Главная » 2020 » Апрель » 2 » Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 005
21:48
Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 005

...

V. БУДИ, БУДИ!

   Отсутствие старца из кельи продолжалось минут около двадцати пяти. Было уже за половину первого, а Дмитрия Федоровича, ради которого все собрались, все еще не бывало. Но о нем почти как бы и забыли, и когда старец вступил опять в келью, то застал самый оживленный общий разговор между своими гостям. В разговоре участвовали прежде всего Иван Федорович и оба иеромонаха. Ввязывался и повидимому очень горячо в разговор и Миусов, но ему опять не везло; он был видимо на втором плане и ему даже мало отвечали, так что это новое обстоятельство лишь усилило все накоплявшуюся его раздражительность. Дело в том, что он и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях, и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: "До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что есть передового в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует", думал он про себя. Федор Павлович, который сам дал слово усесться на стуле и замолчать, действительно некоторое время молчал, но с насмешливою улыбочкой следил за своим соседом Петром Александровичем и видимо радовался его раздражительности. Он давно уже собирался отплатить ему кое за что и теперь не хотел упустить случая. Наконец не вытерпел, нагнулся к плечу соседа и вполголоса поддразнил его еще раз:
   -- Ведь вы давеча почему не ушли после "любезно-то лобызаше" и согласились в такой неприличной компании оставаться? А потому что чувствовали себя униженным и оскорбленным и остались, чтобы для реваншу выставить ум. Теперь уж вы не уйдете, пока им ума своего не выставите.
-- Вы опять? Сейчас уйду, напротив.
-- Позже, позже всех отправитесь! -- кольнул еще раз Федор Павлович. Это было почти в самый момент возвращения старца.
Спор на одну минутку затих, но старец, усевшись на прежнее место, оглядел всех, как бы приветливо вызывая продолжать. Алеша, изучивший почти всякое выражение его лица, видел ясно, что он ужасно утомлен и себя пересиливает. В последнее время болезни с ним случались от истощения сил обмороки. Почти такая же бледность как пред обмороком распространялась и теперь по его лицу, губы его побелели. Но он очевидно не хотел распустить собрание; казалось, он имел при том какую-то свою цель, -- какую же? Алеша пристально следил за ним.
-- О любопытнейшей их статье толкуем, -- произнес иеромонах Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая на Ивана Федоровича. -- Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права ответили журнальною статьей одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу...
-- К сожалению вашей статьи не читал, но о ней слышал, -- ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича.
   -- Они стоят на любопытнейшей точке, -- продолжал отец-библиотекарь, -- повидимому совершенно отвергают в вопросе о церковно-общественном суде разделение церкви от государства.
   -- Это любопытно, но в каком же смысле? -- спросил старец Ивана Федоровича.
   Тот наконец ему ответил, но не свысока-учтиво, как боялся еще накануне Алеша, а скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью и повидимому без малейшей задней мысли.
   -- Я иду из положения, что это смешение элементов, то-есть сущностей церкви и государства отдельно взятых, будет конечно вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании дела. Компромисс между государством и церковью в таких вопросах как, например, о суде по моему в совершенной и чистой сущности своей невозможен. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает, что церковь занимает точное и определенное место в государстве. Я же возразил ему, что напротив церковь должна заключать сама в себе все государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол, и что если теперь это почему-нибудь невозможно, то, в сущности вещей, несомненно должно быть поставлено прямою и главнейшею целью всего дальнейшего развития христианского общества.
   -- Совершенно справедливо! -- твердо и нервно проговорил отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах.
   -- Чистейшее ультрамонтанство! -- вскричал Миусов, в нетерпении переложив ногу на ногу.
   -- Э, да у нас и гор-то нету! -- воскликнул отец Иосиф и, обращаясь к старцу, продолжал: -- они отвечают между прочим на следующие "основные и существенные" положения своего противника, духовного лица, заметьте себе. Первое: что "ни один общественный союз не может и не должен присвоивать себе власть -- распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов". Второе: что "уголовная и судно-гражданская власть не должна принадлежать церкви и не совместима с природой ее и как божественного установления, и как союза людей для религиозных целей" и наконец, в-третьих: что "церковь есть царство не от мира сего"...
   -- Недостойнейшая игра слов для духовного лица! -- не вытерпел и прервал опять отец Паисий. -- Я читал эту книгу, на которую вы возражали, -- обратился он к Ивану Федоровичу, -- и удивлен был словами духовного лица, что "церковь есть царство не от мира сего". Если не от мира сего, то стало быть и не может быть на земле ее вовсе. В святом Евангелии слова: "не от мира сего" не в том смысле употреблены. Играть такими словами невозможно. Господь наш Иисус Христос именно приходил установить церковь на земле. Царство небесное разумеется не от мира сего, а в небе, но в него входят не иначе как чрез церковь, которая основана и установлена на земле. А потому светские каламбуры в этом смысле невозможны и недостойны. Церковь же есть воистину царство, и определена царствовать и в конце своем должна явиться как царство на всей земле несомненно, -- на что имеем обетование...
   Он вдруг умолк, как бы сдержав себя. Иван Федорович, почтительно и внимательно его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но попрежнему охотно и простодушно продолжал, обращаясь к старцу:
   -- Вся мысль моей статьи в том, что в древние времена, первых трех веков христианства, христианство на земле являлось лишь церковью и было лишь церковь. Когда же римское языческое государство возжелало стать христианским, то непременно случилось так, что, став христианским, оно лишь включило в себя церковь, но само продолжало оставаться государством языческим попрежнему, в чрезвычайно многих своих отправлениях. В сущности так несомненно и должно было произойти. Но в Риме, как в государстве, слишком многое осталось от цивилизации и мудрости языческой, как, например, самые даже цели и основы государства. Христова же церковь, вступив в государство, без сомнения, не могла уступить ничего из своих основ, от того камня, на котором стояла она, и могла лишь преследовать не иначе как свои цели, раз твердо поставленные и указанные ей самим господом, между прочим: обратить весь мир, а стало быть и все древнее языческое государство в церковь. Таким образом (то-есть в целях будущего) не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как "всякий общественный союз" или как "союз людей для религиозных целей" (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а напротив всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне, и стать не чем иным как лишь церковью и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели. Все же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни славы его, как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственную ведущую к вечным целям. Вот почему автор книги об Основах Церковно-Общественного Суда судил бы правильно, если б, изыскивая и предлагая эти основы, смотрел бы на них как на временный, необходимый еще в наше грешное и незавершившееся время компромисс, но не более. Но чуть лишь сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас отец Иосиф, -- суть основы незыблемые, стихийные и вековечные. то уже прямо идет против церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее. Вот вся моя статья, полный ее конспект.
   -- То-есть в двух словах, -- упирая на каждое слово, проговорил опять отец Паисий: -- по иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится ей в государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, -- и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а напротив государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более. Сие и буди, буди!
   -- Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили,-- усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. -- Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии. Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. А то я думал, что все это серьезно, и что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй так и смертную казнь.
   -- Да если б и теперь был один лишь церковно-общественный суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-по-малу, не вдруг и не сейчас, но однако довольно скоро... -- спокойно и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
   -- Вы серьезно? -- пристально глянул на него Миусов.
   -- Если бы все стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов, -- продолжал Иван Федорович. -- Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не только от людей, как теперь, но и от Христа уйти. Ведь он своим преступлением восстал бы не только на людей, но и на церковь Христову. Это и теперь конечно так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: "Украл дескать, но не на церковь иду, Христу не враг", вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: "Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один убийца и вор -- справедливая христианская церковь". Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств не часто бывающих. Теперь с другой стороны возьмите взгляд самой церкви на преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти языческого, и из механического отсечения зараженного члена, как делается ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и не ложно, в идею о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его...
   -- То-есть что же это такое? Я опять перестаю понимать,-- перебил Миусов, -- опять какая-то мечта. Что-то бесформенное, да и понять нельзя. Как это отлучение, что за отлучение? Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович.
   -- Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, -- заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились; -- ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то-есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
   -- Как же так, позвольте узнать? -- с живейшим любопытством спросил Миусов.
   -- Это вот как, -- начал старец. -- Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а главное почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит, что общество таким образом совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас же появляется другой преступник, а может и два другие. Если что и охраняет общество даже в наше время, и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только сознав свою вину как сын Христова общества, то-есть церкви, он сознает и вину свою пред самим обществом, то-есть пред церковью. Таким образом, пред одною только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что пред государством. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Теперь же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность одного нравственного осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим назиданием. Мало того, даже старается сохранить с преступником все христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как с виновным. И что было бы с преступником, о, господи! если б и христианское общество, то-есть церковь, отвергло его подобно тому, как отвергает и отсекает его гражданский закон? Что было бы, если б и церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз во след кары государственного закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. А впрочем кто знает: может быть случилось бы тогда страшное дело, -- произошла бы может быть потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда что? Но церковь, как мать нежная и любящая, от деятельной кары сама устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный государственным судом, и надо же его хоть кому-нибудь пожалеть. Главное же потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно вмещающий в себе истину и ни с каким иным судом, вследствие сего существенно и нравственно сочетаться даже и в компромисс временный не может. Тут нельзя уже в сделки вступать. Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы. Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним силой, и сопровождает отлучение это ненавистью (так по крайней мере они сами о себе, в Европе, повествуют), -- ненавистью и полнейшим к дальнейшей судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. Таким образом все происходит без малейшего сожаления церковного, ибо во многих случаях, там церквей уж и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно исчезнуть. Так кажется по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. А потому сам преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в отчаянии. Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью, что самое общество как бы уже само отлучает от себя. Чем это кончится, можете сами рассудить. Во многих случаях, казалось бы, и у нас тоже; но в том и дело, что кроме установленных судов есть у нас сверх того еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и все еще дорогим сыном своим, а сверх того есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и недеятельный, но все же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно. инстинктом души его, признаваемый. Справедливо и то, что было здесь сейчас сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей силе, то-есть если бы все общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но может быть и вправду самые преступления уменьшились бы в невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлученного, предупредить замышляющего и возродить падшего. Правда, -- усмехнулся старец, -- теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества, как союза почти еще языческого, во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в предвидении его и в любви его. И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению божьему может быть уже стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее буди, буди.
   -- Буди! буди! -- благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий.
   -- Странно, в высшей степени странно! -- произнес Миусов и не то что с горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием.
   -- Что же кажется вам столь странным? -- осторожно осведомился отец Иосиф.
   -- Да что же это в самом деле такое? -- воскликнул Миусов. как бы вдруг прорвавшись: -- устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архи-ультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
   -- Совершенно обратное изволите понимать! -- строго проговорил отец Паисий, -- не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А напротив государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, -- что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.
   Миусов внушительно помолчал. Вся фигура его выразила собою необыкновенное собственное достоинство. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его губах. Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; тот стоял неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустив глаза. Но по оживленному румянцу на его щеках Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован.
   -- Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, -- внушительно и с каким-то особенно осанистым видом проговорил вдруг Миусов. -- В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота, мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего господина. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а в роде управляющего целою командой политических сыщиков, -- в своем роде довольно влиятельная должность. Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства, разговорился с ним; а так как он принят был не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, -- ну, разумеется в известной степени, то-есть скорее был вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем более, что видел во мне иностранца. Но я его очень понял. Тема шла о социалистах-революционерах, которых тогда между прочим преследовали. Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось: "мы, -- сказал он, -- собственно этих всех социалистов-анархистов, безбожников и революционеров, не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника". Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа, они мне как-то вдруг припомнились...
   -- То-есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? -- прямо и без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович сообразил дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его произвело, в первый момент, даже некоторое удивление.                                                               ***                                                             ***
  
VI. ЗАЧЕМ ЖИВЕТ ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК! 

   Дмитрий Федорович, двадцати восьми летний молодой человек, среднего роста и приятного лица, казался однако же гораздо старее своих лет. Был он мускулист и в нем можно было угадывать значительную физическую силу, тем не менее в лице его выражалось как бы нечто болезненное. Лицо его было худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-то нездоровою желтизной. Довольно большие темные глаза на выкате смотрели, хотя повидимому и с твердым упорством, но как-то неопределенно. Даже когда он волновался и говорил с раздражением, взгляд его как бы не повиновался его внутреннему настроению и выражал что-то другое, иногда совсем не соответствующее настоящей минуте. "Трудно узнать, о чем он думает", отзывались иной раз разговаривавшие с ним. Иные, видевшие в его глазах что-то задумчивое и угрюмое, случалось, вдруг поражались внезапным смехом его, свидетельствовавшим о веселых и игривых мыслях, бывших в нем именно в то время, когда он смотрел с такою угрюмостью. Впрочем некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и "кутящей" жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег. По городу ходило уже об этом несколько анекдотов. Правда, что он и от природы был раздражителен, "ума отрывистого и неправильного", как характерно выразился о нем у нас наш мировой судья Семен Иванович Качальников в одном собрании. Вошел он безукоризненно и щегольски одетый, в застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром в руках. Как военный недавно в отставке, он носил усы и брил пока бороду. Темнорусые волосы его были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед. Шагал он решительно, широко, по-фрунтовому. На мгновение остановился он на пороге и, окинув всех взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина. Он глубоко поклонился ему и попросил благословения. Старец привстав благословил его; Дмитрий Федорович почтительно поцеловал его руку и с необыкновенным волнением, почти с раздражением произнес:
   -- Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени, ответил мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг узнаю...
   -- Не беспокойтесь, -- перебил старец, -- ничего, несколько замешкались, не беда...
   -- Чрезвычайно вам благодарен и менее не мог ожидать от вашей доброты. -- Отрезав это, Дмитрий Федорович еще раз поклонился, затем вдруг обернувшись в сторону своего "батюшки", сделал и тому такой же почтительный и глубокий поклон. Видно было, что он обдумал этот поклон заранее, и надумал его искренно, почтя своею обязанностью выразить тем свою почтительность и добрые намерения. Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас по-своему нашелся: в ответ на поклон Дмитрия Федоровича, он вскочил с кресел и ответил сыну точно таким же глубоким поклоном. Лицо его сделалось вдруг важно и внушительно, что придало ему однако решительно злой вид. Затем молча общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий Федорович своими большими и решительными шагами подошел к окну, уселся на единственный оставшийся стул, неподалеку от отца Паисия и, весь выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им прерванного разговора.
   Появление Дмитрия Федоровича заняло не более каких-нибудь двух минут, и разговор не мог не возобновиться. Но на этот раз на настойчивый и почти раздражительный вопрос отца Паисия Петр Александрович не почел нужным ответить.
   -- Позвольте мне эту тему отклонить, -- произнес он с некоторою светскою небрежностью. -- Тема эта к тому же мудреная. Вот Иван Федорович на нас усмехается: должно быть у него есть что-нибудь любопытное и на этот случай. Вот его спросите.
   -- Ничего особенного кроме маленького замечания, -- тотчас же ответил Иван Федорович, -- о том, что вообще европейский либерализм, и даже наш русский либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты социализма с христианскими. Этот дикий вывод конечно характерная черта. Впрочем социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы, то-есть заграничные, разумеется. Ваш парижский анекдот довольно характерен, Петр Александрович.
   -- Вообще эту тему я опять прошу позволения оставить, -- повторил Петр Александрович, -- а вместо того я вам расскажу, господа, другой анекдот о самом Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший. Не далее как дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу в дамском обществе, он торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество -- не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало: он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении. По такому парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще может быть провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович.
   -- Позвольте, -- неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, -- чтобы не ослышаться: "Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника!" Так или не так?
   -- Точно так, -- сказал отец Паисий.
   -- Запомню.
   Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк, как внезапно влетел в разговор. Все посмотрели на него с любопытством.
   -- Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их? -- спросил вдруг старец Ивана Федоровича.
   -- Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия.
   -- Блаженны вы, коли так веруете, или уже очень несчастны!
   -- Почему несчастен? -- улыбнулся Иван Федорович.
   -- Потому что по всей вероятности не веруете сами ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и о церковном вопросе.
   -- Может быть вы правы!.. Но все же я и не совсем шутил... -- вдруг странно признался, впрочем быстро покраснев, Иван Федорович.
   -- Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь -- и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя... В вас этот вопрос не решен и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения...
   -- А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? -- продолжал странно спрашивать Иван Федорович, все с какою-то необъяснимою улыбкой смотря на старца.
   -- Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, "горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть". Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши!
   Старец поднял руку и хотел было с места перекрестить Ивана Федоровича. Но тот вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. Вид его был тверд и серьезен. Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на минуту было примолкли, а в лице Алеши выразился почти испуг. Но Миусов вдруг вскинул плечами, и в ту же минуту Федор Павлович вскочил со стула.
   -- Божественный и святейший старец! -- вскричал он, указывая на Ивана Федоровича: -- Это мой сын, плоть от плоти моея, любимейшая плоть моя! Это мой почтительнейший, так-сказать, Карл Мор. а вот этот сейчас вошедший сын, Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, -- это уж непочтительнейший Франц Мор, -- оба из Разбойников Шиллера, а я, я сам в таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите и спасите! Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.
   -- Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших. -- ответил старец слабым изнеможенным голосом. Он видимо уставал, чем далее, тем более, и приметно лишался сил.
   -- Недостойная комедия, которую я предчувствовал еще идя сюда! -- воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. -- Простите, преподобный отец, -- обратился он к старцу, -- я человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего -- это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но кажется я теперь знаю для чего...
   -- Обвиняют меня все, все они! -- кричал в свою очередь Федор Павлович, -- вот и Петр Александрович обвиняет. Обвиняли, Петр Александрович, обвиняли! -- обернулся он вдруг к Миусову, хотя тот и не думал перебивать его. -- Обвиняют в том, что я детские деньги за сапог спрятал и взял баш-на-баш; но позвольте, разве не существует суда? Там вам сочтут, Дмитрий Федорович, по самым же распискам вашим, письмам и договорам, сколько у вас было, сколько вы истребили и сколько у вас остается! Отчего Петр Александрович уклоняется произнести суждение? Дмитрий Федорович ему не чужой. Оттого, что все на меня, а Дмитрий Федорович в итоге еще мне же должен, да не сколько-нибудь, а несколько тысяч-с, на что имею все документы! Ведь город трещит и гремит от его кутежей! А там, где он прежде служил, там по тысяче и по две за обольщение честных девиц платил; это, Дмитрий Федорович, нам известно-с, в самых секретных подробностях, и я докажу-с... Святейший отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице ходит. Но хоть обольстительница эта и жила так-сказать в гражданском браке с одним почтенным человеком, но характера независимого, крепость неприступная для всех, все равно что жена законная, ибо добродетельна, -- да-с! отцы святые, она добродетельна! А Дмитрий Федорович хочет эту крепость золотым ключем отпереть, для чего он теперь надо мной и куражится, хочет с меня денег сорвать, а пока уж тысячи на эту обольстительницу просорил; на то и деньги занимает беспрерывно, и между прочим у кого, как вы думаете? Сказать аль нет, Митя?
   -- Молчать! -- закричал Дмитрий Федорович, -- подождите, пока я выйду, а при мне не смейте марать благороднейшую девицу... Уж одно то, что вы о ней осмеливаетесь заикнуться, позор для нее... Не позволю!
   Он задыхался.
   -- Митя! Митя! -- слабонервно и выдавливая из себя слезы вскричал Федор Павлович, -- а родительское-то благословение на что? А ну прокляну, что тогда будет?
   -- Бесстыдник и притворщик! -- неистово рявкнул Дмитрий Федорович.
   -- Это он отца, отца! Что же с прочими? Господа, представьте себе: есть здесь бедный, но почтенный человек, отставной капитан, был в несчастьи, отставлен от службы, но не гласно, не по суду, сохранив всю свою честь, многочисленным семейством обременен. А три недели тому наш Дмитрий Федорович в трактире схватил его за бороду, вытащил за эту самую бороду на улицу и на улице всенародно избил, и все за то, что тот состоит негласным поверенным по одному моему делишку.
   -- Ложь все это! Снаружи правда, внутри ложь! -- весь в гневе дрожал Дмитрий Федорович. -- Батюшка! Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и собой гнушаюсь за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный, пошел вот к этой самой госпоже, о которой вы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу. Вы же теперь меня упрекаете тем, что я имею слабость к этой госпоже, тогда как сами же учили ее заманить меня! Ведь она прямо в глаза рассказывает, сама мне рассказывала, над вами смеясь! Засадить же вы меня хотите только потому что меня к ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали к этой женщине со своею любовью, и мне это опять-таки все известно, и опять-таки она смеялась, -- слышите, -- смеясь над вами пересказывала. Так вот вам. святые люди, этот человек, этот упрекающий развратного сына отец! Господа свидетели, простите гнев мой, но я предчувствовал, что этот коварный старик созвал всех вас сюда на скандал. Я пошел с тем, чтобы простить, если б он протянул мне руку, простить и прощения просить! Но так как он оскорбил сию минуту не только меня, но и благороднейшую девицу, которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней, то и решился обнаружить всю его игру публично, хотя бы он и отец мой!..
   Он не мог более продолжать. Глаза его сверкали, он дышал трудно. Но и все в кельи были взволнованы. Все кроме старца с беспокойством встали со своих мест. Отцы иеромонахи смотрели сурово, но ждали однако воли старца. Тот же сидел совсем уже бледный, но не от волнения, а от болезненного бессилия. Умоляющая улыбка светилась на губах его; он изредка подымал руку, как бы желая остановить беснующихся, и уж конечно одного жеста его было бы достаточно, чтобы сцена была прекращена; но он сам как будто чего-то еще выжидал и пристально приглядывался, как бы желая что-то еще понять, как бы еще не уяснив себе чего-то. Наконец Петр Александрович Миусов окончательно почувствовал себя униженным и опозоренным.
   -- В происшедшем скандале мы все виноваты! -- горячо проговорил он, -- но я все же ведь не предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело... Это надо кончить сейчас же! Ваше преподобие, поверьте, что я всех обнаруженных здесь подробностей в точности не знал, не хотел им верить и только теперь в первый раз узнаю... Отец ревнует сына к скверного поведения женщине и сам с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю всем, что обманут не меньше других...
   -- Дмитрий Федорович! -- завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор Павлович, -- если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! через платок! -- кончил он, топая обеими ногами.
   Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших, минуты, когда они до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себе: "ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту гнева".
   Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на отца:
   -- Я думал... я думал, -- как-то тихо и сдержанно проговорил он, -- что приеду на родину с ангелом души моей, невестою моей, чтобы лелеять его старость, а вижу лишь развратного сладострастника и подлейшего комедианта!
   -- На дуэль! -- завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгаясь с каждым словом слюной. -- А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что может быть во всем вашем роде нет и не было выше и честнее, -- слышите, честнее -- женщины, как эта по-вашему тварь, как вы осмелились сейчас назвать ее! А вы, Дмитрий Федорович, на эту же "тварь" вашу невесту променяли, стало быть сами присудили, что и невеста ваша подошвы ее не стоит, вот какова эта тварь!
   -- Стыдно! -- вырвалось вдруг у отца Иосифа.
   -- Стыдно и позорно! -- своим отроческим голосом, дрожащим от волнения, и весь покраснев, крикнул вдруг Калганов, все время молчавший.
   -- Зачем живет такой человек! -- глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, -- нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю, -- оглядел он всех, указывая на старика рукой. Он говорил медленно и мерно.
   -- Слышите ли, слышите ли вы, монахи, отцеубийцу, -- набросился Федор Павлович на отца Иосифа. -- Вот ответ на ваше "стыдно"! Что стыдно? Эта "тварь", эта "скверного поведения женщина" может быть святее вас самих, господа спасающиеся иеромонахи! Она может быть в юности пала, заеденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христос простил...
   -- Христос не за такую любовь простил... -- вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа.
   -- Нет, за такую, за эту самую, монахи, за эту! Вы здесь на капусте спасаетесь и думаете, что праведники! Пискариков кушаете, в день по пискарику, и думаете пискариками бога купить!
   -- Невозможно, невозможно! -- слышалось в кельи со всех сторон.
   Но вся эта дошедшая до безобразия сцена прекратилась самым неожиданным образом. Вдруг поднялся с места старец. Совсем почти потерявшийся от страха за него и за всех, Алеша успел однако поддержать его за руку. Старец шагнул по направлению к Дмитрию Федоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился пред ним на колени. Алеша подумал было, что он упал от бессилия, но это было не то. Став на колени, старец поклонился Дмитрию Федоровичу в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном, и даже лбом своим коснулся земли. Алеша был так изумлен, что даже не успел поддержать его, когда тот поднимался. Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах.
   -- Простите! Простите все! -- проговорил он, откланиваясь на все стороны своим гостям.
   Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как пораженный: ему поклон в ноги -- что такое? Наконец вдруг вскрикнул: "О, боже!" и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты. За ним повалили гурьбой и все гости, от смущения даже не простясь и не откланявшись хозяину. Одни только иеромонахи опять подошли под благословение.
   -- Это что же он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь? -- попробовал было разговор начать вдруг почему-то присмиревший Федор Павлович, ни к кому впрочем не осмеливаясь обратиться лично. Они все в эту минуту выходили из ограды скита.
   -- Я за сумасшедший дом и за сумасшедших не отвечаю,-- тотчас же озлобленно ответил Миусов, -- но зато избавлю себя от вашего общества, Федор Павлович, и, поверьте, что навсегда. Где этот давешний монах?..
   Но "этот монах", то-есть тот, который приглашал их давеча на обед к игумену, ждать себя не заставил. Он тут же встретил гостей, тотчас же как они сошли с крылечка из кельи старца, точно дожидал их все время.
   -- Сделайте одолжение, почтенный отец, засвидетельствуйте все мое глубокое уважение отцу игумену и извините меня лично, Миусова, пред его высокопреподобием в том, что по встретившимся внезапно непредвиденным обстоятельствам ни за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на все искреннейшее желание мое, -- раздражительно проговорил монаху Петр Александрович.
   -- А ведь непредвиденное-то обстоятельство -- это ведь я!-- сейчас же подхватил Федор Павлович. -- Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел. И пойдете, Петр Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и -- доброго вам аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник.
   -- Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек!
   -- Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся, если хочешь и ты. Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там накутили...
   -- Да правда ли, что вы уезжаете? Не лжете ли вы?
   -- Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось! Увлекся, простите, господа, увлекся! И кроме того потрясен! Да и стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого как у собачки Фидельки. У меня как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!
   "Чорт его знает, а ну как обманывает!" остановился в раздумьи Миусов, следя недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. Тот обернулся и, заметив, что Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй.
   -- Вы-то идете к игумену? -- отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
   -- Почему же нет? К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего дня.
   -- К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, -- все с тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. -- Хоть там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы... Как вы думаете?
   -- Да, надо разъяснить, что это не мы. К тому же батюшки не будет, -- заметил Иван Федорович.
   -- Да еще же бы с вашим батюшкой! Проклятый этот обед!
   И однако все шли. Монашек молчал и слушал. Дорогой через лесок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса опоздали. Ему не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича:
   "А ведь идет на обед, как ни в чем не бывало!" -- подумал он. -- "Медный лоб и Карамазовская совесть".  
                                                                                                ***                                     (  Источник : http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0100.shtml  )                               ***     В начало - Братья Карамазовы. Достоевский 001 
  
     Читать   дальше  ...     

***

***

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 001 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 002

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 003

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 004

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 005 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 006 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 007

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 008 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 009 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 010 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 011 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 012 

 Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 013 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 014

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 015 

 Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 016

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 017 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 018

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 019 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 020 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 021

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 022 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 023

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 024

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 025 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 026

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 027

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 028 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М.029 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 030 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 031 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 032 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 033

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 034 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 035 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 036

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 037 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 038 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 039 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 040 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 041 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 042 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 043 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 044 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 045 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 046 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 047 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 048 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 049

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 050 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 051 

 Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 052

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 053 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 054 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 055 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 056 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 057 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 058 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 059

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 060 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 061 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 062 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 062 

Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 063 

 Братья Карамазовы. Достоевский Ф.М. 064

***

***

***

***

***

***

***

      ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***

***

Апрель, в походе...  Смотреть полностью на Яндекс.Диске   Апрель, в походе...  На Яндекс.Диске    К травам

***

***

27 марта - День театра



     

В свете сценическом

С Днём театра. 27.03.20.

 

Лариса Удовиченко и Олеся Железняк в спектакле "Женитесь на мне "... Читать дальше »

      ***

***

***   Библия

***    Зачем 

***

***

***

***

***

***

         

***

***

 

Просмотров: 241 | Добавил: iwanserencky | Теги: Братья Карамазовы. Достоевский, Достоевский Фёдор Михайлович, общество, Роман, человек, текст, литература, классика, из интернета, писатель, проза, Братья Карамазовы, Достоевский, слово | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: