Главная » 2017 » Февраль » 25 » Роман " Россия молодая"... Книга 1... №23
16:28
Роман " Россия молодая"... Книга 1... №23


                                             Он  знал  в  науках  матросских
                                        вельми  остро, по морям, где острова
                                        и   пучины   морские,   и   мели,  и
                                        быстрины, и ветры.

                                               Гиштория о российском матросе


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 


1. МИТЕНЬКА БОРИСОВ

 

     Митенька  проводил  яхту  взглядом,  смотрел,  как она словно бы таяла,
влекомая  стругом в блеске речных струй, дождался, покуда превратилось судно
в  черную  точечку, потянулся и отправился в тень - дожидаться кормщика, как
дожидался его много раз за свою не длинную еще жизнь.
     Еда  у  него  была,  коли  бы  захотелось  пить  - попил бы из Двины, с
острова  никто  не  гнал,  и  нынче наконец высвободилось время, когда можно
было  тихонечко  полежать  и  подумать,  как  жить  дальше, что случилось за
недавние, богатые событиями дни и чего ждать от будущего.
     Можно  было  все  обдумать  на  досуге  и  в  то  же  время  можно было
посмотреть,  как  живет  царев  дворец  без  царя,  какие  тут  порядки, что
творится  на поварне. Можно было послушать песни, которые поют царевы слуги,
приехавшие  с  ним  из  далекой белокаменной Москвы, а самое главное - можно
было  отоспаться,  довольно  уже  он  спал в полглаза, просыпаясь от каждого
шороха.  Здесь было спокойно. Сюда не попасть монастырским служникам, нечего
им  тут  делать,  а тем более незачем здесь быть отцу келарю того монастыря,
куда  по  обету  много  лет  назад  отдали  Митеньку  Борисова  по  прозвищу
Горожанин.  Нечего тут делать Агафонику, не поймать ему Митеньку, не послать
толмачом  на  иноземные корабли, туда, где в каждую навигацию зарабатывал он
деньги монастырю, переводя распоряжения шхипера грузчикам-дрягилям...
     Под  тихий,  едва слышный плеск двинских вод, под визгливые крики чаек,
под  шепот  берез  Митенька  смежил очи, потянулся и, пристроившись на песке
поудобнее,  принялся мечтать о том, как сложится его дальнейшая жизнь вместе
с кормщиком.
     С  силой,  ясностью  и четкостью мечты, что бывает только в отрочестве,
Митенька  представил себе не только кормщика у штурвала корабля, но и самого
себя  ведущим  яхту  как  раз  тогда,  когда бьет внезапный и свирепый торок
из-за  серых  скал,  поросших  лишаями,  когда со свистом, с воем вздымаются
крутые  волны, чтобы стереть, раздавить, сокрушить вовсе корабль, на котором
царь совершает свое плавание.
     Вот  в  это-то  именно мгновение Митенька стоит у штурвала. В грудь и в
лицо  ему  бьют  пена,  брызги,  соль  Белого  моря, - то не раз он изведал,
рыбача,  с робостью, с надеждой и верой глядя в лицо кормщику. Теперь он сам
-  кормщик.  Рябов, разумеется, здесь же, где ему быть иначе, но он как бы в
тумане,  как  бы и есть он, в то же время его нету, а главный, самопервеющий
здесь  Митенька,  похожий  на  Рябова  как  брат-близнец.  Не убогий служник
монастырский,  не калека от рождения - Митенька Горожанин, а иной Митенька -
высокий,  плечистый,  с  прямым  взором  высветленных  морем  глаз, с русыми
кудрями  до  плеч,  с громовым голосом, от которого столбенеет все, что есть
живого на корабле, - он и есть Митенька Борисов, он и есть Горожанин.
     Он  спасает  корабль.  Он  громовым  своим  голосом отдает команды, как
отдавал  бы  их  Рябов,  он  бесстрашно смотрит на разбушевавшееся море, как
смотрел  бы  Рябов, он спокойно ставит корабль носом против волны, и он даже
находит в себе силы шутить, как шутил бы Рябов.
     А  царь,  этот  высоченный  человек  в  плаще,  стоит рядом с ним и все
спрашивает, потонем али нет?
     Но  твердая  рука Митеньки и воля божья спасают корабль. Бьют барабаны,
гремит   музыка,   солнце   припекает  жарко,  звонят  колокола,  и  рейтары
сдерживают  игривых  коней,  когда  мореходы  высаживаются здесь на Мосеевом
острове  и когда Митенька Борисов, кормщик, первым ступает на широкий ковер,
постеленный  от  яхты  до  царева  дворца. Царь где-то затерялся, а Митенька
идет,  и  почему-то есть у него золотистая борода, он оглаживает ту бороду и
медленно  ступает,  а  народ  вокруг - посадские и дрягили, и беглые попы, и
вавчугские мужики-матросы - все кричат, словно чайки:
     - Награду ему, награду!
     И  ему  несут награду, но тут же какие-то смутные лики появляются перед
ним, отбирают награду, а он сопротивляется, визжит...
     Митенька  просыпается,  медленно  соображает:  то  был  сон.  А  теперь
наступила явь.
     Руки   у   него  связаны  за  спиной,  невыносимо  болит  плечо,  почти
вывернутое в суставе, в глазах плывет блеск воды, солнечный свет.
     Его  поворачивают  и  толкают.  Толкают  еще раз, и тогда он видит отца
келаря.  Агафоник  сидит  на  перевернутой  корзине  - в таких братья-пекари
носят  из  пекарни  душистые  хлебы,  -  сидит  и  обтирает тряпицей розовое
старческое чистое лицо, все в складках и морщинах. Ему жарко.
     Два  послушника  - сытые, здоровенные, с сонными лицами - стоят слева и
справа отца келаря.
     - Убег?
     Глаза  келаря  горят  яростью.  Он  хорошо помнит, как досталось ему от
дерзкого Рябова тогда, после "Золотого облака".
     - Вор! Тать!
     Митенька молчит.
     Отец  келарь зол: царские холопи ничего не пожертвовали на монастырь, а
уж  как  старались  и  отец  настоятель  и  отец  келарь, как сеяли муку для
царского  обихода,  как  закваску  квасили,  как печи калили, чтобы подать к
царскому столу хлеба легкие, пушистые, веселые.
     Испокон   веков  за  монастырскую  заботу  плачивали  от  царя  щедрыми
взносами,  а  нынче  что?  Вышел  с поварни потный мужик, лба не перекрестя,
благословения  не  испросив, рывком потянул корзину, вывалил хлеба на рядно,
потянул другую и рявкнул на братию:
     - Чего рты раззявили? Я один таскать буду?
     Со  смирением,  ругаясь  про себя мирскими словами, перетаскали хлеба -
каждый  каравай с крестом, каждый самим игумном благословлен. В старопрежние
времена  не  меньше золотой ризы для образа святого Николая за хлеба было бы
дадено,  а  нынче  и  не спрашивай: бритомордые, с негоциантскими трубками в
зубах, антихристово семя, не иначе...
     - Иди в карбас!
     Митеньку еще раз толкнули.
     Знакомый  ненавистный  монастырский  карбас  с  медным крестом на мачте
поскрипывал  у  причала.  Послушники  приняли отца келаря почти что на руки,
покидали вниз хлебные корзины, отпихнулись багром.
     Митенька  сидел,  закрыв  глаза, чтобы ничего не видеть, молчал, думал:
"Кабы  ветер сейчас налетел, буря, карбас перевернуло, все бы потопли. То-то
хорошо!  Предстал бы перед господом, сказал бы: "Что, господи, монаси твои -
слуги  тебе,  а таково неправедно живут, мучители!" Все бы сказал, ничего не
скрыл.  И  как  с  крысами в темницу сажают, соленой треской кормят, а после
воды  не  дают,  спать  велят  на каменном полу мокром. "Ужели ты так учил?"
Рассердился бы, небось, царь небесный, знали бы, каково обижать сироту!"
     И  вновь Митенька стал воображать точно и ясно, как рассердился бы царь
небесный,  как  он затопал бы, закричал на отца келаря, как наградил бы его,
Митеньку, и как Рябов, узнав про все, смеялся бы, крутил головой, хвалил:
     - Ай, Митрий! Ай, молодец! Ай, парень!
     Но  ничего  этого  пока  что не случилось. Двина тихо катила свои воды.
Митенька   сидел  связанный  на  горячем  осмоленном  дне  карбаса.  Варнава
гугниво,  из  самой  утробы,  брюхом  выводил псалом, отец келарь, насупясь,
смотрел вдаль.
     И  в  самом  монастыре тоже ничего не изменилось: так же грелась братия
на  солнечном  припеке,  так  же тянуло из раскрытого погреба соленою рыбою,
так  же,  как весною, когда Митенька сбежал из обители, отец воротник дремал
у ворот.
     - Споймали?  -  равнодушно  прошамкал он, оглядывая Митрия. - Теперь не
убежишь, нет.
     Во  дворе  братия  обступила  его и Варнаву. Поимка беглого обещаника -
юноши,  которого  отдали родители в монастырь, служником по обещанию, - дело
не каждодневное, событие там, где жизнь бедна событиями.
     Варнава,  довольный  тем,  что  мог рассказать, где и как нашли Митрия,
стоял  рядом с ним, врал, что приходило в голову. Братия укоризненно гудела,
оглядывала  мирское платье Митрия, разбитое его лицо, с лицемерием вздыхала,
слушая,  как  нашли  его неподалеку от царева дома на Мосеевом острову, куда
хлеб  возили  для  царева  стола,  будто  бы Митенька валялся там, напившись
водкою, глаза не мог продрать, дерзкий, драчливый, безо всякого смирения...
     - Теперь  кормщика  застигнем,  -  сказал  Варнава,  победно  оглядывая
братию,  - не испужаемся вора, смутьяна, богопротивника. Он всем бедам нашим
голова. От него и пошло...
     Митенька поднял взгляд.
     "Что пошло? Что случилось в обители за это время?"
     Только  сейчас  заметил  он  караульщика  с  бердышом  и  двух монахов,
прохаживающихся  возле  хода  в монастырскую темницу, - Филофея и Корнилия -
оба с алебардами.
     - Иди! - приказал Варнава.
     Митенька  пошел.  Монахи, перешептываясь, смотрели ему вслед. Филофей и
Корнилий   расступились,  ключ  заскрежетал  в  замке,  из  подвала  пахнуло
сыростью.  В  сенцах  чадил  светильничек  из  нерпичьего  жира. Дальше было
темно.
     - Иди! - крикнул Варнава, и эхо отдало его голос.
     Он  зажег  свечку от светильника, прикрыл трепещущее пламя жирной рукой
и  зашагал  по  хлюпающей воде. За вторым поворотом была еще дверь на замке.
Варнава  отворил  ее  и,  сильно  ударив  Митеньку  коленом,  замкнул за ним
замок...
     - Кого черти принесли? - спросил из темноты сиплый голос.
     - Я  это!  - негромко ответил Митенька, радуясь человеческому голосу. -
Я, Горожанин.
     - Споймали?
     - Споймали.
     - И кормщика тоже?
     - До  кормщика  теперь  рукой  не  достать,  - ответил Митенька. - Иван
Савватеевич нынче у самого царя кормщиком поделался...
     В  темноте другой голос весело выругался. Сейчас Митенька узнал вдруг и
всех    сразу:   это   были   монастырские   служники-рыбари,   кормщики   и
промышленники,   трудами   которых   кормился   и   жирел  Николо-Корельский
монастырь.  Здесь  маялись:  дед  Федор, первый по Беломорью промышленник на
нерпу,  на  морского  зайца,  на  моржа;  были  его  дружки рыбари - Аггей и
Семисадов;   были   кормщики  Яков  да  Моисей,  Лонгинов  да  Копылов;  был
салотопник  монастырский Черницын. Все они обступили Митеньку, выспрашивали,
все  наперебой сами рассказывали и дивились: неужто ничего ни ему, ни Рябову
не известно о монастырских происшествиях...
     Митенька  забожился,  что  и  слухом  ничего  не  слыхали.  Дед  Федор,
прикрикнув  на  других,  стал  сказывать все по порядку. Началось оно вскоре
после   того,  как  Рябов  с  Горожаниным  из  монастыря  ушли:  Агафоник  и
настоятель  в  злобе вовсе поприжали служников, за рябовский карбас с них со
всех  потребовали,  даже с салотопников, со всех до единого служников, и что
у  кого  зажито  промыслом  либо  рыбачеством  - в залог побрали. Вышел спор
пребольшой  с  Агафоником,  келарь деда Федора посошком зашиб, дед бесчестья
не  перенес  -  маленько  сдачи  дал.  Агафоник  вскричал  "караул!"  Монахи
навалились  на  служников,  всех  перевязали  и - в подвал. Вот и сидят тут,
сколько  времени  -  никто и не знает, кормят монахи нарочно не в час, чтобы
не угадать было - год прошел, али более, али куда меньше.
     - Вот  так и сидим! - сказал Семисадов. - Ждем. А чего? Сгноят, небось,
нас тут...
     У  салотопника  Черницына  распухли ноги, Аггей обеззубел, Яков с дедом
Федором  еще  посмеивались,  но  не слишком весело. Теперь вся надежда у них
сделалась  на  Рябова.  Будет  искать  своего  Митрия  - найдет и их. А коли
искать не будет - пропадут все.
     - Разве тут кто до смерти пропадал? - спросил Митенька.
     - А  то нет! Егорка одиннадцать лет просидел, ногами вперед ушел. Много
чего было...
     Перебивая  друг  друга,  вспоминали  служников,  заточенных пожизненно:
квасника Акима, кузнеца Лукьяна, костореза Нила...
     - А костореза за что? - спросил Митенька.
     - За сомнение! - сказал Аггей.
     - За какое за сомнение?
     - Против бога засомневался...
     - Против бога?
     - А вот ты слушай...
     Но  выслушать  Митеньке  не пришлось Варнава со свечкой пришел за ним и
отвел  его  к  отцу  настоятелю,  где  уже  сидел  келарь и где пахло росным
маслом,  сухими травами и тертою трескою с редечкой - кушаньем, которое отец
настоятель очень жаловал.
     Митенька поклонился, встал у двери.
     Настоятель,  не  глядя  на  него, ровным голосом объяснил, какая судьба
ждет  непокорного,  коли  не  повинится  он  в  своих грехах. Пригрозил, что
Митеньку  живого  источат  черви, что в сырости и холоде монастырской тюрьмы
не  пережить  ему  грядущую  зиму, что только покаяние может спасти юную еще
жизнь.
     Митенька молчал.
     - Говори!
     - Не знаю, что говорить, отче!
     - Подбивал ли Ивашка Рябов служников на непослушание?
     - Не подбивал!
     - Где нынче сей Ивашка?
     - На царевом корабле.
     - Что делает?
     - Кормщиком!
     Настоятель и келарь переглянулись.
     Потом  отец  настоятель подвинул к себе деревянную мису с тертой рыбой,
стал  есть,  чавкая.  Даже  в  сумерках  кельи было видно, как двигаются его
челюсти, он жевал деснами - зубов у него не было вовсе.
     - Зачем ты убег?
     Митенька молчал, потупившись.
     - Рцы, въюнош! - с угрозой молвил келарь.
     Глухим  голосом  Митенька  ответил,  что  годы,  на  которые отдали его
батюшка  с  матушкой  в  обитель,  уже давно миновали, что он хочет на волю,
монастырь  ему  не  по  душе,  лучше  жить  простым  рыбаком,  морского дела
старателем,  нежели томиться тут. Говорил он не дерзко, но прямо, не громко,
но  твердо,  и черные большие глаза его, обрамленные стрельчатыми ресницами,
отважно глядели в тусклые старческие зрачки настоятеля.
     - Дерзок! - сказал настоятель.
     - Богопротивник! - согласился келарь. - От кормщика ума набрался!
     Митенька молчал.
     - Калека,  а  туда  ж, в рыбари, - зашамкал настоятель. - Наживщиком, и
то  не  сгодишься,  безумец. Околеешь, некому и похоронить будет, яко стерво
на  выгоне  сгниешь. Того ли батюшка с матушкой желали для своего чадушки? С
кем  связался?  С  татем,  с  вором,  с  питухом  мерзейшим,  по коему плаха
каждодневно плачет.
     - Неправда твоя, отче! - глухо сказал Митенька.
     - Ась?
     Митрий повторил. И добавил:
     - Не  тать он и не вор, а кормщик наипервеющий, и за ним я всюду пойду,
куда  только ни позовет. А в обители нечего мне, отче, делать. В монахи меня
не  заманить,  служником  я  отслужил.  А  что  я  от монастыря на иноземных
кораблях  толмачу  и  от того монастырю доход, так не будет того более... Не
надобно мне толмачить, в корабельщики пойду, в мореходы...
     Настоятель  отодвинул  от  себя  мису,  маленькое  лицо его с торчащими
ушами  сморщилось  в  кулачок,  редкая борода вылезла вперед - торчком. Было
так  тихо, что сделалось слышно, как на воле, за толстою стеною, забарабанил
дождь, зашелестел ветер.
     - В  корабельщики?  В мореходы? Ты? Да где ты те корабли видел? Да кому
ты  там,  шелудивый,  надобен?  Колченогий калека, и по земле едва ползаешь,
мореходом   надумал  сделаться?  Еще  поищи  богатея,  чтоб  в  рыбари  тебя
покрутил, рыбу пластать - и то негож. А он вот чего выдумал.
     И,  стукнув  по  столешнице высохшим кулачком с набухшими, как веревки,
старческими  жилами, отец настоятель велел тотчас же заточить Митрия большим
заточением, без вывода на молитву, без хлеба и воды.
     - На  соленой  тресочке  живо прелестные мысли оставит, - крикнул он, -
на  соленой  тресочке  разум  возвернется,  позабудет  кормщика,  взмолится.
Жалеючи  сиротство, держим, а он морду воротит. Плохи мы ему, отец Агафоник,
не надобны сделались.
     - Кланяйся, - негромко сказал отец келарь, - благодари.
     Митенька стоял неподвижно.
     - Предерзлив!  -  крикнул  настоятель  и  поднялся из-за стола так, что
стол  покачнулся.  - Да не таких сламывали. Поломаем и сего, богомерзкого! В
кровавых  слезах  омоется, паршами зарастет, чесотка одолеет, вспомнит бога,
окаянец!
     - Кланяйся,  благодари,  -  свистящим  шепотом  сказал келарь и толкнул
Митеньку сзади.
     Но Митрий удержался на больных ногах, схватился за косяк, сказал:
     - Не поломаете!
     Из горящих глаз его вдруг брызнули слезы, и совсем тихо он повторил:
     - Не   поломаете!   Паршами  зарасту,  а  не  поломаете.  Помру,  а  не
поломаете. Не поломаете!
     Сильная  рука  отца  келаря  ударила его по щеке. Он покачнулся и опять
совсем тихо, едва слышно повторил:
     - Не поломаете!
     Его  опять  ударили.  Из  носа потекла кровь, он закричал, вырываясь из
рук келейника и других подоспевших монахов, кидаясь вперед, на настоятеля:
     - Не поломаете, вороны черные, не поломаете!
     Потом  потерял  сознание,  а  когда  вели  через  двор  обители,  чтобы
заключить  большим  заточением, глаза его попрежнему горели кроткой силой, и
шел он сам, без поддержки, хоть и ослабел до того, что кружилась голова...
     Неподалеку  от  паперти  монастырской  церкви Митенька внезапно и резко
остановился  и  поднял  голову.  В  равномерном  шелесте  дождя  он  услышал
недалекие  пушечные  выстрелы  - сначала один, потом другой, потом еще один.
Это  палили  на  Двине  корабли,  и  выстрелы  весело  грохотали  над водою,
перекатывались,  отдавались  эхом,  вновь  гремели  все ближе, все громче. И
было  похоже,  что  палят  они недаром, а палят для того, чтобы Митрию стало
легче в эти трудные для него часы.
     - Долго я тебя ожидать буду? - крикнул Варнава.
     Он  провел  его  мимо служников и пихнул одного в вонючую мокрую нору -
на   большое   заточение.  При  свете  свечи,  с  которой  привел  его  сюда
монастырский  тюремщик,  он успел оглядеться: каменный пол, хлюпающий водой,
полусгнившие доски, на которых истлевает солома, камень, заменяющий стол.
     Опять захлопнулась дверь, загремел тяжелый засов. Варнава ушел.
     В  кромешной  тьме  большого  заточения  все  казалось глазу бархатным,
неподвижным,  застывшим  навечно.  Никакие звуки не долетали сюда - ни свист
ветра,  ни степенные шаги монахов, ни пение псалмов. Мрак был таким густым и
плотным  в каменном мешке под землею, что глаза никогда не привыкали к нему,
и  даже  руку  было  жутко  протянуть  перед  собою и пошевелиться тоже было
жутко, чтобы не нарушить тяжкого, давящего, могильного покоя.
     Через  малое  время  житья  в  заточении  узники переставали следить за
течением  дня  и  ночи.  Все  путалось  у  них,  внутренняя  жизнь  занимала
непомерно  большое  место, видения прошлого теснились в голове, воображение,
усиленное   вечным   мраком,   ужасной  тишиной  небытия,  жаждой,  голодом,
создавало  образы  дикие,  исковерканные,  словно  бы  отраженные  в  кривых
зеркалах. Заключенные заболевали тяжко.
     Митрий  видел  таких  - с трясущимися руками, с глазами, слезящимися от
света,  с  выражением вечного ужаса на землистых лицах. Они жили, как кроты,
в  ямах,  вырытых  возле  стены,  почти  не выходили оттуда, боясь всего, от
каждого  человека  ожидая  худа,  выползали  по  ночам, страшные, в сгнивших
лохмотьях, потерявшие всякое человеческое обличие.
     Других  заключение  побеждало  сразу, в самые короткие часы. Готовые от
всего  отречься,  они  кляли  себя,  выдавали  все, о чем их спрашивали и не
спрашивали;  называли  сообщниками  людей, которые ни в чем не были повинны;
глядя  им  в  глаза,  поведывали  несуществующие  их  поступки.  Страх тьмы,
немоты, голода превращал таких узников в чудовищных преступников.
     На  таких  накладывали  епитимью;  они выживали, возвращались к братии,
или  к служникам, или в дальний монастырек. Такие до смерти сохраняли в лице
угодливость,  жили  робко,  с оглядкою, наушничали, когда могли, верили, что
заднее крыльцо положе...
     Митенька  стиснул  ладони,  закрыл  глаза,  чтобы  не  думать о большом
заточении,  заставил  себя  думать  о  море, о кораблях, о чем всегда легко,
счастливо и просто мечталось.
     Положив  разбитое лицо на руки, стиснув зубы, сидит Митенька в каменной
мокрой  вонючей  яме.  Течет  время,  неслышной  стопою  проходит  день, его
сменяет  летняя  сырая белая ночь. Возвращается из трапезной братия, звонарь
вновь  поднимается  на  колокольню,  благовестит  ко всенощной, мерные звуки
текут  над  Двиною. Митенька сидит неподвижно во власти видений. Ни холодная
тьма,  ни  голод,  ни сырость, ничто не может оторвать его от жизни, которую
рисует  ему  воображение. Время остановилось, перепуталось, сдвинулось. Годы
проходят в единое мгновение, мгновение растягивается в вечность.
     Тихо, недвижно, словно неживой, сидит Митрий.

( http://lib.ru/PROZA/GERMAN/rosmol1.txt - ссылка к источнику)

***       Читать далее...      " Россия молодая"... Книга 1... №24

***      Россия молодая. Роман. Книги 1 и 2. Оглавление

***



Тексты к роману Ю. Германа Россия молодая (1).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (2).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (3).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (4).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (5).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (6).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (7).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (8).jpgТексты к роману Ю. Германа Россия молодая (9).jpg

***

Иллюстрация, рисунок, к роману Ю. Германа Россия молодая, фото из интернета (3).jpg

***

Просмотров: 286 | Добавил: iwanserencky | Теги: писатель Юрий Герман, советский писатель, Россия молодая, Юрий Герман, творчество, фото из интернета, писатель, роман Россия молодая | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: