Главная » 2017 » Февраль » 25 » Роман " Россия молодая"... Книга 1... №40
18:07
Роман " Россия молодая"... Книга 1... №40

  Ваш долг есть - охранять законы,
                                            На лица сильных не взирать.
                                            Без помощи, без обороны
                                            Сирот и вдов не оставлять.

                                                                    Державин


ГЛАВА ВТОРАЯ

 


1. ПОМИРАТЬ СОБРАЛИСЬ

 

     Мужики собрались помирать не в шутку.
     Женки  выли  в  голос.  Страшно  было  смотреть,  как мужья - здоровые,
бородатые,  краснощекие,  жить  бы  таким  и  жить,  - вдруг принесли в избу
долбленые тяжелые гробы для самих себя.
     Женка  Лонгинова,  Ефимия,  запричитала,  кинула  об пол пустой горшок,
горшок  разбился  вдребезги.  Дети - сын Олешка да дочка Лизка - с интересом
заглянули в гроб, чего там внутри. Из гроба пахло свежей сосной.
     - Стели! - велел Лонгинов.
     - Чего стелить-то? - взвизгнула Ефимия.
     - Ой, Фимка! - с угрозой в голосе сказал Лонгинов.
     Бобыль  Копылов,  пыхтя,  тащил  второй гроб - обмерзший, пахучий, тоже
долбленный  из  целой сосны. Кузнец ему помогал. Ефимия, остервенев, взяла в
руки помело, закричала истошно:
     - Чтобы  духу  вашего  не  было, чтобы не видела я срамоты сей поганой!
Неси вон гробы, иначе кипятком ошпарю, нивесть чего сделаю!
     Лонгинов  сел  за  стол,  подперся  рукою,  Кузнец  сверкнул  на Ефимию
глазами,  она  не  испугалась,  замахнулась  помелом. Дети, Олешка с Лизкой,
раскрыв  рты,  смотрели  из угла на расходившуюся мамыньку, на присмиревшего
отца.   Мужики  посовещались.  Кузнец  предлагал  идти  помирать  в  избу  к
Копылову, он бобыль, там никто не помешает святому делу.
     - Не  топлено  у  него!  -  сказал  Лонгинов. - Заколеешь десять раз до
страшного суда. Не пойду!
     - Натопим!  -  пообещался  Кузнец.  -  А  не натопим - все едино. О чем
мыслишь, нечестивец.
     - Натопим,  натопим!  -  закричала  Ефимия.  -  Чья  изба-то,  его?  Он
захребетник,  шелопут,  Федосей проклятущий, от всякого дела отстал, лодырь,
сатана, одно знает - добрых людей смущать...
     И вновь двинулась с помелом на Кузнеца.
     Он  вышел  на  крыльцо,  от  греха  подальше, на скорую руку помолился,
чтобы  не  побить скверную женку. Но от молитвы на душе не полегчало. Злобно
думал:  "Это  я-то  захребетник? Столь натрудиться, сколь я, - ни един рыбак
не сдюжал. Захребетник! Дожил! Ну, ништо, помру, вот тогда припомнишь..."
     Пришлось  нести  гробы  в  нетопленую, промерзшую избу Копылова. Покуда
работали  -  ставили  домовины  на  лавки  и  столы,  -  взопрели,  Лонгинов
повеселел, сказал Кузнецу:
     - Фимка-то моя! А? Золото женка! Пугнула тебя метлою...
     Кузнец  сердито  хмыкнул  -  нынче не следовало болтать лишнее. Копылов
раздувал  огонь  в  печи.  Олешка  и Лизка, босые, прибежали сюда по снегу -
смотреть,  как  мужики  помирать  собрались,  стояли  у  порога,  посинев от
холода, толкали друг друга локтями.
     - Слышь,  ребятишки! - сказал Лонгинов. - Слетайте духом к мамке, пусть
какую-нибудь рогожку даст - постелить...
     Олешка и Лизка стояли неподвижно.
     - Ну ладно, не надо! - вздохнул Лонгинов.
     Дрова  в  печи  разгорелись,  Копылов куда-то убежал. Лонгинов и Кузнец
сидели  друг  против  друга, вздыхали. Ребятишки подобрались поближе к огню,
перешептывались. Кузнец вынул "Книгу веры" - стал читать вслух слова:
     - Он  же,  Максим  Грек,  о  зодии  и  планет глаголет: еже всяк веруяй
звездочетию   и  планетам  и  всякому  чернокнижию  -  проклят  есть.  Книги
Златоструй  Маросон  - сиречь черные - прокляты есть. Беззаконствующий завет
папежев   Петра   Гунгливого,   Фармоса   и  Константина  Ковалина  еретика,
иконоборца - проклят есть...
     Копылов все не шел.
     - Строгая книга твоя, - молвил Лонгинов, - ругательная!
     - Молчи! - велел Кузнец.
     - А  кого  в  ей поносят - не разобрать, - опять сказал Лонгинов. - Как
говорится - без вина не разберешь...
     - Ты слушай смиренно! - приказал Федосей.
     Лонгинова  сморило,  он  подремал  недолышко,  проснулся  оттого, что с
грохотом  отворилась  дверь:  Копылов,  разрумянившийся  от  бега по морозу,
принес  штоф  вина,  хлеба,  копченую  рыбину. Кузнец хотел было заругаться,
Копылов не дал:
     - Ты  не  шуми!  -  сказал  он  строго.  -  Мы, брат, не праведники, мы
грешники.  Нынче  в  гроба самовольно ложимся, чего тебе еще надобно? Сам не
пей,  а  нас  не  неволь.  И  в книгах твоих ничего об сем деле не сказано -
может, Илья с Енохом сами пьющие...
     Кузнец  плюнул,  отворотился  в  сторону,  не  стал глядеть. Лонгинов и
Копылов  выпили  по  кружечке,  завели  спор, как надобно брать нерпу, каким
орудием  сподручнее.  Дети,  угревшись у печки, заснули, Лонгинов не смог их
добудиться, закутал в армяк, понес домой.
     - И  в  гроб лег, а все винище трескает! - молвила всердцах Ефимия. - У
других мужики как мужики, а я одна, горемычная, маюсь с тобой, с аспидом...
     Лонгинов вздохнул: жалко стало Фимку.
     На   печи   завыла  вдовица  покойного  брата.  Дети  проснулись,  тоже
заревели.  Лонгинов слушал, слушал, потом взялся за голову, закричал бешеным
голосом:
     - Не буду помирать, нишкни! В море такого не услышишь, что в избе...
     Ефимия  сразу  перестала  ругаться,  поставила мужу миску щей, отрезала
хлеба. Глядя, как он ест, утирала быстрые слезинки:
     - Не станешь более помирать, Нилушка?
     Он молчал.
     Ефимия пообещалась:
     - Ну, сунется твой праведник, живым не уйдет...
     Кузнец  с  Копыловым  ждали  долго, Лонгинов все не шел. Копылов широко
зевнул,  кинул  в  гроб  полушубок,  лег. Кузнец лег в соседний, рвущим душу
голосом завел песню:

                Древен гроб сосновый,
                Ради меня строен...

     Копылов опять зевнул.
     - Ты  не  зевай, - со всевозможной кротостью молвил Кузнец. - Ты выводи
за мною...
     - Я, чай, в певчие не нанимался...
     - Поговори...
     - А чего и не поговорить напоследки-то. Там - намолчимся.
     - Пес! - выругался Кузнец.
     - Я пес, да не лаюсь, а ты праведник, да гавкаешь...
     Дрожащим от бешенства, тонким голосом Кузнец запел сам:

                Я хоть и грешен,
                Пойду к богу на суд...

     - Заждались   тебя  там,  -  сказал  Копылов  с  насмешкою.  -  Небось,
сокрушаются: и иде он, любезный наш Федосеюшка?
     - Ослобони от греха! - взмолился Кузнец. - Убью ведь...
     - Да я для разговору...
     И погодя спросил:
     - Так во сне и преставимся? Или как оно сделается?
     Федосей не ответил, только засопел сердито.
     Проснувшись,  Копылов  рассердился,  что  застыл в гробу, мороз лютовал
нешуточный.
     - Иди, дровишек расстарайся! - велел Кузнец.
     - А ты тем часом отходить станешь?
     - Мое дело...
     - Пожрать бы? - с сомнением в голосе молвил Копылов.
     Поискал топора и вышел во двор.
     Утром  лонгиновские  Олешка  с  Лизкой прибежали посмотреть, как соседи
помирают.  Кузнец,  лежа  в своем гробу, сердито молился, Копылова в избе не
было.   Лизка  осмелела,  подошла  к  Кузнецу  поближе,  спросила  тоненьким
голоском:
     - Дядечка, а где соседушка наш - Степан Николаич?
     Кузнец ответил нехотя:
     - Дровишек пошел поколоть, студено больно...
     - А  наш  тятя  сети  чинит,  - стараясь перевеситься через край гроба,
сказал Олешка. - Мамка евону одежу всю спрятала, чтобы помирать не ходил.
     К  вечеру  Кузнец  вылез  из гроба, стал от стужи приплясывать по избе.
Копылов  так и не пришел. Нисколько не отогревшись, Кузнец постучался в избу
Лонгинова,  Ефимия  его  не  впустила.  Надо  было  уходить,  искать  других
мужиков,   вновь  готовиться  к  смертному  часу.  Творя  молитву  от  злого
искушения,  вскинув  за  спину  тощую  котомку, Кузнец зашагал по скрипящему
снегу  вдоль  вечерней  улицы.  Возле Гостиного двора он встретил Копылова -
тот  бежал  по  утоптанной тропинке, озабоченный, с сухой рыбиной подмышкой.
Кузнец,  завидев беглого, не удержался, облаял его мирскими словами. Копылов
сказал в ответ:
     - Нонче,  брат,  не  помрешь  так-то  даром.  По  избам  солдаты пошли,
народишко  имают  -  цитадель  строить  против свейского воинского человека.
Всех  берут  - подчистую. Ежели готовый покойник - того не тронут, а которые
еще  дожидаются  страшного  суда  -  тех  берут. Давеча на торге говорили, я
слышал: Фаддейку Скиднева забрали - он шестеро ден в гробу лежал.
     Кузнец слушал хмуро, на Копылова не глядел.
     - Как будем делать? - спросил Копылов.
     - Я-то уйду от них! - молвил Кузнец. - А ты как - твое дело.
     - Не уйдешь! На рогатке возьмут.
     Кузнец насупился, пошел своей дорогой.


2. ЗАЧЕМ ЧЕЛОВЕКА УБИЛ?

 

     Архиепископ   Архангельский  и  Холмогорский  Афанасий  пожертвовал  на
постройку   Новодвинской  крепости  все  оставшиеся  после  возведения  стен
Пертоминского монастыря припасы.
     Иевлев  ахнул:  где  взять  людей,  чтобы  грузить  суда,  везти морем,
выгружать?
     Людей  не  хватало. На постройку забрали всех, кто мог передвигаться, -
от  детишек  до  стариков.  День  и  ночь  по  архангельским,  холмогорским,
онежским,  мезенским  избам  ходили  дозоры  стрелецких и драгунских полков,
скрепя  сердце  гнали  народ  работать  в  цитадель.  Конные бирючи осипшими
глотками  выкликали  по  посадам  и  селениям  указы:  беглых от крепостного
строения  имать миром, сечь батоги, везти на цитадель. Кто побежит во второй
раз  -  тому будут ноздри рвать, третий - казнить смертью. И все-таки бежали
в  дальние,  затерянные  в  бору  усть-важские  скиты,  на Умбу, на Варзугу,
спасались  от  лютой  смерти  по рубленым тихим келиям, молились двуперстно,
читали  старопечатные  книги.  В Пустозерске, в Лаптожне объявлялись старцы,
кляли   Петра   антихристом,  самосжигались  в  церквах  под  восьмиконечным
крестом.
     Дьяк  Молокоедов  ежедневно  приходил  к  Иевлеву с доносами, пугал: то
вблизи  от  города  рейтары  взяли  странников  с  пищалью  и рогатинами, те
странники  без  роду  без  племени  шли  якобы поклониться мощам преподобных
Зосимы  и  Савватия,  а  путь держали на Золотицу, - к чему так? То сказывал
один  верный  ябедник,  будто  слышал,  что  собираются извести смертью его,
капитан-командора  Иевлева;  то лихие люди поймали на зимнем пути приказчика
баженинского,  отрубили  саблюкой  ему  голову,  написали  при нем записку с
прелестными  словами,  что-де  так всем будет, которые антихристовой печатью
мечены.  Еще  ходят  здесь  побродяжки,  увечные безместные бобыли, прохожие
люди - приходимцы. От сих добра не жди - жди горя.
     Иевлев  слушал  дьяка  насмешливо,  ничему  не верил, один раз невесело
пошутил:
     - Князя на копья? Не выдюжить копейщикам. Копья враз сломаются...
     По постной роже дьяка понял - перескажет, и совсем рассердился:
     - Черт-ти  что  несешь,  дьяк.  Сами напужались и народишко пужаете. Ко
мне  с  сим  вздором более не показывайся. Бобыли, приходимцы... Делать вам,
дьяволам, нечего...
     Когда  поехал  к  архиепископу  в  Холмогоры,  в серый, мозглый день, -
вдруг  под  розвальни  кинулись  какие-то  двое,  сзади  засвистал  лешачьим
посвистом  третий,  кони  рванулись в сторону от дороги, застряли в сугробе.
Иевлева  далеко  выбросило  из саней, на него навалился пахнущий дымом хилый
человечишка,  все  норовил  взять  за глотку. Сильвестр Петрович извернулся,
сам  ухватил  разбойника за плечишки, надавил на тощее куриное горло. Егорша
за  сосною  выпалил из пистолета. Сильвестр Петрович поднялся, отряхнулся. В
снегу  неподвижно лежал мужичок, задрав вверх бороденку. Иевлеву вдруг стало
страшно убийства. Егорша с трясущейся челюстью говорил ямщику:
     - Пистолет разорвался на куски. Вишь? Хорошо еще, что меня не убил...
     - Вставай, что ли! - неуверенно сказал Иевлев мужику.
     Мужик  не  двигался, не дышал. Заскорузлая от мозолей и ссадин рука его
откинулась  на чистый снег, кроткое бескровное лицо словно укоряло: "Чего ты
надо мной сделал, офицер? Нехорошо сделал!"
     Сильвестр  Петрович,  побелев сам не меньше мужика, опустился перед ним
на  колени,  стал  оттирать его, встряхивать, поднял лохматую голову, послал
Егоршу к саням за водкой. Мужик икнул, открыл детские глаза.
     В  ветвях  сосны,  вверху, надсадно кричала ворона, точно проклинала на
своем языке.
     - Что  ж  ты,  дурак экой, - сказал Иевлев. - Чего разбойничаешь? В чем
душа только держится...
     У мужика покривились губы, сказал едва слышно:
     - Беглые  мы...  С  верфи.  Били  там - тридцать кнутов... Раньше-то мы
здоровые были, ничего...
     - Вставай,  застудишься! - посоветовал ямщик. - Мужик сел на розвальни,
снял с себя драный кушак, подал ямщику:
     - Вяжи, что ли... Чего так-то...
     У  Иевлева  перехватило  горло  -  таким страшным безысходным отчаянием
повеяло  от  этого  жеста:  вяжи,  что  ли.  Тихо,  еле шевеля губами, мужик
добавил:
     - Разве сдюжаешь с вами. Вы, небось, и хлебушко едите...
     - Иди отсюда к черту! - раздельно произнес Иевлев. - Слышишь?
     - Оно как же? Вроде бы прощаете? - спросил мужик.
     - Иди, иди! - заторопил ямщик. - Ну, вали, пока вожжой не ожег!
     Мужик  поднялся, подобрал на снегу свой кушак, шапчонку, спросил тонким
голосом:
     - Прощаете, значит?
     Бороденка его дергалась, глаза блестели злобой.
     - По-христианству, а? Мараться не желаете от своего боярства?
     Он  повернулся  и пошел, проваливаясь в снег то одной ногой, то другой,
бормоча:
     - Ну, не марайтесь, не надо, - ну и не надо...
     Ушел далеко и оттуда, из лесу, крикнул:
     - Только  я-то  вам,  господин,  не  прощаю.  Слышь, эй, не прощаю! Еще
встретимся...
     До Холмогор ехали молча.

3. В ДАЛЬНИХ ЗЕМЛЯХ

 

     Преосвященный Афанасий долго не принимал.
     Архиерейские  свитские  -  келейник,  да  костыльник,  да  ризничий - о
чем-то   перешептывались;   иподьякон,   грузный   мужчина  с  лицом,  точно
ошпаренным  кипятком,  дважды  заходил  в опочивальню, появлялся с поклоном,
кротко извещал:
     - Еще, милости просим, пообожди, господин...
     - Пообожду! - соглашался Иевлев.
     Он  ждал  предстоящей  беседы  с  любопытством:  хоть  и видывал раньше
преосвященного,  но  толком  говорить  с  ним не пришлось, рассказывали же о
старике  разное.  Раскольники  предавали его анафеме, ненавидели с тех дней,
когда  в пылу состязания, в Грановитой палате, на Москве, он полез в драку в
присутствии  царевны  Софьи. Духовенство, близкое ко двору, считало Афанасия
мужиком  и грубияном, но царь Петр, отправляя Иевлева в Архангельск, наказал
твердо:
     - Советчиком  тебе  будет  Афанасий  Холмогорский. У него голова умная.
Ему верь. Тертый калач, всего повидал, я на него надеюсь...
     Подумал и добавил:
     - Кабы  помоложе  да не архиерей - работник был бы. Воеводою бы такого,
али  еще  повыше.  Зело  честен  и  прямодушен,  генералом  был бы добрым, -
непугливый старик...
     Афанасий  вышел  к Иевлеву - мужик мужиком, хоть и в шелковой, длинной,
до  колен,  рубахе,  нечесаный,  хмурый.  Сильвестр  Петрович  собрался было
приложиться к руке, Афанасий совсем словно рассердился:
     - Брось, не для чего! Я сколько ден, вино пия, грешен...
     Иевлев не мог скрыть удивления, Афанасий усмехнулся:
     - Что  глядишь-то?  Не веришь? Я не таюсь, все обо мне ведают. Почитай,
с  воскресенья  и  начал  с  ними,  со  своими. Очень прохладны давеча были,
только  отходим,  в баньке попарились. Пойдем в покои, будем беседовать. Ты,
я  чай,  с  дороги  от ренского не откажешься? Вино доброе, старое, я к нему
привержен...
     Келейник  с  испуганным  и укоряющим выражением бледного лица принес на
большом  медном  подносе  золотые  с  чернью  сулеи, янтарные точеные кубки,
миндаль  на  венецианской,  тонкого  стекла  тарелке.  Афанасий сам задернул
парчой   красный  угол  с  иконами  Иоанна  Богослова,  страстей  Христовых,
Благовещенья.
     - Не гоже им глядеть...
     Покуда    Афанасий    осторожно,   чтобы   не   взболталось,   разливал
темнорубиновое  вино,  Иевлев,  как  бы  в  рассеянности,  перебирал  книги,
лежавшие  на  столе.  То  были  "Поучения о нашествии варваров", "Право, или
Уставы  воинские",  "О  гражданском житии, или о направлениях всех дел, якже
надлежит обща народу"...
     - Чего  смотришь? - спросил Афанасий. - Читаю вот, вино пью и читаю. Да
здесь  более  вздора,  нежели  дела, - глупцов умствования! Суесловно пишут.
Виргилия  еще  читать  способно, а то все воду в ступе толкут. Пей. Постарел
ты,  -  помню,  помню тебя на яхте на царевой, и еще помню, как в первый раз
увидел. Смотришь хорошо, прямо, - нелегко тебе будет жизнь прожить...
     Мелкими  глотками смаковал вино, бросал в рот миндалины, жевал крепкими
белыми зубами.
     - Видел,  прибрал  ты  город  Архангельский,  изряден нынче город стал,
дозоры  ходят.  Семен  Борисыч,  стрелецкий полковник, помолодел даже. Хвалю
тебя,  сударь,  хвалю.  Государю  писал о тебе. Ты - пей, со мной можно. Для
беседы  пей,  а  то вот молчишь, а я говорить с тобой возжелал, слушать тебя
хочу.  Поначалу  спрашивать стану, а ты отвечай. Воевода Прозоровский мешает
делу?
     - Покуда не слишком мешает, владыко. Да я с ним и не вижусь.
     - Будет  мешать!  Писать  на  тебя грамоты будет, бесчестить, порочить.
Будь к тому готов. Иноземцы в городе еще не зачали тебя клевать?
     Иевлев засмеялся:
     - Покуда тихи, владыко.
     - Ожидают.  Может,  думают,  он  нашу  сторону примет. Опасайся. А пуще
всего пасись ты воеводу. Злокознен и пакостен. И в чести у государя...
     - За что же в чести?
     - Стрельцы,   взбунтовавшись,   для   казни  иноземца  Францку  Лефорта
требовали.   Того   Лефорта   ныне   в   живых   нет.   Требовали  стрельцы,
взбунтовавшись на Азове, князя Прозоровского. Ну, думай...
     Сильвестр Петрович молчал.
     - Тот  Лефорт  первым  человеком при государе был. Дебошан французский,
по  верности един. Остался другой - Алешка князь Прозоровский. Вернейший для
государя... Понял ли?
     - Понял! - невесело сказал Иевлев.
     - Состоит  еще  при  воеводе думный дворянин Ларионов. Хуже собаки свет
не  знал.  Сей  Семеныч,  пужая воеводу смертью, бунтом, копьями, всю власть
себе  забрал; Алексей Петрович только лишь водку пьет, да, прохладен будучи,
чего  думный  прикажет,  то и сделает. А Петру Алексеевичу об том говорить -
безумно.  Не  поверит ни вот эстолько, да еще прибьет. Молокоедов дьяк там -
изветчик,  Абросимов, Гусев. Ты их сильно пасись, чадо, им всякое твое слово
перескажут,  они  его  переврут  - и пропала голова. Тяжко тебе здесь будет,
так  многотрудно,  что и не сказать. Да, милый, как жить-то станешь? Трудно,
всем  трудно,  голова,  ей-ей,  бывает гудит... Вот - раскольники, приказано
мне с ними управляться...
     Тонкая,  умная  мгновенная  улыбка  тронула  лицо  Афанасия,  когда  он
сказал:
     - Раскольники-то  сжигаются,  в  гробы  живыми  ложатся, чего не делают
только!  На  что  силища  богатырская  идет!  Ну,  народ, ну, дьявол, прости
господи!  Тут  одного  эдакого  я четыре дня ломаю. Кузнец ему кличка, сколь
вреда  нанес  двинянам  -  все  улещивает  в  гроба  ложиться.  Диву на него
дивлюсь,  думаю: вытрясти ему из головы дурь раскольничью, посадить на коня,
дать в руки саблю али меч - чего только не натворит...
     - Вы с ним, что же, - беседуете? - спросил Иевлев.
     - С  ним  побеседуешь!  -  усмехнулся  Афанасий.  -  Лается  -  и всего
разговору.  Еще  потомлю малость, потом к тебе пошлю на Пушечный двор, пусть
работает...  Ну,  да  бог с ним, мужик он неплохой, увидишь сам. Рассказывай
мне - в заморских землях бывал?
     - Бывал, отче.
     - Как бывал? С великим посольством али когда стольники ездили?
     - Со стольниками, отче.
     - Рассказывай.  Слушать  буду.  Столь  ли  там  превосходно, как многие
суесловы  болтают,  и столь ли они нас, русских, превосходят, как сами о том
в  своих  сочинениях пишут? Говори. Где был-то? В каких краях? Только прежде
выпей  вот  сего  вина.  Оно легчит мысли, сердце открывает, который человек
вполпьяна сим вином наберется - солгать не сможет.
     Сильвестр  Петрович  улыбаясь  выпил несколько глотков, келейник принес
ему  жареной  с орехами лососины. Тихо, ровными языками горели свечи, бросая
блики  на  дорогую  посуду,  на  атласную  серебряную  скатерть,  на гладкие
голубые изразцы огромной печки.
     - Учился за морем? - спросил Афанасий.
     - Учился,   отче.   Изучали   мы   геометрию,   астрономию,   механику,
фортификацию,   тригонометрию,   на   досуге  -  медицину.  Были  во  многих
странах...
     - Что  коротко  говоришь?  Говори  длинно.  Мне  знать  надобно,  я  от
незнания  утомился.  Говори  все в подробностях. Что пустяк - сам пойму, что
дело - тоже догадаюсь. Пей да говори...
     Иевлев  опять  улыбнулся, стал рассказывать подробно. Афанасий хохотал,
качал  головою,  веселился.  Узнав, что в Голландии народ более всего ласков
не  к  путешественникам,  а  к  их  деньгам,  совсем  развеселился, закивал,
крикнул:
     - Верно,  верно.  Штиверы  им  давай,  а  коли  не  дашь  - нету от них
гостеприимства.
     Не  торопясь,  прихлебывая  вино, Сильвестр Петрович рассказал, как шли
из  Кадикса,  как капитан, узнав, что русские стольники цехинов имеют мало и
что  взять  им денег неоткуда, вперед потребовал уплаты за переезд и за еду.
Они  уплатили,  оставшись  без  гроша, а капитан кормил их только в пути, на
стоянках  же  не  давал  и  сухаря.  По  неделям  и более голодали, в гавани
воровским  обычаем  целый  день петуха ловили. Так петуха и не поймали, зато
иноземцы  словили  одного  из  воров,  долго  его бесчестили и даже глаз ему
испортили, - с тех пор худо видит...
     - То-то учение в голову шло! - сказал Афанасий.
     - Обкрадывали  нас  кому  только не лень! - рассказывал Иевлев. - Ихние
иноземцы,  когда  мы  в  учении состояли, наши деньги от посланников в обмен
брали,  и  плата  шла вдвое, втрое против настоящих цен. Поверить нельзя, но
кроме  воды  никакого  питья  не  имели, рухлядишку, белье сами стирали. Как
чего  посмотреть  для пользы, что нам неизвестно, - так нельзя. Единственно,
что  можно, - арифметику и тригонометрию, которые и дома весьма нетрудно при
усидчивом  прилежании  изучить.  Некоторые  люди за большие ефимки могли еще
пользу  себе  получить,  а  ежели по скудости по нашей, так единственно, что
показывали,  - диковины различных монстров: о двух головах младенец женского
полу,  да  мужик  в  спирту  весь  волосатый,  да  еще печень человеческая в
спирту, да крокодил, да скорпион...
     Иевлев засмеялся, покрутил головой:
     - Нынче  и  смешно и дивно, на что годы ушли! Цельный день ждешь, вдруг
приходит  наставник  наш,  сбирает с нас цехины - чудо смотреть. Идем, и что
же  за  чудо?  Мужик  о  двух  головах, одна голова где надобно, а другая из
брюха  растет.  Одной  голове  имя  Матвей, другой - Иоганн. И друг с другом
беседуют  стихами. Посмотрел я, посмотрел, взял нашего наставника за глотку,
тряхнул  малым  делом:  "Для  чего,  спрашиваю,  ты  нам  сие  скоморошество
кажешь?"  Ибо нетрудно понять: два мужика в одной искусной шкуре запрятались
и  морочат  людям мозги. Наставник - в обиду, посланнику жалобу, а посланник
еще меня - по роже.
     - Смотрю - многому там научены? - смеясь спросил Афанасий.
     - Ежели  чего  узнавали - случаем. Шли морем из Кадикса, дружбу свели с
навигатором  корабельным,  кое-чего  узнали.  В академии в лейденской сторож
принял  от  нас  подарок,  зато видели искусства многие и ремесла, да только
тайно,  ночью.  Однажды  только  подвезло  нам:  свели дружбу с иноземцем, -
человек  добрый  и  во  многих  науках  даже  превосходный. Он слушал от нас
гиштории  про  Россию,  узнавал  обычай  наш,  уклад  жизни  нашей,  как что
повелось  у  нас  от отцов и дедов. Нам же премногие свои показал искусства:
как  надобно  крепости  строить, в математических науках весьма нас подвинул
вперед,  фортификацию  объяснил  с азов, - мы ее учили хоть и многие дни, да
без  всякого  толку. Крепко подружились с ним. Нынче приехал сюда, строит со
мной  цитадель,  работник  отменный - Егор Резен. Никакого дела не чурается,
своему  слову господин, таких бы нам поболее, да нету. Алчущие да жаждущие -
те едут, а добрых нет...
     Лицо  Сильвестра  Петровича  стало  приветливым,  видно  было,  что ему
приятно говорить о Резене.
     - Многое  нам  хорошее  сделал  еще  Резен  Егор.  Бывало глобус хочешь
купить,  али  астролябию,  али  трубу  зрительную, - такую цену говорят, что
оторопь  берет.  А  купец  смеется.  Твой,  говорит,  царь  -  богатый,  что
скупишься?  Резен  Егор  ногами  бывало  на них затопает, вы, говорит, воры,
берите  правильную  цену, иначе я на вас лист напишу королю... Много от него
нам  пользы  было.  Собор  Святого  Марка он нам показал, как строен и в чем
искусство  архитектора.  Город  Венецию  показал,  что  в  нем прекрасного и
худого,  гошпитали, какие с умом строены, а какие - с дуростью. На верфях на
голландских  Ост-Индийской  кумпании многие ремесла перед нами открыл, а что
худо - мы с его помощью тоже разгадали.
     - Ну,  а  хороши ли в Голландии мастера? - с живостью спросил Афанасий.
Он слушал с интересом, забыв про кубок, налитый доверху.
     - Мастера  хорошие  есть  у них, владыко, у голландцев, но работая там,
все   я   нашего  Ивана  Кононовича  поминал  да  Тимоху  Кочнева,  которые,
математики  не зная, дивные корабли одним только своим талантом да смекалкой
созидают.  Что  же  будет, коли обучат людей, подобных им, еще и математике.
Не менее славные мужи, нежели англичанин Исаак Ньютон!
     - Что еще за Исаак Ньютон?
     Сильвестр  Петрович  рассказал,  что  довелось ему видеть достойнейшего
Ньютона,  который  в  качестве  смотрителя  монетного  двора был представлен
Петру Алексеевичу и его свите.
     - Да чем он хорош-то, Ньютон твой? - нетерпеливо спросил Афанасий.
     - Многим  хорош!  -  задумчиво  ответил  Иевлев и неторопливо, стараясь
говорить  понятными  словами,  стал рассказывать Афанасию сущность Ньютонова
закона   всеобщего   тяготения,   Ньютонову   небесную   механику.  Афанасий
внимательно  слушал,  уставив  на  Иевлева  умные  глаза, и казалось, что он
видит  те  движения  комет,  о  которых  говорил  Сильвестр  Петрович, видит
приливы и отливы, видит лунные неравенства.
     - Что ж, об сем книга написана? - спросил Афанасий.
     - Написана,  владыко. В Лондоне годов пятнадцать тому назад типографщик
три тома выдал сего сочинения.
     - А где взять? - с жадностью спросил Афанасий.
     - Я  сии  тома  привез.  И  вам,  владыко,  завтра  же  с  нарочным  из
Архангельска пришлю.
     - Пришли,  пришли!  -  быстро  и опять с жадностью попросил Афанасий. -
Пришли,  сыне.  Ох, многое не прочитано, многое неизвестно, так и помрешь во
тьме. Что ж сей Ньютон-то - какого роду?
     Иевлев  сказал,  что  не  знает,  но  думает - Ньютон не графского и не
княжеского  происхождения,  слышал-де,  что  оный Ньютон в младые годы беден
был  до самой крайности, а упражнения свои в механике начал с забав: устроил
ветряную  мельницу,  управляемую  мышью,  водяные  часы, самокат. Потом стал
изучать геометрию Декарта и элементы Эвклида.
     - Предивный  умелец!  -  вздохнул  Афанасий.  -  Такой бы к нам приехал
погостить, дак ведь нет...
     - Едут иные, - подтвердил Сильвестр Петрович. - Ой, едут...
     - А  что  до  умельцев,  то  встречал и я оных, - сказал Афанасий. - Не
надивишься   бывало.   В  Соловецкой  обители  монах  Иеремия  во-до-про-вод
проложил,  вода  по  трубам  сама бежит, - таково искусно. Да Кузнеца возьми
здешнего, сколь умен и учен в железных работах...
     Говорили  долго,  Иевлев рассказывал о виденных городах - о Лондоне, об
Амстердаме,  о  Риме.  Келейник  сменил сулеи, от вина стало жарко. Афанасий
вдруг спросил:
     - Да  ты  для чего ко мне приехал? Развеселить старика? Душеспасительно
побеседовать?
     И,  скомкав  в  кулак  бороду,  хитро  посмотрел  на Иевлева. Сильвестр
Петрович  ответил, что-де нет, приехал по делу, просить милости, дабы монахи
потрудились  для  Новодвинской  крепости  -  камень  возить,  известку, лес.
Возможно ли сие?
     - Ну  и  пусть  возят.  Небось,  для пользы мяса свои порастрясут, жиры
сгонят. Благословлю.
     - Так ты, отче, грамотку бы игумнам разослал...
     Афанасий промолчал, словно бы не услышал.
     - Далее за каким делом приехал? Не молчи - говори.
     - Колокола  буду  по  звонницам  церковным  да по монастырям снимать, -
решительно  сказал  Иевлев. - Как Петр Алексеевич по всей Руси делает, так и
мы станем. Пушки нужны, отче, обороняться от шведа нечем...
     - Колокола снимать?
     - Так, отче...
     - Раскаркается,  поди,  воронье. Да ништо! - задумчиво молвил Афанасий.
- Чистая молитва, я чай, и без благовеста до господа дойдет...
     - Опасаюсь,  владыко, как бы монаси да попы противностей не чинили. Вой
подымут, нам и без того трудненько...
     - В   рассуждении  противностей  да  ехидства  -  умнее  черного  моего
воинства  не сыщешь, - ответил Афанасий. - Вот, говоришь, грамотку отписать.
Пошлю  на  монастыри грамотку, а они ее анафемской, антихристовой и ославят.
Пойдут  доносы  один  другого чище на Москву, к патриарху. Угонят меня, раба
божьего,  в  дальнюю  обитель игумном, а ты что делать станешь? Пришлют тебе
чурбана  в  саккосе  да  в  омфоре  с  палицей  и панагией, будешь перед ним
столбом  столбеть. А я мужик прост, на Беломорье издавна, здешнее житьишко с
младых  ногтей  знаю, святости во мне нет, да и не об ней речь, с пользой бы
прожить, и то ладно...
     Он  поднес  кубок  к  губам,  но пить не стал, только посмотрел вино на
свет.
     - Пошлешь   стрельцов  своих,  драгун,  рейтаров,  -  наберешь  монасей
сколько  занадобится.  Они  ко мне с доносом, а я что поделать могу? Царская
воля, наслышаны небось, что Прохор на Руси творит...
     - Какой такой Прохор?
     - А  Петр  Алексеевич. Его во чреве материнском некий провидец юродивый
Прохором  нарек...  И  вот  еще  что  скажу,  сыне: ты на монасей две деньги
кормовые   не  трать.  Небось,  жиру  у  них  поднакоплено,  не  то,  что  у
черносошного  мужика. А коли занадобится - игумны для своих мошной потрясут,
небось  -  не  бедные. Деньги же кормовые на мужика отдай, как бы жертвенно,
от монастырей...
     Задумался,  сердито  морщась,  потом  сказал,  словно  отгоняя  трудные
мысли:
     - Пусть  жалуются,  пусть!  Я словом божьим их к смирению призову. Бери
монасей,  снимай  колокола,  только  бы  татя  на  землю на нашу не пустить.
Воевода  в  твое  дело  встрянет,  ты  свое  работай, да с ним потише, много
навредить  может,  пес смердящий. Пронырлив, скользок, не ухватишь. И богат,
знает, кому мзду в какой час дать. Вреден, ох вреден.
     Иевлев слушал, с интересом и радостью разглядывая преосвященного.
     - Кузнеца  звать?  -  вдруг  вспомнил  Афанасий.  -  Пушки-то  лить  из
колоколов  надобно?  Слышал,  иноземец  у  тебя  на  Пушечном дворе. Свой-то
лучше,  хоть и дерзок! Ты с ним веру только не трожь, ты с ним, сыне, о деле
потолкуй...
     Кузнец  пришел,  сел  на  лавку, сложил на груди руки. Лицо у него было
изможденное,  бороденка  торчала вкривь, зрачки злобно сверлили Афанасия. На
Сильвестра Петровича он и не поглядел.
     - Ожидаешь? Не наскучило? - спросил Афанасий.
     - Ожидаю! - с вызовом в сиплом голосе сказал Кузнец.
     - Сколько ж еще тебе ожидать?
     - До масленой.
     - А ежели не придут Енох с Ильей, тогда как?
     Глаза   Кузнеца  дико  блеснули,  он  сильно  стиснул  руки  на  груди,
вздохнул.
     - Слушай,  Кузнец,  -  заговорил Иевлев. - Я про тебя ведаю, что добрый
ты мастер. Великая беда, страшное разорение грозят городу Архангельскому...
     Кузнец повел на Иевлева взглядом, отворотился.
     - Чем  лежать  в  гробу,  -  горячась  и раздражаясь, говорил Сильвестр
Петрович,  - чем людей отвращать от истинного труда, ты бы пошел на Пушечный
двор  да  за  дело  взялся.  Али  не  русская кровь в жилах твоих течет? Все
пушечное  дело  в  руках  иноземца, а свой искусник, ведающий то художество,
лежит  живой в гробу, дабы в нем страшного суда дожидаться. В уме ты? Сирот,
вдов, стариков архангелогородских не жалеешь? Отвечай, что молчишь?
     В  лице  Кузнеца  ничего  не  изменилось.  Он отвернулся и не сказал ни
слова.
     - Уведите его в келью! - приказал Афанасий.
     Кузнеца увели. Владыко, проводив его взглядом, сказал:
     - Пострадать  ищет,  да  я не даю. Четвертый день маковой росинки в рот
не  взял, не ест и даже воды не потребляет. Постится! Ничего, масленая скоро
- не помрет... Еще дела есть ли? Говори быстро, не то сказывателя кликну!
     Дел  больше  не  было  никаких.  Афанасий  кликнул келейника, велел ему
звать  деда.  Пришел слепой старик, белобородый, с лицом, словно тесанным из
камня,  выпил  ковш  крепкой водки, закусил рыбой. Келейник подал ему гусли.
Дед  щипнул  струны,  запел  могучим  низким  голосом.  На мгновение Иевлеву
показалось,  что  под  ударами  ветра  заколебался, зашумел вековой сосновый
бор.  Сладкая  дрожь  прохватила  его, на глаза вдруг навернулись слезы. Дед
пел   о   бесстрашных  дружинах,  что  шли  каменными  звериными  тропами  к
океан-морю,  пел  о  холодном океане, о кораблях, что режут соленые студеные
воды,  о  кровавой битве богатырей. Ухало, стонало, грозилось в удивительной
его  песне море, к небесам взметывались валы, молниями раскалывались тучи, в
тех  громах,  бурях  и  непогодах  уверенно,  спокойно  рокотали струны, шел
русский  человек  через  все  невзгоды, шел в далекую погожую даль. Афанасий
плакал, нисколько не стыдясь слез, кивал головой, беззвучно шептал:
     - Так, дедуся, так, милый, так, добрый, родненький...
     Иевлев  слушал,  и  перед  ним  почему-то  стоял Рябов, кормщик, таким,
каким  видел  он  его  когда-то на взгорье Мосеева острова: смотрит прямо, в
зеленых  глазах  дрожат  золотые  веселые  искры, широкие плечи точно облиты
намокшим от дождя кафтаном, спокойно дышит богатырская грудь...

( http://lib.ru/PROZA/GERMAN/rosmol1.txt - ссылка к источнику)

***       Читать далее...    " Россия молодая"... Книга 1... №41

***          Россия молодая. Роман. Книги 1 и 2. Оглавление

***

Иллюстрация, рисунок. Роман Юрия Германа. Россия молодая. Фото из интернета (2).jpg

***

Просмотров: 277 | Добавил: iwanserencky | Теги: писатель Юрий Герман, советский писатель, Россия молодая, Юрий Герман, творчество, фото из интернета, писатель, роман Россия молодая | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: