Главная » 2017 » Февраль » 25 » Роман " Россия молодая"... Книга 1... №48
18:56
Роман " Россия молодая"... Книга 1... №48

4. У ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА

 

     Царя  в  Преображенском не застали. Дежурный денщик рассказал, что Петр
Алексеевич  на  утренней заре с Виниусом ускакал на Пушечный двор - смотреть
новые   мортиры.   Оттуда   должен  был  побывать  на  учении  Бутырского  и
Семеновского  полков  и  сбирался  еще  заехать  в Кремль, - занемог царевич
Алексей. Всем, кто приедет за делом, велено было дожидаться здесь.
     К  полудню  в  светелке, где в старые времена бояре дожидались царского
зова,  собралось много самого разнообразного народа: были здесь и полотняные
мастера  с  образцами  новой ткани; был и приказчик с Канатного двора; был и
богатый  гость  купец Задыхин с железной рудою в узелке - показать царю; был
и  тучный  полуполковник  Угольев,  прискакавший  из  Пскова, чтобы Петр сам
посмотрел  чертеж  укреплений  города;  был  и  капитан Зубарев, назначенный
царем  оборонять  Печерский  монастырь  после того, как нерадивый Шеншин был
дран  плетьми и сослан в Смоленск солдатом. Из Новгорода приехал долговязый,
быстрый,  сметливый  офицер  Ржев.  Он  сидел  в углу, листал новую книжку -
устав пехотному войску, с удивлением крутил головой.
     Сильвестр  Петрович знавал и Угольева, и Зубарева, и Ржева. Все четверо
вышли  на  крыльцо, сели рядом, стали беседовать о том, кто как бережется от
шведа.  Ржев  взял  хворостинку,  начал на песке выводить, как строит у себя
палисады   с  бойницами,  как  насыпает  землю  -  от  ядер  шведа.  Угольев
рассказал,  что  во  Пскове  за  недостатком времени поснимал все деревянные
кровли  с  домов,  поломал  бани,  -  надобен  лес. И дивное дело - народ не
больно  шумит, челобитных не пишет: люди понимают, что к чему. Зубарев вынул
из  сумки  листок, стал спрашивать Иевлева, как у него в Новодвинской хранят
порох,  так  ли,  как  здесь  на  листе  обозначено, или иначе. Солнце стало
припекать  сильнее,  потом  на  крыльцо  упала  тень,  за беседою офицеры не
замечали  времени. Не заметили, как приехал Петр Алексеевич, как, вздергивая
на  ходу  головою  и  что-то выговаривая Ромодановскому, пошел к себе другим
крыльцом...
     - Зубарев! - громко крикнул царев денщик. - Живо! Расселся!
     После  Зубарева  пошел  приказчик  с  Канатного  двора, пробыл недолго,
вернулся  веселый.  Угольев  и  Ржев  отправились вместе, за ними был позван
мастер  с  полотняного  завода;  в открытую дверь Сильвестр Петрович услышал
голос Петра:
     - Да живо делать, ждать недосуг, - слышь, Хиврин!
     Мастер  вышел пятясь, дверь опять закрылась, Измайлов спросил у мастера
шепотом:
     - Что делает сам-то? Точит?
     - Точит! - ответил мастер. - Блок корабельный точит.
     Измайлов обернулся к Сильвестру Петровичу, сказал ободряюще:
     - Все   ладно  будет,  Сильвестр.  Он  ежели  точит,  значит  в  добром
расположении. Примета верная...
     Меншиков   с   Апраксиным   пошли  без  зова,  дежурный  денщик  позвал
Измайлова.  Последним  вошел  Сильвестр  Петрович.  Царь Петр без кафтана, в
коротких  матросских  штанах, в тех же самых, что были на нем, когда работал
на  верфи в Голландии, точил на станке юферс для корабля. Его длинная нога в
поношенном  кожаном башмаке без усилия, плавно и спокойно нажимала на педаль
приводного  колеса;  белая  пахучая  стружка,  завиваясь,  струилась  из-под
резца.  Работая,  он внимательно слушал Измайлова и иногда быстро поглядывал
на   него   своими  проницательными  выпуклыми  темными  глазами.  Сильвестр
Петрович  остановился  у  двери,  за  поскрипываньем станка слов ему не было
слышно, лишь однажды он расслышал резкий окрик Петра:
     - Ну?  А  ты,  небось,  думал - англичанам от нашего флота радость? Все
врут, воры, ни в чем им веры давать нельзя!
     Одно  окно  было  открыто,  там  за  стенами ветхого дворца шумела едва
распустившаяся   листва   старых   дубов,   кленов,  вязов,  ясеней.  Сквозь
разноцветные  стекла  окон  солнечные  лучи  -  красные,  зеленые, голубые -
падали   на   богатые,   рытого  бархата  полавочники,  на  шитые  жемчугами
наоконники,  на  башенку  со  старыми часами: медленно кружится циферблат, а
над  ним,  словно  усы,  неподвижно  торчат  стрелки.  И странно было видеть
здесь,  в  дворцовом  покое,  где  когда-то стояли рынды-отроки в золотистых
кудрях  до плеч, с ангельскими ликами, в белоснежных одеждах, в горностаевых
шапочках,  с  серебряными  топориками  в  руках, - странно было видеть здесь
большой  тяжелый  черный токарный станок, груду стружки, а на аспидном столе
-  железные  винты,  циркуль,  ствол для мушкета. Удивительным казалось, что
здесь,  где  теперь  стоят  модели  гукор  и  фрегатов,  пушечный лафет, где
валяются  образцы парусной ткани, каната, где брошен на ковер малый якорь, -
еще  так недавно бояре окружали трехступенчатый помост трона, свершая обряды
древнего чина византийских императоров...
     - Сильвестр! - не оборачиваясь позвал Петр.
     Сильвестр  Петрович  обдернул  на  себе кафтан, придерживая шпагу левой
рукой,  правой  опираясь  на  трость,  пошел  к царю. Петр, нажав ладонью на
колесо  станка,  остановил  привод,  отпустил  винты зажима и бросил готовый
юферс  в  корзину,  в  которой  уже  лежало несколько блоков и других мелких
поделок.  Зажав  винтами  новую плашку, царь обернулся к Иевлеву и несколько
мгновений,   словно   не  узнавая,  всматривался  в  него,  потом  короткие,
закрученные  кверху  усы  его  дрогнули,  глаза  осветились  усмешкой,  и он
спросил:
     - Ну,  что? Рад, поди? Един раз угадал, ныне на тебя и управы не будет?
Молись богу за Измайлова.
     Иевлев молчал, светло, прямо и бесстрашно глядя в глаза Петру.
     - Хитры  вы с Федором! - все так же с усмешкою продолжал Петр. - Только
я из Архангельска - вы сразу за Уркварта. Хитры, черти...
     Он  рукою  снизу  вверх  дернул  колесо,  смахнул стружку со станка, но
точить более не стал...
     - Куда  как  хитры.  Ну  что ж, на сей раз ваша, видать, правда. Горько
оно,  да  верно,  что шлют нам из-за рубежа татей, вы же не возомните, что и
впредь   такие   ваши  дерзости  вам  безнаказанно  спущу.  Негоциантов,  да
ремесленников-умельцев,  да  мастеров-искусников  от  Руси  не  отвращать, в
едином ошибетесь - другие не поедут...
     Сильвестр Петрович молчал.
     - Пишут  мне,  бьют  челом на тебя, господин капитан-командор, дескать,
утесняешь иноземцев. Для чего так скаредно делаешь? Отвечай!
     - Воров,  государь,  да  недоброхотов  отечеству  своему  до  скончания
живота  утеснять  буду!  -  звонким от напряжения голосом произнес Иевлев. -
Гостей  же добрых, негоциантов, умельцев, мастеров не токмо не обижу, но сам
накормлю, напою, спать уложу и ничего для них не пожалею...
     Петр дернул головою, фыркнул:
     - Ох, Сильвестр, дугу гнут не разом, коли сильно навалишься - лопнет.
     - Для  того, государь, я чаю, сидит на воеводстве в Архангельске боярин
- князь Алексей Петрович Прозоровский. Он дуги гнуть превеликий мастер...
     - Ты - об чем?
     - О  том,  государь,  что  сей  воевода,  верность  тебе свою доказав в
давние годы, ныне...
     - Что - ныне? - крикнул Петр.
     - Ныне  не  токмо  в  воеводы  не  годен, но офицером к себе я б его не
взял...
     - А  я  тебя об этом и не спрашиваю! - с гневной насмешкой сказал царь.
-  Понял  ли?  Я  своей  головой  думаю, - крикнул он бешено, - своей, а вы,
советчики, мне ненадобны...
     Он  вновь  отворотился  к станку и стал точить, сильно нажимая ногой на
педаль.  Опять  побежала  стружка, он обрывал ее все более и более спокойно,
потом заговорил ворчливо:
     - Прозоровский  на  воеводстве  два года сидит, и еще два сидеть будет.
Воевода  добрый,  от  посадских  людей  архангельских,  да  от гостей, да от
негоциантов  иноземных,  почитай  что  от  всего немецкого двора, челобитная
послана  нам на Москву, дабы сидеть князю Прозоровскому на воеводстве третий
год и четвертый...
     Сильвестр  Петрович  от  изумления  едва  не  ахнул.  За  Прозоровского
челобитная  подана?  Темны дела твои, господи... Что ж, тогда и толковать не
о чем...
     - Пошто с клюкой? - вдруг спросил Петр.
     - Застудил ноги, государь, прости...
     - Чего серый-то? - опять спросил Петр.
     У  Сильвестра  Петровича  дрогнуло  лицо, не нашелся что ответить. Царь
велел сесть. Иевлев не расслышал.
     - Сядь,  коли  клюкой  подпираешься,  - вглядываясь в Иевлева, приказал
Петр. - Вот сюда сядь, на лавку...
     Иевлев  сел,  расстегнул  крючки форменного кафтана, достал из кожаного
хитрого  бумажника  план  Новодвинской  цитадели, разложил перед Петром. Тот
кликнул  Апраксина  и  Меншикова с Измайловым, раскурил коротенькую глиняную
трубку, спросил, кто сей план делал, не Резен ли?
     - Резен, Егор.
     - Немец?
     - Немец, государь.
     - Что ж, вишь - немец, а план добрый!
     - Немец  немцу  рознь!  -  спокойно ответил Иевлев. - Я за сего Резена,
государь, коли надобно будет - на плаху пойду.
     Петр  косо  посмотрел  на  Иевлева,  подкрутил ус, подвинул план к себе
ближе.  Меншиков  из-за  спины  Петра Алексеевича сказал вдруг, что пушки на
башнях   стоят  неверно.  Апраксин  взял  грифель,  доску,  циркуль,  быстро
рассчитал, с удивлением покачал головою:
     - Ну, Данилыч, глаз у тебя, верно, соколиный. Сразу узрел.
     Сильвестр  Петрович,  сидя рядом с Петром, показывал грифелем на плане,
как  что  будет, где пороховой склад, где лежать ядрам, где дом для раненых,
откуда  может  идти  помощь.  Царь  слушал внимательно, попыхивал трубочкой,
кивал  с  одобрением.  Иевлев  вдруг подумал: "Истинно в работе пребывающий.
Коль что разумно и с сердцем сделано - первый друг".
     - Чего  не  хватает? - спросил Петр и опять сбоку посмотрел на Иевлева:
карие его глаза теперь горячо блестели.
     - Многого  чего,  господин  бомбардир,  не  хватает! - вздохнув, сказал
Иевлев. - За тем и приехал...
     Лицо  царя  стало  настороженным,  но  когда  Меншиков сказал, что есть
пушки старого образца, которые можно отдать Архангельску, Петр оборвал его:
     - Сильвестру  рухлядь не надобна. Ему труднее будет, нежели нам. Думать
надо, господин Меншиков, думать!
     И  сам  задумался  надолго,  поколачивая  трубкой  по  ладони, покрытой
мозолями.  Потом  стал  вспоминать,  где  есть  пушки,  еще не привезенные в
Москву.  Меншиков  и  Апраксин  ему подсказывали, он задумчиво кивал. Иевлев
писал  пером  на  листке  бумаги:  гаубицы с Воронежа, мортиры из Новгорода.
Измайлов наклонился к нему, шепнул в ухо:
     - Ты не робей, Сильвестр, с запросом проси, он торговаться будет...
     Сильвестр  Петрович попросил с запросом ядер, фузей, мушкетов. Меншиков
рассердился, сказал обиженным голосом:
     - Не  давай  ты  ему,  бомбардир, ничего, сделай милость. Рвет с кожей!
Все  ему  мало!  Я  тоже мушкеты да фузеи рожать не научен. Потом, небось, с
меня  спрос  будет  дубиною.  У  нас  беседа короткая: как чего нет - Санька
виноват.
     Петр Алексеевич велел:
     - Помолчи!
     И спросил у Иевлева:
     - Монасей,  божьих  заступников,  потряс? Колокола это еще ништо, пусть
дьяволы толстомясые потрудятся - у меня нынче везде работают...
     - Писали   на   Сильвестра   челобитные,   -   сказал  Меншиков.  -  Из
Николо-Корельского  монастыря писали, из Пертоминского, - я к тебе, господин
бомбардир,  те  челобитные  и не носил. Будто он всех на работы погнал, даже
ангельского  чина  не  пощадил.  Великий,  дескать, грех, быть ему преданным
анафеме...
     Царь засмеялся, хлопнул Иевлева по плечу, сказал басом:
     - В  том  не  сумлевайся,  Сильвестр! Сей великий грех я на себя приму,
отмолю   тебя.   Я,   братики,   на   сии   ответы   пред  господом  помазан
константинопольским  патриархом.  Чтобы  на  работы  все  шли,  нам не токмо
монаси  работают, но и бабы-черноризки, им трудиться в поте лица своего куда
как  лучше,  нежели беса тешить. А службы церковные служить успеется, так им
и говори, своим монасям. Афанасий наш что?
     Сильвестр  Петрович  рассказал  про  Афанасия,  про  то, что послал ему
Ньютоновы  книги,  про  то,  как  усовещал  архиепископ  раскольника Федосея
Кузнеца.
     - Усовестил?
     - До  масленой  сей  Кузнец держался, все смерти ждал, а на первый день
масленой  велел подать себе чарку водки, выпил, понюхал рукав и пошел ко мне
на Пушечный двор пушки лить.
     - Хорош мастер?
     - Злой до работы, умелец предивный! - ответил Сильвестр Петрович.
     Петр хохотнул весело, сказал:
     - Хорош  мужик Афанасий, зело хорош. Был бы он помоложе, я бы Алексашку
в  тычки  прогнал  обратно  -  пирогами с зайчатиной торговать, а Афанасия -
сюда. За ним спокойнее, верно, Данилыч?
     - Для  чего  пирогами?  -  раскуривая  трубку,  сказал Меншиков. - Я бы
тогда в архиепископы подался. Тоже не бедно, я чай, живут...
     Так,  за  шутками  и  делом прошел день, наступили сумерки, засинели за
окнами  дворцового  покоя.  Покуда  Сильвестр  Петрович грифелем на аспидной
доске  чертил фарватер Двины и толковал путь, которым шведская эскадра будет
идти  к  Архангельску,  -  царский  повар  Фельтен  принес большую сковороду
яишни-скородумки,  оловянные  чарки на подносе, жбанчик с водкой. Петр выпил
первым,  хорошо  крякнул,  ложкой  стал есть яишню, было видно, что он очень
голоден.  И  опять Иевлев удивился, как порушен обряд застолья, начавшийся с
византийских  императоров.  Сидят  пять  мужиков,  скребут ложкой яишню, а в
воздухе  дворцового  древнего  покоя  еще  пахнет  едва  уловимо благолепием
росного  ладана,  старым  воском,  духовитым  теплом,  что  когда-то  шел от
муравленых  печей.  И  кажется,  что  все  нынешнее сон, игра детская, как в
давние-давние  годы,  когда  шумели  потешные  в  Грановитой  или  Крестовой
палатах  и  в испуге замирали: вдруг появится клобук, иссохший палец сердито
погрозит - киш, нечестивцы, киш...
     - Гей,  Фельтен,  еще  яишни!  -  крикнул  Петр. Налил по второй чарке;
близко глядя на Иевлева, сказал:
     - Ну,  Сильвестр, будь здрав! Хорошо делаешь, ругать не за что. Трудясь
над  работой  своей,  думай:  не  один  Архангельск  берегу,  не в нем одном
первопричина пролития крови...
     Жестом поманил к себе всех сразу, хитро подмигнул.
     Апраксин,  Измайлов,  Меншиков,  Сильвестр  Петрович наклонились ближе.
Усы царя угрожающе шевельнулись:
     - Ну, ежели разболтаете!
     И тотчас же смягчился:
     - Не  мальчишки,  я чай, мужи государственные, а все глядишь - кто и не
удержится...
     Александр  Данилович  прижал  кулаки к груди, страшно забожился, что-де
не  видеть  ему  света  божья,  умереть поганой смертью. Петр не дал кончить
божбы, перебил:
     - Подай грифель!
     Измайлов  подвинул  шандал  ближе.  Царь, покусывая губы, быстро, криво
выводил  на  аспидной  доске  линии,  ставил  кружочки.  Сильвестр Петрович,
вглядываясь  до  боли  в глазах, узнавал Архангельск, Белое море, Соловецкие
острова,  берег,  деревеньку  Нюхчу.  От  Архангельска  к  Соловкам побежали
гонкие дорожки. Петр, торопясь, говорил:
     - Флотом,  что  построен  на Вавчуге и в Соломбале, пойдем в монастырь,
якобы  для  молитвы.  Сопровождать нас по чину будут солдаты немалым числом;
подсылы  да  пенюары  предположат,  что  отбыли  мы  кланяться  святым мощам
преподобных  Зосимы  и Савватия. Отсюда же, из Соловецкой обители, как белые
ночи сойдут, отправимся на Усолье Нюхоцкое - вот оно, на берегу.
     Петр грифелем показал, где находится Усолье Нюхоцкое.
     - Отсюда   на   Пул-озеро  через  болота  новыми  дорогами...  Далее  к
Вожмосалме...  Будут с нами два фрегата, здесь те фрегаты спустим и водою по
Выг-озеру  и  по  реке  Выгу  на  деревню  Телейкину.  Речки  тут - Мурома и
Мягкозерская... Далее болотами и лесами на Повенец...
     - Нотебург! - воскликнул Сильвестр Петрович.
     - Догадался!  - усмехнувшись, ответил Петр. - Истинно Нотебург, древний
новгородский  Орешек,  наш Орешек, прадедов наших. Коли раскусим сей орешек,
быть нам твердою ногою навечно на Балтике...
     - Ниеншанц еще! - сказал Апраксин.
     - Многое  еще  чего, - стирая ладонью чертеж с аспидной доски, произнес
Петр,  - многое, да все наше, и Копорье, и Ям, и Корела, и Ивангород. Стеною
шведы  стали  на  Балтике, а нынче еще и Архангельск возжелали закрыть. То -
не сбудется. Брат наш Карл все мечтает быть Александром, но я не Дарий...
     Короткая усмешка тронула его губы, глаза заблестели, он спросил:
     - Можно ли так рассуждать после Нарвы?
     И сам себе ответил:
     - После  нее  так и рассуждаем! Кто видел, как полки наши стояли в каре
и,  оградив себя артиллерийскими повозками, отбивали атаки шведов, тот иначе
рассуждать  не  может. Кто видел, как преображенцы наши с семеновцами из сей
несчастной  баталии  выходили, тот по прошествии времени ни об чем ином, как
о  виктории,  и  помыслить  не  смеет.  За нее и выпьем чарку, да и к Москве
пора...
     Чарки  слабо  звякнули  над  столом,  над сковородой с остатками яишни.
Выпив, Петр быстро спросил:
     - А что, Сильвестр? Может, послать тебе Данилыча в помощь?
     Меншиков обрадовался, зашептал Иевлеву в ухо:
     - Проси,  проси,  наделаем  там  Карле горя, узнает, почем русское лихо
ныне ходит. Проси, мы такого там натворим...
     Но Петр раздумал:
     - Управишься с Афанасием, Данилыч тут надобен.
     - То-то,  что  надобен,  - проворчал Меншиков. - А все грозятся в тычки
меня прогнать...
     Когда  совсем  смерклось,  поехали  верхами в Москву. Карета Александра
Даниловича  тащилась  далеко  сзади  кружною  дорогою, кучеру было велено не
попадаться на глаза Петру Алексеевичу...
     Царь  был  тих,  задумчив,  молча оглядывал задремавшие в дымке ночного
тумана  густые подмосковные рощи. У рогатки сам проверил караулы, басом, без
злобы   пожурил   за   что-то   офицера-караульщика.   Покуда   тот   длинно
оправдывался, Апраксин говорил Иевлеву:
     - С  мыслями никак не соберусь. Шутка ли - Нотебург, Ниеншанц, Балтика.
Возвернуть  то,  ради  чего  еще Иван Васильевич с ливонским орденом воевал,
выйти в море...
     Петр из темноты позвал:
     - Сильвестр!
     - Здесь я, государь...
     - Со мною поедешь...
     Свернули  в узкий, пахнущий горелой щетиной проулок, потом копыта коней
прочавкали   по   болотцу,   потом   подковы  звякнули  о  камень.  Петр  не
оглядывался,  не  говорил  ни  звука.  Этот путь был и знаком и незнаком, по
дороге  Иевлев  что-то  смутно  припомнил  и  опять забыл. И совсем вспомнил
только  у больших, глухих ворот, где тускло мигал масляный слюдяной фонарь и
так  же,  как  тогда,  когда  пытали  Шакловитого,  прохаживался один верный
караульщик.  Это  был  монастырский  воловий двор, в подклети которого еще с
кровавых  дней стрелецкой казни был спехом построен застенок. Так он здесь и
остался - проклятая вотчина князя-кесаря...
     Со  стесненным  сердцем  Иевлев спешился в глубоком темном дворе, отдал
повод  солдату,  пошел  за  царем.  Крутые ступени, едва освещенные восковой
свечкой,  вели  вниз  в подклеть монастырских воловщиков, в низкий кирпичный
подвал,  где  шла  все  та  же страшная работа, постоянная и жестокая, та, о
которой  Сильвестр  Петрович  старался не вспоминать и не думать и о которой
все  же  думал  постоянно и даже видел во сне. Как в те давно прошедшие дни,
для  бояр  справа  у двери были поставлены две лавки с суконными вытертыми и
засаленными  полавочниками  и  между  ними  пустовал точеный стул с атласной
пуховой  спинкой,  поставленный  для  царя.  Как  и  тогда,  горели  свечи в
шандалах,  но  свечей  было поменее и бояр никого, кроме князя-кесаря, зябко
кутающегося  в шубу. Он сидел один на широкой лавке, а дьяки писали у стола.
Ромодановский  еще  более  ожирел  за  это  время,  теперь  его налитые щеки
свешивались  возле  подбородка. Увидев царя, он не поднялся со своего места,
а  только  лишь  склонился  набок, дьяки же поклонились земно, как и палачи,
которых  было  много  -  человек  с десяток. На дыбе в полутьме кто-то висел
раскорякой  -  лохматый,  старый,  посматривал тусклыми зрачками. У стены на
рогоже  слабо  стонал  полуголый, статный, белотелый мужик. Помощник палача,
сидя  на корточках возле него, прикладывал к его ранам листы мокрой капусты.
Другой  мужик,  завидев  царя, постарался перекреститься правой рукой, но не
смог и перекрестился левой. Палач, ловкий рыжеватый дядя, его обругал:
     - Чего делаешь, шелопутный? В уме?
     Лекарь-иноземец   в  чулках  и  башмаках,  в  красивом,  тонкого  сукна
кафтане,   курил   трубку   и   объяснял   что-то  старшему  палачу  Василию
Леонтьевичу,  который  соглашался  с  лекарем  и  посмеивался, скаля мелкие,
крепкие, очень белые зубы...
     Петр,  не  садясь  на  стул,  приготовленный  для него, оперся спиною о
косяк двери и спокойно, своим сипловатым басом спросил:
     - Ну?
     - Да   что  же,  батюшка,  -  колыхаясь  всей  своей  утробой,  ответил
Ромодановский,  -  кое  время  отдыхали  изверги,  все  на  своем  и  стоят.
Околесицу  врут,  толчем  воду  в  ступе.  Бьюсь  нынче со старцем, ранее не
могли, не был он обнажен монашества, а ныне расстригли, да что толку...
     Петр, переведя взгляд на дыбу, спросил:
     - Ты и есть старче Дий?
     Старик молчал.
     - Ты кто? - оскалясь крикнул Петр.
     - Оглох  он,  батюшка, - молвил Ромодановский. - Еще по первым пыткам и
оглох. Ныне вовсе как пень, да еще и в уме повержен. Несет нивесть что...
     - Так  иного  кого  взденьте!  -  с неудовольствием велел царь. - Что ж
так-то время препровождать...
     Блок  заскрипел,  старика  опустили  наземь, вынули его руки из петель,
обшитых  войлоком,  на  рогоже  отнесли  подальше  за кадушку с водой. Но он
тотчас  же  оттуда  выполз и стал опять неотрывно рассматривать царя. Худой,
горбоносый  дьяк  деловито  поднялся,  пнул  старика,  как собаку, сапогом и
вновь   сел  на  свое  место.  Палачи  подняли  белотелого  мужика  и  стали
заправлять его сильные, мускулистые, крупные руки в пыточный хомут.
     - Кто сей? - спросил Петр.
     - Стрелец  Конищева  полка Мишка Неедин. Заводчик всему делу, он первый
зачал мутить, чтобы князя-боярина Прозоровского на копья вздеть...
     Сильвестр  Петрович  услышал,  как  стрелец  негромко, но сурово сказал
палачу:
     - Бога побойся! Все помирать станем...
     - Я-то  богу верен, - веселой скороговоркой ответил Василий Леонтьевич.
- Я-то, брат, не оскоромился...
     И,  поплевав в ладони, он уперся сапогом в брус и потянул. Мишка крепко
сжал  зубы;  руки  его  вдруг  вывернулись, он протяжно вскрикнул, тело его,
обвиснув, сразу сделалось длиннее.
     - Говори! - велел Ромодановский.
     Стрелец  заговорил  быстро,  речь его перемежалась короткими вскриками,
на губах пузырилась слюна:
     - Противу  немца мы оттого на Азове делали, что как на городовую работу
погонят,  так немец безвинно нас бьет и безвременно работать тянет. Говорено
было,  что-де  немчина,  который  от  князя-воеводы  Прозоровского  над нами
смотрельщиком  поставлен,  пихнуть-де в ров, оттого пошел бы на бояр да иных
татей первый почин. С того бы дела боярина на копья самого вздеть...
     - Кнута ему! - велел Петр.
     Но  до  кнута  не дошло. Стрелец задышал часто и обвис в хомуте. Палач,
обжигая  ладони  веревкой,  быстро опустил Мишку наземь, заспанный подручный
плеснул  ему  водою  из  корца  в  грудь  и в щеку. Стрелец зашевелился, еще
застонал. Иноземец-лекарь сказал громко:
     - Больше нет. Не сегодня. Только завтра.
     - Цельный  нонешний  день  так-то мучаюсь, - жаловался Ромодановский. -
Что ранее было говорено, на том и ныне стоят, а нового никак не получить...
     Покуда  готовили  к  дыбе  того  мужика,  что  крестился  левой  рукой,
Ромодановский говорил царю:
     - Ума  не приложу, батюшка, что и делать. Научи, сокол. Грабят боярские
дети,  убивают  на  Москве  и по дорогам торным кого похотят - и богатого, и
бедного,  и  купца,  и  солдата, и посадского, и мастерового. Кто сие чинит,
ведомо,  -  Никитка Репнин с холопями, Зубов, Алаторцев, да народишко боится
на них извет подать: убьют, и усадьбу пожгут, и людишек саблями порубят...
     - Имать  всех  сюда в застенок, - велел Петр. - Моим именем. К ним же -
Толстого  Ваську, Дохтурова, Карандеева, Репнина Сашку. Еще вот: князя Ивана
Шейдякова, пса смердящего, за сии разбои казнить смертью на Болоте...
     Князь-кесарь поклонился боком.
     - Когда с сими кончишь?
     - С какими с сими?
     - Которые боярина Прозоровского на копья взять хотели...
     Ромодановский подумал, насупился:
     - Не враз, батюшка. Все берем да берем. Тут торопиться невместно...
     - Оно - так...
     И, насупившись, рывком открыл перед собою дверь. С порога позвал:
     - Иевлев!
     Сильвестр  Петрович на узкой лестнице догнал царя. Он обернулся к нему,
сказал жестко:
     - Вишь,  что  деется? Немчина пихнуть-де в ров, с того и начаток бунту.
А Прозоровского на копья?
     Иевлев молчал.
     - Так?  Первый  почин  на  бояр  да  на  иных татей? Сего захотели вы с
Апраксиным?
     Во  дворе Петр молча, легко сел в седло, вздохнул всей грудью, приказал
Иевлеву  не  отставать.  Когда  подъезжали  к Кремлю, услышали далекий голос
дозорного,  что  по  старому  обычаю,  как при дедах и прадедах, выкликал со
своего места:
     - Пресвятая богородица, спаси нас!
     Ему ответил другой - от Фроловских ворот. И по дозорным побежало:
     - Святые московские чудотворцы, молите бога о нас!
     И  словно  эхо  раскатилось, зашумело по Китаю и Белому городу, по всем
дорогам, идущим от Москвы, протяжно, нараспев:
     - Славен город Москва!
     - Славен город Киев!
     - Славен город Суздаль!
     - Славен город Смоленск!
     - Славен город Новгород!
     - Славен город Вологда!
     - Славен город Архангельск!
     И вновь откликнулся Кремль голосами дозорных караульщиков:
     - Пресвятая богородица, моли бога о нас!

5. ДАЛЕКО ЗА ПОЛНОЧЬ

 

     Петр  с  треском  распахнул  окно,  в  низкую  душную  палату тотчас же
ворвался  холодный  ночной  воздух,  заколебались  огоньки  свечей,  освещая
темную  роспись сводов: райских птиц, диковинные цветы. Апраксина, Меншикова
и Измайлова царь отпустил, Сильвестру Петровичу велел идти с ним...
     Едва  сели  -  скрипнула  дверь, старушечий голос что-то зашептал. Петр
поднялся,  размашисто  шагая,  ушел из палаты. Сильвестр Петрович задумался.
На  душе  было  тяжко,  страшный  облик  седого  старца Дия, глядящего из-за
кадушки,  словно  бы  застыл  перед глазами. И, как бы отвечая на его мысли,
заговорил с порога Петр:
     - Сколь  худо!  Бывает  ныне  все  чаще  и  чаще,  что  облак  сумнений
закрывает  мысль  нашу,  Сильвестр.  Как  быть? Ужели не вкусить делателю от
плода  древа,  им насажденного? Братом Алексашку Меншикова зову, а он ворует
нещадно.  Жизни  своей  не  щадя,  тружусь,  а  вижу  ли доброе от иных? Все
ненавистники,   супротивники,  палки  лишь  одной  и  трепещут.  Ужели  мрак
сумнений наших делами изгнан не будет?
     У  Сильвестра Петровича перехватило горло. Петр смотрел на него сухими,
ярко блестящими, измученными глазами, словно бы ждал ответа.
     - Тяжко! - едва слышно, шепотом произнес царь.
     Тряхнул головою, заговорил быстро, по-деловому:
     - После  Нарвы  конфузия  архангельская,  Сильвестр,  непереносна чести
нашей  будет.  Многое мы сделали, ко многому готовы, но надобна, ох, надобна
нынче  нам  виктория.  И  нам  надобна и шведу надобна, дабы не заносился на
будущие  времена,  дабы  и  он  помыслил:  а  вдруг  побьют?  Того иные и не
понимают,  мнят,  глупые, что много у нас-де таких городов, как Архангельск,
не  велика  обида.  А  вот Измайлов понимает, - об сем нынче и беседовали. В
королевстве  датском  льстят себя люди надеждою, что при первом же поражении
шведы с ними полегче будут. Понимаешь ли ты, об чем говорю?
     Иевлев молча наклонил голову.
     - Надеешься ли?
     - Надеюсь, государь.
     - Твердо  ли?  Знаешь ли, что и англичанин на тебя нынче смотрит - ждет
тебе позора?
     Сильвестр   Петрович  опять  наклонил  голову.  Петр  смотрел  на  него
внимательно, напряженно.
     - Все  ли  поведал  мне  нынче  в Преображенском? Ежели не все - говори
здесь!
     Иевлев поднялся, плотно закрыл дверь, сел совсем близко от Петра.
     - Мыслю  я, государь, сделать так: шведские воинские люди без лоцмана в
двинское  устье войти не смогут. Лоцмана им надобно брать архангельского, не
иначе.  В  страшной  сей игре нужно найти человека, коему бы я верил, как...
как  тебе,  господин  бомбардир,  и  такого  человека отправить на вражеские
корабли.  Сей  кормщик-лоцман,  не  жалея  живота  своего, поведет головной,
сиречь   флагманский  корабль  шведов  и  посадит  его  на  мель  под  пушки
Новодвинской   цитадели,   где  воровская  эскадра  будет  нами  безжалостно
расстреляна, дабы и путь забыли тати в наши воды...
     - То  - славно! - воскликнул Петр. - Славно, Сильвестр. Да где человека
возьмешь?
     - Таких  людей  на  Руси  не  един и не два, государь! - твердо ответил
Иевлев.  - Есть такие люди. Сам ты нынче говорил о полках - Преображенском и
Семеновском...
     - А ежели... изменит? Человек не полк!
     - Не  может  сего произойти. Убить его злою смертью - могут, и для того
ставлю  я  тайную  цепь.  Коли  убьют моего кормщика, коли не совладаем мы с
пушками,  будет цепь под водою протянута, закрывающая двинское устье. А коли
и  цепь прорвут - угоняю я весь корабельный флот, выстроенный твоим указом в
городе Архангельском, в дальнюю тайную гавань. Не найти его там шведу...
     - Еще что?
     - Еще  город  Архангельский, монастыри окрестные - все вооружаю пушками
и  полупушками,  мушкетами  и  фузеями.  Вплоть  до  ножей,  государь, будем
драться.  Ежели  и  высадятся  живыми  шведы,  то столь малая горсточка, что
легко  ее  будет  перерезать,  и  нечего им думать об виктории... Не отдадим
Архангельск.
     Сильвестр  Петрович  замолчал.  Петр  не  спускал  с  него  глаз. Дверь
скрипнула, в палату опять просунулась старуха, нянюшка царевича, позвала:
     - Батюшка, Петр Алексеевич...
     Петр побежал, стуча башмаками. Вернулся скоро, словно бы просветлев:
     - Алешка  мой  давеча  занедужил,  с  утра полымем горел. Только ныне и
отпустило. Вспотел, молочка попросил кислого, уснет, даст бог...
     Налил  себе  квасу,  жадно  выпил.  В  углах  палаты  неумолчно трещали
сверчки,  ночной  ветер  колебал  огни  свечей,  за открытым окном нараспев,
громко, истово прокричал ночной дозорный:
     - Пресвятая богородица, помилуй нас!
     - Что  ж,  поезжай!  -  вздрогнув  от  ночной сырости, сказал Петр. - С
богом,  Сильвестр!  И  помни, крепко помни: Прозоровский тебе верная помощь,
ему  доверяйся,  нарочно  тебя  давеча в подвал возил, чтобы сам увидел - он
нам  крепко  предан.  И  еще  помни, о чем давеча толковали: не пустишь ныне
шведов  к Архангельску - быть нам в недальные годы на Балтике. Одно с другим
крепко  связано.  Поезжай  немедля, нынче же. Пушки, ядра, гранаты, все, что
писали, начнем завтра же спехом к тебе слать...
     Сильвестр  Петрович  наклонился  к  руке.  Петр не дал, коротко, мелким
крестом перекрестил Иевлева, несколько раз повторил:
     - С  богом,  с  богом, капитан-командор. Торопись! В Архангельске строг
будь  с  беглыми людишками, с татями, стрельцов оберегайся, многие среди них
не  без  причины, хоть и не пойманы. Отсюда, от Москвы прогнаны, они все там
живут.  Следи, не уследишь - твоя беда. Ежели поспею, сам буду к баталии, да
сие вряд ли. Паки справляйся без меня. Отписывай дела твои...
     С  рассветом  Иевлев  и  Егорша  выехали  на  Ярославскую  заставу. Над
Подмосковьем,   куда   хватал  глаз,  стоял  розовый  теплый  туман.  Егорша
захлебываясь  рассказывал,  что  нынче  видел,  где  был,  как  с твердостью
определил  для  себя  идти  впоследствии  в  навигаторы.  Сильвестр Петрович
напряженно  вслушивался  в  голоса  дозорных,  стерегущих дальние подступы к
Москве:
     - Славен город Ярославль!
     - Славен город Вологда!
     - Славен город Архангельск!
     Егорша удивился:
     - Во! Об нас кричат, Сильвестр Петрович?
     - Об  нас!  - строго подтвердил Иевлев. - Об нас, Егор. Славен-де город
Архангельск. Крепко держаться нам надобно...
     - А  что? И удержимся! - ответил Егорша. - Как не удержаться? Пушки нам
будут, ядра будут, фузеи тоже. Нынче справимся...
     Иевлев  молчал,  хмурился,  сурово глядел на дорогу, что ровно и гладко
убегала вперед - далеко, далеко на север...

( http://lib.ru/PROZA/GERMAN/rosmol1.txt - ссылка к источнику)

***            Читать далее...    " Россия молодая"... Книга 1... №49

***                Россия молодая. Роман. Книги 1 и 2. Оглавление 

***

Иллюстрация Л. Я. Рубинштейна к роману Ю. Германа Россия молодая (3).jpg

***

Просмотров: 188 | Добавил: iwanserencky | Теги: писатель Юрий Герман, советский писатель, Россия молодая, Юрий Герман, творчество, фото из интернета, писатель, роман Россия молодая | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: