень благодарен, и поверьте, я в долгу не останусь…
— Не нужно мне от вас никаких долгов, — буркнула она сердито и отвернулась, демонстрируя, что, мол, все, нам не о чем дальше говорить.
— Я по другому поводу пришел.
Она испуганно посмотрела на меня и сжала губы так, что они превратились в тоненькую белую ниточку.
— В общем, я на вашем столе случайно увидел, что вы, очевидно, пишете научную статью?
Носик вспыхнула и дернулась.
— А что? — испуганно спросила она и торопливо спрятала исписанный листочек под папку.
— Да вот, я посмотрел и обнаружил, что вы там сделали ошибку, — пояснил я. — Точнее, даже не столько ошибку, сколько ляп. Видите ли, у вас не совсем правильная постановка цели, а следовательно, дальнейшее развитие сразу пойдет криво и косо. Вот я и вернулся сказать вам об этом.
— Почему ошибка? — растерянно сказала Носик и вытащила листочек обратно. — Где ошибка? Нет там никакой ошибки! И ляпов нет! Я сто раз перепроверила!
— Ваша статья касается гнойно-некротических осложнений после трансфеморальной ампутации конечностей, правильно я понял? — сказал я.
— Ну да, правильно, — кивнула она и после секундного замешательства добавила: — Я изучаю эти осложнения у больных облитерирующим атеросклерозом.
— Во-от, но почему же вы тогда делаете упор только на оценку иммунологического и нутритивного статусов? Это давно уже изучено-переизучено. Что вы там еще надеетесь найти нового?
Носик покраснела и промолчала, нервно сжимая и разжимая кисти.
А я продолжил развивать мысль:
— Почему вы, к примеру, не рассматриваете метод ультразвуковой кавитации, основанный на местном применении низкочастотного ультразвука? Это же моментально позволит совместить процесс механической очистки раны с антибактериальным действием ультразвука и тем самым в разы сократить сроки лечения больных! И актуальность данного вопроса сразу перестанет вызывать любые сомнения!
Носик радостно вспыхнула, затем потупилась, шмыгнула носиком и смущенно призналась:
— Это не статья, это я реферат делаю…
— Зачем? — спросил я.
— Да вот… в аспирантуру хотела поступать. Это потом войдет в диссертацию… — Она печально вздохнула: — Ну, что-то оно не але. Не выходит ничего у меня…
— Почему?
— Ну вот я начала, а оно… Видите, вы же сами сказали, что не так.
— Так вы не так начали, — сказал я. — Возьмите и добавьте тезис, который я вам сейчас предложил. Уверен, материал у вас есть. Просто вы не с той стороны подходите. Посмотрите на этот вопрос с разных ракурсов.
Она кивнула, соглашаясь, а потом промямлила:
— Но это же ваша идея! Я не могу вот так взять и вот… нет… я так не могу…
— Почему не можете?
Она опять упрямо повторила:
— Потому что это ваша идея! Ваша! А не моя!
— Окей, давайте будем считать, что я вам ее дарю?
Носик охнула и замотала головой с такой силой и отрицанием, что аж зажмурилась.
Вот упрямая девчонка!
Я вздохнул — это оказалось труднее, чем я думал. Что ж, причинять добро всегда нелегко. Но иногда надо.
— Марина Владиславовна, если позволите, я вам подскажу еще кое-что…
— Сергей Николаевич! Я не такая! — практически взвизгнула Носик. — Я никогда не буду кроносить чужие идеи и материалы на диссертацию!
— Опять вы, Марина Владиславовна, рассматриваете все с неправильной точки зрения! — сурово сказал я. — Если бы вы изучили этот вопрос с тех позиций, о которых я вам говорю — скольким людям вы бы смогли облегчить послеоперационное выздоровление! А скольких вообще спасти! Я уже не говорю про то, что заживление у них будет проходить легче. Будет меньше страданий и боли! А вы о чем думаете? О своей карьере?
Носик вспыхнула:
— Я о вашей карьере думаю, Сергей Николаевич…
— Но я не буду заниматься этим вопросом. У меня другие задачи.
— Но почему же! Вы бы могли…
— Мог бы, — кивнул я, — но не буду. И вообще! Слушайте меня дальше. И записывайте. А если у вас прямо такие морально-этические терзания, то ладно, давайте с вами договоримся, что, когда вы окончите аспирантуру и защитите кандидатскую диссертацию, мы с вами напишем общую статью в соавторстве. Согласны?
— Да! — выдохнула счастливая Носик.
— А раз да, то слушайте внимательно. — И я начал ей рассказывать алгоритм, как писать «кирпич» и реферат исследования для поступления в аспирантуру.
У меня в прошлой жизни было около сорока пяти аспирантов и семеро докторантов. И все они потом благополучно защитились, кроме двух девчонок, которые выскочили замуж, и им защита уже была не нужна. А так, в целом, отрицательных результатов у меня никогда не было. И уж что-что, а с аспирантами работать я умел и знал все их страхи, слабые стороны и проблемы. Поэтому поговорил с Мариной Владиславовной, и уже через полчаса перед ней лежал крепко сбитый план для поступления в аспирантуру.
— А теперь, Марина Владиславовна, — подытожил я, — посоветую вам еще такую маленькую хитрость. Посмотрите научные работы тех преподавателей, профессоров, которые будут принимать у вас экзамен. Поищите в интернете. И очень будет хорошо и правильно, и вам большой плюс, когда вы продемонстрируете в своем ответе на экзамене знание результатов их исследований. Это сразу дает вам бонусы.
Носик ахнула, счастливо заулыбалась и мелко-мелко закивала.
— Кстати, а вы уже решили, кто у вас будет научным руководителем?
— Нет, — сказала Носик.
— Вот это тоже неправильно. Вы просто хотите в аспирантуру ради статуса или вас какая-то конкретная проблематика интересует?
— Меня интересуют гнойно-некротические осложнения, — захлопала глазами она.
— Ну вот посмотрите, кто занимается этой проблемой из того НИИ, в который вы собираетесь поступать. И будет хорошо, если вы сразу поставите вопрос ребром, чтобы вас определили к тому или иному конкретному профессору. А перед этим лучше поспрашивайте у местных аспирантов, у кого из научных руководителей нормально защищаются. Потому что есть, конечно, самородки среди ученых, эдакие суперученые, но у них аспиранты не защищаются никогда. Либо они хорошие ученые, но плохие педагоги и руководители, либо они из тех, кто сами вставляют палки в колеса и не дают своим аспирантам защищаться. И вам к этой категории попадать никак нельзя, потому что вы всю жизнь просидите на этой диссертации и защититься не сможете. Поэтому все это надо заранее выяснить. Понятно?
— Понятно.
— Ну вот, тогда дерзайте! — Я встал со стула и пошел к двери. — И удачи с поступлением в аспирантуру!
— Извините, Сергей Николаевич, — пролепетала она. — Постойте!
— Можно просто Сергей, — улыбнулся я ей, останавливаясь. — Думаю, мы уже с вами достаточно поработали, для того чтобы обращаться без отчества.
— А меня можно просто Марина, — торопливо сказала она. — А можно вас спросить?
— Да, конечно.
— Сергей, вы можете мне оставить свою электронную почту или номер телефона? Вдруг я что-то не так сделаю? Вот когда я «кирпич» допишу, можно я сперва вам его покажу?
— Записывайте… — Я продиктовал ей и электронку, и номер телефона. — Звонить мне лучше вечером, потому что весь день я могу быть занят. Подрабатываю то тут, то там. Но на все ваши вопросы, Марин, конечно, отвечу.
На этот раз, покидая ее кабинет, я был доволен собой — в груди словно пружина распрямилась. Вот теперь все правильно: она для меня сделала большое дело и сама этого не поняла, но и я для нее сделал дело не меньше. Теперь она в аспирантуру однозначно поступит, с такой-то программой исследований. Научные руководители еще за нее драться будут.
Я шел и улыбался, шел и чувствовал себя как Чип и Дейл, которые спешат на помощь. И сама собой в голове всплыла песня из мультика, который мои дети в свое время смотрели и пересматривали, и, не сдержавшись, я начал припевать:
— Слишком часто беда стучится в двери, но не трудно в спасателей поверить. Лишь стоит только их позвать — друзей не надо долго ждать! Чип, Чип, Чип, Чип и Дейл! К вам…
И тут навстречу мне вышел Виктор, я запнулся, и улыбка моя сразу растаяла, словно кусочек сливочного масла на раскаленной сковородке. Это был тот самый молодой врач, которого я встретил в день перерождения — тот, что потом читал мне нотации из своего роскошного внедорожника.
Он шел в сопровождении двух девчушек-интернов, которые смотрели на него с тем восторженным придыханием, с каким обычно встречают заведующего отделением, а не рядового врача. Впрочем, он явно выстраивал себе образ: вальяжная походка, дорогие часы, небрежно расстегнутый ворот рубашки под халатом.
Увидев меня, Виктор сначала посторонился, машинально уступая дорогу, а потом замер, и я буквально видел, как в его голове что-то заклинило. Взгляд скользнул по моему костюму, по свежей стрижке, по начищенным туфлям, и на лице отразилась целая гамма эмоций: от недоумения до раздражения и обратно.

...

 Читать  дальше  ...    

***

***

***

***

***

Источники:

https://my-lib.ru/read/dvadtsat-dva-neschastya-2-daniyar-sugralinov/

---

https://gigabooks.ru//read/dvadtsat-dva-neschastya-2-daniyar-sugralinov/

***

***

***

***

***

***