Главная » 2017 » Февраль » 24 » Роман " Россия молодая"... Книга 1... №15
21:56
Роман " Россия молодая"... Книга 1... №15

      Вещает ложь язык врагов,
                                                  Десница их сильна враждою,
                                                  Уста обильны суетою...

                                                                   Ломоносов


                                             Не   люби  потаковщика  -  люби
                                        встрешника.

                                                                   Пословица


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 


1. ГДЕ ПРАВДА?

 

     Покрученный  в  цареву службу Афанасий Крыков сразу попал в таможенники
и,  не  более,  как  в год, проявил настоящий талант в этом трудном и хитром
деле.  Недюжинность  свою  объяснял он просто: я, дескать, от батюшки обучен
зверовать  с малолетства, нет такой звериной выдумки, чтобы не разгадать мне
ее,  а  купец иноземный не хитрее таежной лисы. Думать, конечно, приходится,
не без того...
     Зверя,  действительно,  он  знал,  знал  повадки  его  и привычки, и от
стародавних   времен,   как  Рябовы  славились  кормщиками,  так  Крыковы  -
охотниками. Впрочем, род Крыковых и в море хаживал не хуже других прочих...
     Зверовали  от  дедов  Крыковы в тундре, не страшась ни хивуса - снежной
воющей  бури  с  боковыми  свистящими  заметелями,  ни мокрой снежной бури -
рянды,  ни  чидеги - частого дождя с холодным ветром. Под сверкающими во все
небо  сполохами северного сияния шли Крыковы ватагой-дружиной бить горностая
-  кровожадного  зверька, идущего лавой, пожирающего слабых своих собратьев.
Шли  Крыковы  долго,  до  заветной тропы, ставить секретные кулемки - особые
снаряды,  хитрые  ловушки  на  горностаева  вожака. Попался вожак в ловушку,
прижало  ему  башку  гнетом, рассыпалась, напугалась лава горностаева - один
за  другим  попадаются  зверьки  в  ловушку,  нет  над  ними начальника, нет
старшего!
     В  те  же  поры  ловятся  в  тундре куницы-желтушки - дорогие меха. Тут
смотри  в оба, слушай как надобно; не дан тебе талант куницу зверовать - так
и  придешь домой пустым. Лежит зверек в берложке, песни свои от зимней скуки
поет,  уркает,  -  тут  его  и рой, разрывай нору, да прежде все хода обложи
крепкой сетью...
     За  куницей  -  песец, того зверовать хаживали морем на Грумант. Чудной
зверек,  не  каждый  охотник  может  убить  его. Увидев направленный на себя
ствол  мушкета  или стрелу, измученный гоном зверь, бывает, не поднимается с
места  -  лежит  неподвижно, да еще Лапочками закроет морду, чтобы не видеть
конец  свой.  Такого  песца  Афанасий  бить  не  мог, как не мог ломать лапы
лисенятам,  чтобы  вырастить  лиса  с  целой  шкурой,  как не мог убить лиса
ударом  ноги  по  сердцу,  чтобы  продать  ровный  мех. Другие посмеивались,
Афанасий  отплевывался.  Отец  собрался было поучить маленько - Афанасий так
повел глазами, что старик больше об этом даже не шучивал...
     Отец помер - ватага зверовщиков распалась.
     Афанасий  завел  себе стрельную лодочку, копье-кутило с ремнем сажень в
пятьдесят,  из  моржовой  кожи  большую баклагу-бочонок и собрался зверовать
моржа.
     Одному  на  промысел  не  идти:  однажды  нашел  дружка  -  человека "с
причиною",  как тот сам про себя изъяснился. Черный, кряжистый, приземистый,
с  лицом,  обросшим  жесткою  курчавою  бородою, с вечно насмешливым блеском
глаз  под  мохнатыми  бровями,  человек этот все более помалкивал да чему-то
невесело  посмеивался, а когда вдруг заговорил, Афанасий Петрович поначалу и
ушам  своим  не поверил: весельщик его оказался беглым, да не просто беглым,
а  еще и пытанным за воровские скаредные слова, сказанные против боярина, да
не  просто  сказанные, а сказанные с ножом в руке, когда Пашка Молчан нож на
боярина  своего  князя  Зубова  посмел  поднять.  Боярин-князь  своим  судом
приговорил  его  батогами  бить  нещадно  и  собрался  было рвать ноздри, да
преступный  холоп  не  дураком  родился  -  не стал своей смерти дожидаться,
подкопал клеть, где сидел за караулом, и в бега...
     - Ушел? - удивился Крыков.
     - Оттого и живой...
     - Оно - так...
     Афанасий Петрович сидел в лодке, простодушно удивлялся, моргал.
     - Губы-то подбери! - велел Молчан. - Вишь, словно бы ума решился...
     - Решишься тут...
     - Тебе  бояться  нечего,  Афанасий  Петрович,  коли  что  - ты знать не
знаешь, ведать не ведаешь, - на мне не написано, беглый я али нет...
     Крыков  в  это  время увидел моржей, что чесались на каменистом берегу.
Ветер  дул  от  зверя, Молчан навалился на весла. Крыков с тяжелым кутилом в
руке  замер  на  носу  лодки.  Морж-сторож  дремал. Другие спали вповалку. У
Афанасия  раздулись  ноздри, он гикнул, моржи задвигались, с мощным коротким
свистом  кутило  врезалось  стальным  наконечником  в  зашеек моржа - самого
матерого, клыкастого, жирного.
     Молчан,  закусив  губы, посверкивая зрачками, выбрасывал кожаный трос -
сажень  за  саженью,  -  морж  старался  под водой освободиться. Лодочку уже
несло в море.
     Только  к  ночи  справились  со зверем, привели его мертвого к берегу -
пластать. Утром, когда хлебали кашицу, Молчан говорил:
     - Ни  един  человек на свете не знает, кто я и откудова. Неведомо мне и
самому,  с  чего  я  тебе открылся. С того ли, что ты меня не покрутчиком, а
товарищем  взял,  с того ли, что шапка на мне твоя, с того ли, что прост ты,
и  душе моей ладно с тобой, словно в перине... Слушай далее! Не один я таков
в  Архангельском  городе,  да  в  Холмогорах,  да иных займищах ваших. Много
здесь беглого люда...
     Крыков  слушал  молча.  Про  кашицу  он забыл - смотрел в строгие глаза
Молчана,  сердце  обливалось  кровью,  словно  медленной вереницей проходили
перед ним люди, о которых говорил Пашка.
     - Чего  похощат,  то  с  нами  и  делают  ироды,  -  говорил  Молчан. -
Поклонишься  не  так  -  бит  будешь  на  боярской конюшне смертно. Земля не
уродила  -  кнуты,  оброк  не сполна в боярский амбар привез - батоги, ребра
ломают,  на  виску  вздергивают,  последнюю  деньгу из-за щеки рвут клещами.
Девок  наших  к себе во дворы волокут, бесчестят; приглянется какая - из-под
венца честного уведут, потом - на дальний скотный двор...
     Молчан скрежетнул зубами, сломал палку об колено, швырнул в костер.
     - Где правда? Как искать ее, как человеку жить?
     - Где ж они, твои беглые? - спросил Крыков.
     - Повсюду.  Покрутчиками  идут  за  какую  хошь  цену,  за  прокорм.  В
весельщики  ли,  в  наживщики  ли, все им едино. По дальним скитам бегут - в
служники.  Покуда  сил  хватает,  бредет  с  котомочкой,  с  лыковой;  потом
отлежится,  ягодок поест, грибов, потом где ни есть - на озерце али у моря -
избу справит, хибару али землянку...
     - Откуда же идут?
     - С  Москвы  да  с  Костромы,  с  Калуги  да  с  Вязьмы,  с Курска да с
Ярославля...
     - И все сюда?
     - Зачем  все.  И  на  Дон  идут,  и  на  Волгу-матушку, в низовья, и за
Великий Камень...
     - А коли споймают?
     Молчан невесело усмехнулся:
     - Споймают? Тогда добра не жди...
     Он зачерпнул кашицы, пожевал, потом посоветовал:
     - Покушай-ка, пока не вовсе простыла...
     Доели  кашу  молча,  собрали  снаряды,  погрузились,  поплыли к городу.
Афанасий  Петрович был задумчив, невесел, рассеян. С этого случая подружился
он  с  Молчаном  и подолгу с ним беседовал. А осенью Афанасий Петрович встал
на службу при таможенном поручике - иноземце господине Джеймсе.


2. БИТЬ НЕЩАДНО, ПОКА НЕ ЗАКРИЧИТ!

 

     Господин  Джеймс  копил  деньги  на  приобретение патента для воинского
чина  у  себя  в  королевстве  аглицком.  Для этого ему надлежало прослужить
московитам  еще  шесть  лет.  Этот  срок  он  сокращал  поборами, взятками и
всяческим  лихоимством,  да  еще  тем,  что  старался  жить в далеком городе
Архангельске  со всеми удобствами, ни в чем решительно себе не отказывая. Он
много  спал,  подолгу  играл  на  лютне,  занимался с ученою собачкою, читал
библию  и  для  препровождения  времени  приглашал  к  себе  иногда девиц, с
которыми  щелкал  каленые  орехи  и  играл  в галантные игры. Изрядное время
уходило  у  Джеймса также на возню со своею наружностью: особой кисточкой из
твердого   волоса  он  подрисовывал  свои  рыжие  брови  дочерна,  а  другой
кисточкой  ставил  возле  носа  мушку.  Щеки  он  румянил,  руки, чтобы были
помягче,  мазал  нутряным  медвежьим  салом.  На деревянных болванках всегда
были  растянуты  семь его париков, называемых по дням недели: "понедельник",
"вторник",  "четверг",  "воскресенье"...  Два таможенника были приставлены к
его  кафтанам,  камзолам,  чулкам и башмакам. В погожие дни сундуки поручика
господина   Джеймса  раскрывались  и  все  его  имущество  развешивалось  на
солнышке.  Таможенники  неотступно  при  том присутствовали. Ежели в камзоле
отыскивалась  моль,  денщики  секлись безотлагательно, на английский манер -
сыромятным ремнем с узлами.
     Из   города   Плимута  на  корабле  "Счастливый  мотылек"  Джеймсу  был
доставлен портшез.
     Когда  портшез  принесли  в  таможенный  двор,  поручик собрал солдат и
сказал им короткую речь:
     - На  моей  прекрасной  родине,  -  произнес  он,  - состоятельные люди
предпочитают  эту  прекрасную  вещь  любой кровной верховой лошади. Видите -
как  тут  умно все устроено? За эти удобные рукоятки берутся носильщики. Тут
четыре  рукоятки  -  значит, носить меня вы будете вчетвером. Четверо из вас
будут  сопровождать  мой  портшез  для  того,  чтобы подменивать друг друга.
Меняться вы будете на ходу. А здесь...
     Он открыл дверцу и показал таможенникам внутренность портшеза:
     - Здесь  для  меня  все  очень удобно. Вот мягкое сидение. Я могу также
вытянуть  ноги.  Стенки  обиты  кожей,  так что внутри всегда сухо. Тут, как
видите,  можно  держать  трубку,  тут  есть  место  для  бутылки  пива.  Это
отличная,  удобная, весьма прочная вещь. Вам остается только выделить восемь
человек, на обязанности которых будет меня носить, когда я этого пожелаю...
     Джеймс   ушел  в  дом.  Солдаты  остались  во  дворе.  Портшез,  блестя
лакированной  кожей  и позолотой, слюдой и шляпками медных гвоздей, стоял на
опрокинутых розвальнях.
     - Кто ж его носить будет? - спросил Афанасий Петрович.
     Таможенники,  не  отвечая,  стали  расходиться. Поутру Джеймс спросил -
отрядили   ли  ему  носильщиков.  Крыков  угрюмо  ответил,  что  носильщиков
отрядить невозможно.
     - Почему так - невозможно?
     - Не станут носить.
     - Разве не станут?
     Джеймс  улыбался.  Барабанщик  ударил  сбор. Началась экзекуция. Пороли
каждого  второго.  Джеймс сам считал удары. После порки он велел носильщикам
немедленно  собраться  к  его  крыльцу.  Носильщика не отыскалось ни одного.
Поручик   пожаловался   Снивину.   Тот   выслушал  его  угрюмо,  вздохнул  и
посоветовал затею с портшезом оставить.
     - Но, сэр! - воскликнул Джеймс.
     - Они  в  лучшем случае выбросят вас вместе с вашими носилками в Двину.
Разумеется,  мы  их  за  такой  поступок строго накажем, но вам, сэр, это не
поможет. Поверьте мне, и оставим этот разговор...
     Джеймс стал горячиться.
     Снивин пил светлое пиво, вздыхал и наконец рассердился.
     - К  черту  ваш  портшез! - сказал он. - Ко всем чертям! Я знаю здешний
народ  не  хуже  вашего. Вы можете их всех перевешать, но никто вас на руках
не понесет. Запомните это навсегда...
     Ночью  дорогой  портшез  поручика  сэра  Джеймса по непонятным причинам
сгорел  дотла.  Сгорел только портшез, и больше ничего. Остались почерневшие
от  огня  медные гвозди, железные пряжки лямок, дверные петли и замочек. Все
это солдаты принесли поручику Джеймсу.
     Джеймс кивнул головой.
     С  этого  дня  он  возненавидел  Крыкова.  Он  был убежден, что портшез
поджег  Крыков. Непокорный блеск зрачков Афанасия Петровича доводил поручика
до  бешенства.  И  Джеймс  решил  ждать  случая,  чтобы  скрутить,  сломать,
покорить Крыкова.
     Такой  случай  вскоре  представился. Смотреть корабли поручик Джеймс не
ходил.  Шхиперы  издавна  являлись к нему, клали на стол установленное число
золотых, да еще подарок, и откланивались.
     Под  барабанный  бой солдаты с капралом поднимались по трапу иноземного
корабля, капрал напамять задавал скучные вопросы:
     - Не есть ли вы иноземные воинские люди?
     - Найн! - отвечал иноземец.
     - Не  имеете  ли  на  борту  пушек, мортир, кулеврин, пищалей, мушкетов
более, чем надлежит для защиты от морского пирату?
     - Найн!
     - Не  были ли вы в заповетренных местах и не имеете ли на борту больных
прилипчатыми болезнями, от чего боже сохрани?
     - О, найн! - следовал ответ.
     Бил  барабан.  Солдатам и капралу подносили по чарке и давали по гривне
на  человека,  а  капралу особо - еще полтину. Все оканчивалось ко взаимному
удовольствию.  Солдаты  шли  в кружало, поручик Джеймс сладко потягивался на
своей  привезенной из-за моря кровати с летящими амурами, считал свои доходы
по кораблям, ожидающимся на нынешнюю ярмарку...
     Но  случилось  так,  что капрал занемог, и вместо него велено было идти
Крыкову.  Поднимаясь  по  трапу,  Афанасий  Петрович  раздул  ноздри - пахло
инбирем,  не  отмеченным  в  описи  заморских  товаров.  На опросе иноземный
корабельщик клятвенно показал, что инбиря в трюмах не имеет.
     - А орех мускатный?
     И  ореха  мускатного, по словам шхипера, на корабле тоже не было. Тогда
Крыков велел досматривать корабль.
     Таможенники,   недоумевая,  пошли  искать.  Нашли  или  не  нашли,  но,
выученные  капралом,  сказали,  что  не  нашли.  Крыков  нашел сам и объявил
шхиперу, под барабанный бой, конфузию. Трюм опечатал своими руками.
     Вечером  Джеймс  вызвал его к себе и ударил тростью наотмашь по голове,
по лицу, опять по голове.
     - Ты  сжег мой портшез, - говорил он, - ты нанес мне сейчас ущерб. Тебе
будет очень плохо, совсем плохо, готовься к этому...
     Устав  драться,  он  сел,  снял  парик с плешивой головы, объяснил, что
если  даже он убьет Крыкова насмерть, то ему, иноземцу, ничего худого за это
не  будет,  он скажет, что Афонька Крыков был вор, на воровстве был пойман и
в горячности убит.
     - Я  здесь  не как ты! - произнес Джеймс. - Ты как все, а я как мало. Я
- иностранец, да!
     Афанасий  Петрович  облизал  сухие  губы,  пошатываясь  вышел. Ночью он
рассказал о всем происшедшем Молчану.
     - И  убьет!  Чего  ему?  -  усмехнулся  Молчан.  -  Мало  наших, так-то
загубленных? Ушел бы ты от сего дела?
     - Не уйду!
     - Ну, убьет...
     Еще  через  день  Крыков  отправился уже не вместо капрала, а солдатом,
нашел  не  показанную  в  описи  гвоздику  в  кулях и сам закричал конфузию.
Капралу  пришлось  опечатывать  трюм восковой печатью, уходить без привычной
полтины  и  с сухой глоткой. Джеймс опять приказал Крыкову явиться и, решив,
что  нынче он сначала побеседует, а потом начнет драться, спросил, почему-де
Афонька  Крыков  -  прах,  зверовщик, ничто - так высоко себя мнит, что даже
своего капрала не признает и мешает тому полтину заработать?
     Крыков ответил спокойно:
     - Посулы, господин поручик, брать не велено!
     У Джеймса от бешенства ходуном заходила нижняя челюсть.
     - Кем  не велено? Тобою не велено? Но кто ты есть? Ты, наверное, забыл,
что я могу тебя уничтожить совершенно? Так ты это вспомнишь!
     Его  выволокли во двор - пороть. Бил капрал, отливал водой и вновь бил.
Афанасий  Петрович  не  издал  ни одного стона. Когда его волокли в избу, он
сказал капралу слабым голосом:
     - Нехорошо делаешь...
     Капрал в эту ночь страшно напился, стучал в дверь к Джеймсу, кричал:
     - Фря! Ярыга! Выйди - побьемся!
     Через  месяц  Крыков на датском корабле опять закричал конфузию - нашел
не показанные в описи мушкеты.
     - Ты  как  об  себе  понимаешь?  - ввечеру того же дня плачущим голосом
спрашивал  его  капрал.  -  Опять  тебя  пороть?  И  что ты за мучитель-ирод
отыскался на мою голову?
     Крыков молчал.
     Джеймсу в тот же день Крыков сказал безбоязненно:
     - Мы,  господин  поручик,  поморы  русские,  дверей  в домах никогда не
запираем.  Батожок  приставишь  -  значит,  хозяев  дома  нет. Размышлял: на
государственной службе честью надобно служить...
     Джеймс сидел верхом на заморском стуле, смотрел недобрым взглядом:
     - Размышлял?
     - Размышлял.
     - Так вот же, пора тебе больше не размышлять!
     Утром  была  порка  перед  строем,  под  барабанный бой. Поручик Джеймс
поколачивал  себя  перчаткой  по  ляжке,  смотрел  на  Крыкова, вцепившегося
зубами себе в запястье, чтобы не стонать, приговаривал:
     - Бить нещадно, пока не закричит.
     Афанасий  Петрович  так  и  не  закричал.  К  вечеру, придя в сознание,
поднялся  с  лавки,  шатаясь  дошел  до  крыльца избы, в которой квартировал
Джеймс,  закинул петлю, просунул голову, но сорвался, - веревка была гнилая.
Попил  во  дворе  водицы,  потер шею ладонью и еще пришел на то же место, но
уже  с  новой,  крепкой  веревкой.  Долго  ее  прилаживал  в  сумерках,  под
дождичком,  и  не  видел, как смотрят на него из-за угла светлые, ястребиные
глаза   Афанасия,   тезки,  архиерея,  приехавшего  к  Джеймсу  купить  вина
рейнского и мушкателю для своего стола.
     - Ты  что  же  делаешь,  человече?  -  спросил владыко. - Себя порешить
захотел? Сухую беду обидчику кинуть?
     У  Крыкова  тряслись  руки.  Костыльник  Афанасия  да  его  келейник  с
архиерейским  кучером  сняли с таможенника пеньковую петлю. Крыков тут же на
крыльце,  почти  спокойным голосом, сказал, что жить так более не может, что
поручик  Джеймс взялся его извести смертью, что лучше удавиться перед дверью
обидчика своего, нежели от него погибнуть.
     Архиерей  властно  ударил  посохом  в  дверь избы иноземца-офицера. Тот
вышел  не  сразу,  но  увидев  строгого  владыку,  испугался, стал кланяться
низко,  мотая  буклями  парика. У владыки раздувались ноздри, поручик Джеймс
увидел  перед  собою  не кроткого святого отца, а разъяренного, не помнящего
себя в гневе - мужика-деда, буйного, мощного, жилистого.
     - Сего  жителя двинского беру я к себе, - свирепо сказал Афанасий. - Ты
же,  сучий  сын,  попомни,  раскопаю  я  твои  скаредности,  да подлости, да
воровства, придет и тебе лихой час, ярыга заморская!
     Джеймс  попытался  было  объяснить  свою  правоту,  но Афанасий так его
ругнул,  что  он только попятился, - не знал, каков был ругатель и срамослов
владыко  Афанасий  в  гневе.  Крыкова  уложили  в архиерейскую карету, и как
доехали  до  владычного  подворья в Холмогорах, Афанасий Петрович не помнил.
Здесь  пребывал  он  в  скиту,  у  старцев, тут мазали его медвежьей мазью и
молились  за него. Выздоровел он тут быстро и сразу же заскучал со старцами.
К этому времени Афанасий прислал за ним своего ризничьего.
     Когда  Крыков,  робея,  переступил  порог  жарко  натопленной  горенки,
старик,  босой,  похожий  на поморского деда, читал книгу - стихи. Мужицкое,
словно  рубленое  лицо  его  светилось  умом  и  радостью, в глазах блестели
слезы.
     - Пришел,  дурашка?  - с деланной суровостью спросил он и велел Крыкову
садиться  и  слушать.  Ни  о  чем не спрашивая, сунув огромные руки за узкий
поясок простой, домотканной рубахи, говорил необыкновенные слова:
     - Жизнь  человеческая,  внучек, есть лучший дар от праматери природы. С
чем  сравнить радость от чтения стихов Овидиевых, от Данта, от Петрарки? Али
песню  когда  слушаешь  ты,  ужели можешь посягнуть на то, чтобы, лишив себя
живота,  перестать  слышать, видеть, думать? По-разному можно прожить жизнь.
Может  быть она дивно прекрасной, ежели для великой цели вся сгорит в единый
час.  Тому  примеры  ты  найдешь в житиях знаменитых мужей. Может быть она и
никому  не нужной, ежели пустой человек проживет сто годов. Может быть она и
вреднейшей, ежели живет на земле злодей.
     Что  же,  дурашка,  горький  тезка, хотел ты с собой сделать? Для кого?
Из-за  чего? Погоди, доживешь, что и сам будешь офицером, а коли ты офицер -
так  тебе  и работы много на торной дороге жизни твоей, не слабым ты на свет
уродился,  надобно  тебе  жить  и  от  назначенного  дела  не  прятаться.  А
обижаться  тебе  на  Джеймса  сего  зачем? Тебе, внучек, Русь, а ему, ворогу
твоему  постылому,  рейхсталлер,  золотишка  нахватать  поболее,  да  с  тем
золотишком  и  удрать.  Пойми ты сие и перестань кручиниться раз навсегда. А
пыху  мы  ему  сбавим, будет нынче куда потише, позабудет, как русских людей
заставлять себя словно идолище поганое на руках таскать...
     Говорили  долго.  Афанасий  умел и слушать. Сурово хмурясь, выспрашивал
Крыкова,  как  прячут  иноземные  шхипера  свои товары, как возят не дельное
серебро,  как  платят  взятки.  К  ночи  архиерей,  словно  вспомнив, что он
владыко,  ворчливым голосом наложил на Крыкова епитимью, не слишком суровую,
и  по  отбытии  ее  велел  отправляться  обратно  в Архангельск с тем, чтобы
по-прежнему служить при таможне.
     - Доконает меня там Джеймс! - молвил Афанасий Петрович.
     - Ой ли?
     Епитимью  отбывать  в Холмогорах было скучно: молиться Крыков толком не
умел,  в чем грешен - не понимал, в церкви зевал до слез. Поп, приставленный
к нему, ругал его поносными словами, он отругивался ленивым голосом.
     Вечерами  Афанасий  Петрович  зачастил  к  старичку косторезу Данилычу,
подолгу  глядел,  как  тот  работает,  дивился  на  его художество, вздыхал.
Данилыч  точил,  чтобы  отсылать  в Москву для подарков от русского государя
прорезные  гребни  с  летящими  чайками,  ларцы  со змеями и гадами, которых
побеждает   Георгий   Победоносец,   точил   накладки  для  ружейных  лож  с
диковинными птицами и добрыми веселыми белочками...
     Старику  Данилычу было приятно, что Крыков радуется на его работу, было
весело  смотреть,  как  тот  осторожными  пальцами брал работу - гребень или
иную  поделку и, положив на ладонь, долго любовался. Данилыч из-под косматых
бровей  видел:  этот  парень  понимает  то,  чего  никак  не  понять было ни
сборщику  приказной избы, приезжавшему за изделиями, ни дьяку, ни старшому в
Приказе.  Да  и  понимали  ли  то  мастерство  бояре, да послы, да иноземные
короли?
     Дома,  в  Архангельске,  у  Крыкова валялись хорошие моржовые клыки. Он
отписал  туда,  -  прислали, подарил их мастеру. Данилыч научил Крыкова, как
кость  отбеливать, как выгонять из нее жир, как желтить шафраном, как варить
купорос  с  сандалом  для  черни  по  кости, как травить кость перед работой
квасцами.
     Афанасий Петрович слушал, запоминал.
     Маленькая  фигурка  -  желтовато-молочная  -  уже  виделась ему, он уже
знал, что будет точить, как только узнает, как надобно делать.
     Узнав,  как,  он  все-таки  не  смог  выточить  то, что хотел. Клепики,
маленькие  резцы,  выскакивали  из  неловких рук, втиральники падали на пол,
шила и стамески делали не то, чего от них ждал...
     Срок епитимьи окончился.
     Афанасий  Петрович  уехал  к таможне и с удивлением узнал, что за время
своего отсутствия произведен в старшие досмотрщики с чином капрала.
     Капрал,  который  по  велению  Джеймса  в свое время нещадно бил его по
аглицкому манеру, пал ему в ноги, когда он вошел.
     Афанасий Петрович сказал строго:
     - Я на тебя гнева не имею. Иди, не мельтешись...
     Поручик   Джеймс   из   таможенного  дома  съехал.  Теперь  он  состоял
помощником  при  полковнике  Снивине,  а  Снивин  командовал  всеми войсками
воеводства.
     - Кто ж у нас за главного? - спросил Крыков.
     - Пока   сами  мы  за  главных,  а  теперь  ты!  -  ответил  досмотрщик
Феоктистов.
     За  то  лето  Афанасий Петрович своими "конфузиями" дал казне девяносто
три   тысячи   рублей   прибытка.  На  Москве  зашевелились,  Крыкову  вышло
награждение:   должность   хранителя  при  таможне.  Как  раз  на  Кузьминки
портомоин  сын,  зверовщик  Афонька  Крыков  получил чин поручика таможенной
стражи.
     Теперь  на  иноземных  кораблях  все  реже и реже бил барабан и звучало
слово  "конфузия". Негоцианты стали куда осторожнее - слухом земля полнится.
О  честном  поручике Крыкове говорили везде - и в Данциге, и в Стокгольме, и
в  Копенгагене.  Посулов-де  не  берет,  слышать  о них не хочет. Но от того
Крыкову стало не лучше, а хуже.
     Снивин   писал   в   Москву,   что-де  ваш  хваленый  портомоин  сын  с
корабельщиками,  небось,  снюхался  и  более для казны ни деньги вытрясти не
может.
     Обиженный  Джеймс  писал  родственникам  в  иноземную  слободу  Кукуй -
авось, дойдет до кого надо.
     Иноземные  корабельщики  были в курсе событий: свалить Крыкова хотели и
Снивин, и шхиперы кораблей, торгующих с Россией.
     А Крыков был один.

( http://lib.ru/PROZA/GERMAN/rosmol1.txt - ссылка к источнику)

***          Читать далее...      " Россия молодая"... Книга 1... №16 

***       Россия молодая. Роман. Книги 1 и 2. Оглавление 

Просмотров: 325 | Добавил: iwanserencky | Теги: советский писатель, писатель Юрий Герман, Россия молодая, творчество, Юрий Герман, фото из интернета, писатель, роман Россия молодая | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: