Морской Волк. Джек Лондон. 011 - 27 Декабря 2025

Главная » » Морской Волк. Джек Лондон. 011

18:16

Морской Волк. Джек Лондон. 011

***

...

Он все так же стоял у штурвала и, казалось, был всецело поглощен
своей задачей. Я почувствовал, что он измеряет ход времени, отсчитывает
секунды, всякий раз как "Призрак" то стремительно взлетит на гребень волны,
то накренится от бортовой качки.
-- Ступайте на бак и приготовьтесь к повороту, -- сказал он мне,
понизив голос. -- Прежде всего возьмите топселя на гитовы. Поставьте людей
на все шкоты. Но чтобы ни один блок не загремел и чтобы никто ни звука.
Понимаете -- ни звука!
Когда все стали по местам, команда была передана от человека к
человеку, и "Призрак" почти бесшумно сделал поворот. Если где-нибудь и
хлопнул риф-штерт или скрипнул блок, звуки эти казались какими-то странными,
призрачными, и обступивший нас туман тотчас поглощал их.
Но как только мы легли на другой галс, туман начал редеть, и вскоре
"Призрак" снова летел вперед под ярким солнцем, и снова до самого горизонта
бурлили и пенились волны. Но океан был пуст. Разгневанная "Македония" нигде
не бороздила больше его поверхности и не пятнала небо своим черным дымом.
Волк Ларсен тут же спустился под ветер и повел шхуну по самому краю
тумана. Его уловка была ясна. Он вошел в туман с наветренной стороны от
парохода и, когда "Македония" вслепую ринулась вослед, еще надеясь поймать
шхуну, сделал поворот, вышел из своего укрытия и теперь намеревался войти в
туман с подветренной стороны. Если бы ему это удалось, его брату было бы так
же трудно найти нас в тумане, как -- по старой поговорке -- иголку в стоге
сена.
Мы недолго шли по краю тумана. Перекинув фок и грот и снова поставив
топселя, мы опять нырнули в туман, и в этот миг я был готов поклясться, что
видел смутные очертания парохода, выходившего из полосы тумана с наветренной
стороны. Я быстро взглянул на Волка Ларсена. Он кивнул головой. Да, он тоже
видел -- это была "Македония". На ней, вероятно, разгадали наш маневр, но не
успели нас перехитрить. Не было сомнений в том, что мы ускользнули
незамеченными.
-- Он не может долго продолжать эту игру, -- сказал Волк Ларсен. -- Ему
придется вернуться за своими шлюпками. Поставьте кого-нибудь на руль, мистер
Ван-Вейден, -- курс держать тот же, -- и назначьте вахты: мы будем идти под
всеми парусами до утра.
-- Эх, не пожалел бы я и полтысячи долларов, -- добавил он, -- чтобы
хоть на минуту попасть на "Македонию" и послушать, как там чертыхается мой
братец!
-- Теперь, мистер Ван-Вейден, -- сказал он, когда его сменили у
штурвала, -- нам следует оказать гостеприимство нашему пополнению. Выставите
охотникам вдоволь виски и пошлите несколько бутылочек на бак. Держу пари,
что завтра наши гости все до единого выйдут в море и будут охотиться для
Волка Ларсена не хуже, чем для Смерти Ларсена.
-- А они не сбегут, как Уэйнрайт? -- спросил я.
Он усмехнулся.
-- Не сбегут, потому что наши старые охотники этого не допустят. Я уже
пообещал им по доллару с каждой шкуры, добытой новыми. Отчасти поэтому они
так и старались сегодня. О нет, они не дадут им сбежать! А теперь вам не
мешает наведаться в свой лазарет. Там, надо полагать, полным-полно
пациентов.

...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Волк Ларсен освободил меня от обязанности раздавать виски и принялся за
дело сам. Пока я возился в матросском кубрике с новой партией раненых,
бутылки уже заходили по рукам. Мне, конечно, доводилось видеть, как пьют
виски, например, в клубах, где принято пить виски с содовой, но чтобы пить
так, как пили здесь, -- этого я еще не видывал. Пили из кружек, из мисок и
прямо из бутылок; наливали до краев и осушали залпом; одной такой порции
было достаточно, чтобы захмелеть, но им все казалось мало. Они пили и пили,
и новые бутылки все прибывали в кубрик, и этому не было конца.
Пили все. Пили раненые. Пил Уфти-Уфти, помогавший мне делать перевязки.
Один Луис воздерживался: раза два отхлебнул немного -- и все; зато и шумел и
буянил он не меньше других. Это была настоящая сатурналия. Все галдели,
орали, обсуждали минувшее сражение, спорили. А потом вдруг, размякнув,
начинали брататься со своими недавними врагами. Победители и побежденные
икали друг у друга на плече и торжественно клялись в вечной дружбе и
уважении. Они оплакивали невзгоды, перенесенные ими в прошлом и ожидавшие их
в будущем в железных тисках Волка Ларсена, и, хором проклиная его,
рассказывали всякие ужасы о его жестокости.
Это было дикое и страшное зрелище; тесный кубрик, загроможденный
койками, качающиеся переборки, вздымающийся пол, тусклый свет лампы,
колеблющиеся тени, то чудовищно вырастающие, то съеживающиеся, разгоряченные
лица, потерявшие человеческий облик... И над всем этим -- дым, испарения
тел, запах йодоформа... Я наблюдал за Уфти-Уфти, -- он держал в руках конец
бинта и взирал на эту сцену своими красивыми, бархатистыми, как у оленя,
глазами, в которых играли отблески света от раскачивающейся лампы. Я знал,
что, несмотря на всю мягкость и даже женственность его лица и фигуры, в нем
дремлют грубые инстинкты дикаря. Мне бросилось в глаза мальчишеское лицо
Гаррисона, всегда такое доброе и открытое, теперь искаженное яростью,
похожее на дьявольскую маску; он рассказывал захваченным в плен матросам, на
какой адский корабль они попали, и истошным голосом обрушивал проклятия на
голову Волка Ларсена.
Волк Ларсен! Снова и снова Волк Ларсен! Поработитель и мучитель, Цирцея
в мужском облике. А они -- стадо его свиней, замученные скоты, придавленные
к земле, способные бунтовать только исподтишка да в пьяном виде. "А я? Тоже
один из его стада? -- подумалось мне. -- А Мод Брустер? Нет!" Гнев закипел
во мне, я скрипнул зубами и, забывшись, видимо, причинил боль матросу,
которому делал перевязку, так как он передернулся. А Уфти-Уфти посмотрел на
меня с любопытством. Я почувствовал внезапный прилив сил. Любовь делала меня
могучим гигантом. Я ничего не боялся. Моя воля победит все препятствия --
вопреки Волку Ларсену, вопреки тридцати пяти годам, проведенным среди книг.
Все будет хорошо. Я добьюсь этого. И, воодушевленный сознанием своей силы, я
повернулся спиной к этому разбушевавшемуся аду и поднялся на палубу, где
туман серыми призрачными тенями лежал во мраке, а воздух был чист, ароматен
и тих.
В кубрике у охотников тоже было двое раненых, и там шла такая же оргия,
как и у матросов, -- только здесь не проклинали Волка Ларсена, Очутившись
снова на палубе, я облегченно вздохнул и отправился на корму, в
кают-компанию. Ужин был готов; Волк Ларсен и Мод поджидали меня.
Пока весь экипаж спешил напиться, сам капитан оставался трезв. Он не
выпил ни капли вина. Он не мог себе этого позволить, ведь, кроме меня и
Луиса, ему ни на кого нельзя было положиться, а Луис к тому же стоял у
штурвала. Мы шли в тумане наудачу, без сигнальщика, без огней. Меня очень
удивило сперва, что Волк Ларсен разрешил матросам и охотникам эту пьяную
оргию, но он, очевидно, хорошо знал их нрав и умел спаять дружбой то, что
началось с кровопролития.
Победа над Смертью Ларсеном, казалось, необычайно благотворно
подействовала на него. Вчера вечером он своими рассуждениями довел себя до
хандры, и я каждый миг ждал очередной вспышки ярости. Но пока все шло
гладко, Ларсен был в великолепном настроении. Быть может, обычную реакцию
предотвратило то, что он захватил так много охотников и шлюпок. Во всяком
случае, хандру как рукой сняло, и дьявол в нем не просыпался. Так мне
казалось тогда, но -- увы! -- как мало я его знал. Не в ту ли самую минуту
он уже замышлял самое черное свое дело!
Итак, войдя в кают-компанию, я застал капитана в прекрасном
расположении духа. Приступы головной боли уже давно не мучили его, и глаза
его были ясны, как голубое небо. Жизнь мощным потоком бурлила в его жилах, и
от бронзового лица веяло цветущим здоровьем. В ожидании меня он занимал Мод
Брустер беседой. Темой этой беседы был соблазн, и из нескольких слов,
брошенных Ларсеном, я понял, что он признает истинным соблазном лишь тот,
перед которым человек не смог устоять и пал.
-- Ну, посудите сами, -- говорил он. -- Ведь человек действует,
повинуясь своим желаниям. Желаний у него много. Он может желать избегнуть
боли или насладиться удовольствием. Но что бы он ни делал, его поступки
продиктованы желанием.
-- А если, предположим, у него возникли два взаимно исключающие Друг
друга желания? -- прервала его Мод Брустер.
-- Вот к этому-то я и веду, -- ответил капитан, но она продолжала:
-- Душа человека как раз и проявляет себя в борьбе этих двух желаний.
И, если душа благородна, она последует доброму побуждению и заставит
человека совершить доброе дело; если же она порочна -- он поступит дурно. И
в том и в другом случае решает душа.
-- Чушь и бессмыслица! -- нетерпеливо воскликнул Волк Ларсен. -- Решает
желание. Вот, скажем, человек, которому хочется напиться. И вместе с тем он
не хочет напиваться. Что же он делает, как он поступает? Он марионетка, раб
своих желаний и просто повинуется более сильному из этих двух желаний, вот и
все. Душа тут ни при чем. Если у него появилось искушение напиться, то как
он может устоять против него? Для этого должно возобладать желание остаться
трезвым. Но, значит, это желание было более сильным, только и всего, соблазн
не играет никакой роли, если, конечно... -- он остановился, обдумывая
мелькнувшую у него мысль, и вдруг расхохотался, -- если это не соблазн
остаться трезвым! Что вы на это скажете, мистер Ван-Вейден?
-- Скажу, что вы оба спорите совершенно напрасно.
Душа человека -- это его желание. Или, если хотите, совокупность
желаний -- это и есть его душа. Поэтому вы оба не правы. Вы, Ларсен, ставите
во главу угла желание, отметая в сторону душу. Мисс Брустер ставит во главу
угла душу, отметая желания. А в сущности, душа и желание -- одно и то же.
-- Однако, -- продолжал я, -- мисс Брустер права, утверждая, что
соблазн остается соблазном, независимо от того, устоял человек или нет.
Ветер раздувает огонь, и он вспыхивает жарким пламенем. Желание подобно
огню. Созерцание предмета желания, новое заманчивое описание его, новое
постижение этого предмета разжигают желание, подобно тому как ветер
раздувает огонь. И в этом заключен соблазн. Это ветер, который раздувает
желание, пока оно не разгорится в пламя и не поглотит человека. Вот что
такое соблазн! Иногда он недостаточно силен, чтобы сделать желание
всепожирающим, но если он хоть в какой-то мере разжигает желание, это все
равно соблазн. И, как вы сами говорите, он может толкнуть человека на добро,
так же как и на зло.
Я был горд собой. Мои доводы решили спор или по крайней мере положили
ему конец, и мы сели за стол.
Но Волк Ларсен был в этот день необычайно словоохотлив, -- я еще не
видал его таким. Казалось, накопившаяся в нем энергия ищет выхода. Почти
сразу же он затеял спор о любви. Как и всегда, он подходил к вопросу грубо
материалистически, а Мод Брустер отстаивала идеалистическую точку зрения.
Прислушиваясь к их спору, я лишь изредка высказывал какое-нибудь соображение
или вносил поправку, но больше молчал.
Ларсен говорил с подъемом; Мод Брустер тоже воодушевилась. По временам
я терял нить разговора, изучая ее лицо. Ее щеки редко покрывались румянцем,
но сегодня они порозовели, лицо оживилось. Она дала волю своему остроумию и
спорила с жаром, а Волк Ларсен прямо упивался спором.
По какому-то поводу -- о чем шла речь, не припомню, так как был увлечен
в это время созерцанием каштанового локона, выбившегося из прически Мод, --
Ларсен процитировал слова Изольды, которые она произносит, будучи в
Тинтагеле:
Средь смертных жен я взыскана судьбой.
Так согрешить, как я, им не дано,
И грех прекрасен мой...
Если раньше, читая Омара Хайама, он вкладывал в его стихи
пессимистическое звучание, то сейчас, читая Суинберна, он заставил его
строки звучать восторженно, даже ликующе. Читал он правильно и хорошо. Едва
он умолк, как Луис просунул голову в люк и сказал негромко:
-- Нельзя ли потише? Туман поднялся, а пароход, будь он неладен,
пересекает сейчас наш курс по носу. Виден левый бортовой огонь!
Волк Ларсен так стремительно выскочил на палубу, что, когда мы
присоединились к нему, он уже успел, задвинув крышку люка, заглушить пьяный
рев, несшийся из кубрика охотников, и спешил на бак, чтобы закрыть люк там.
Туман рассеялся не вполне -- он поднялся выше, закрыв собою звезды, и сделал
мрак совсем непроницаемым. И прямо впереди из мрака на меня глянули два
огня, красный и белый, и я услышал мерное постукивание машины парохода.
Несомненно, это была "Македония".
Волк Ларсен вернулся на ют, и мы стояли в полном молчании, следя за
быстро скользившими мимо нас огнями.
-- На мое счастье, у него нет прожектора, -- промолвил Волк Ларсен.
-- А что, если я закричу? -- шепотом спросил я.
-- Тогда все пропало, -- отвечал он. -- Но вы подумали о том, что сразу
же за этим последует?
Прежде чем я успел выразить какое-либо любопытство по этому поводу, он
уже держал меня за горло своей обезьяньей лапой. Его мускулы едва заметно
напряглись, и это был весьма выразительный намек на то, что ему ничего не
стоит свернуть мне шею. Впрочем, он тут же отпустил меня, и мы снова стали
следить за огнями "Македонии".
-- А если бы крикнула я? -- спросила Мод.
-- Я слишком расположен к вам, чтобы причинить вам боль, -- мягко
сказал он, и в его голосе прозвучали такая нежность и ласка, что меня
передернуло. -- Но лучше не делайте этого, потому что я тут же сверну шею
мистеру Ван-Вейдену, -- добавил он.
-- В таком случае я разрешаю ей крикнуть, -- вызывающе сказал я.
-- Навряд ли мисс Брустер захочет пожертвовать жизнью "наставника
американской литературы номер два", -- с издевкой проговорил Волк Ларсен.
Больше мы не обменялись ни словом; впрочем, мы уже настолько привыкли
друг к другу, что не испытывали неловкости от наступившего молчания. Когда
красный и белый огни исчезли вдали, мы вернулись в кают-компанию, чтобы
закончить прерванный ужин.
Ларсен снова процитировал какие-то стихи, а Мод прочла "Impenitentia
Ultima" Даусона. Она читала превосходно, но я наблюдал не за нею, а за
Волком Ларсеном. Я не мог оторвать от него глаз, так поразил меня его
взгляд, прикованный к ее лицу. Я видел, что он совершенно поглощен ею; губы
его бессознательно шевелились, неслышно повторяя за ней слова:
... И когда погаснет солнце,
Пусть ее глаза мне светят,
Скрипки в голосе любимой
Пусть поют в последний час...
-- В вашем голосе поют скрипки! -- неожиданно произнес он, и в глазах
его опять сверкнули золотые искорки.
Я готов был громко возликовать при виде проявленного ею
самообладания... Она без запинки дочитала заключительную строфу, а затем
постепенно перевела разговор в более безопасное русло. Я был как в дурмане.
Сквозь переборку кубрика доносились звуки пьяного разгула, а мужчина,
который внушал мне ужас, и женщина, которую я любил, сидели передо мной и
говорили, говорили... Никто не убирал со стола. Матрос, заменявший Магриджа,
очевидно, присоединился к своим товарищам в кубрике.
Если Волк Ларсен был когда-либо всецело упоен минутой, так это сейчас.
Временами я отвлекался от своих мыслей, с изумлением прислушиваясь к его
словам, поражаясь незаурядности его ума и силе страсти, с которой он
отдавался проповеди мятежа. Разговор коснулся Люцифера из поэмы Мильтона, и
острота анализа, который давал этому образу Волк Ларсен, и красочность
некоторых его описаний показывали, что он загубил в себе несомненный талант.
Мне невольно пришел на память Тэн, хотя я и знал, что Ларсен никогда не
читал этого блестящего, но опасного мыслителя.
-- Он возглавил борьбу за дело, обреченное на неудачу, и не устрашился
громов небесных, -- говорил Ларсен. -- Низвергнутый в ад, он не был сломлен.
Он увел за собой треть ангелов, взбунтовал человека против бога и целые
поколения людей привлек на свою сторону и обрек аду. Почему был он изгнан из
рая? Был ли он менее отважен, менее горд, менее велик в своих замыслах, чем
господь бог? Нет! Тысячу раз нет! Но бог был могущественнее. Как это
сказано? "Он возвеличился лишь силою громов". Но Люцифер -- свободный дух.
Для него служить было равносильно гибели. Он предпочел страдания и свободу
беспечальной жизни и рабству. Он не хотел служить богу. Он ничему не хотел
служить. Он не был безногой фигурой вроде той, что украшает нос моей шхуны.
Он стоял на своих ногах. Это была личность!
-- Он был первым анархистом, -- рассмеялась Мод, вставая и направляясь
к себе в каюту.
-- Значит, быть анархистом хорошо! -- воскликнул Волк Ларсен.
Он тоже поднялся и, стоя перед ней у двери в ее каюту, продекламировал:
... По крайней мере здесь
Свободны будем. Нам здесь бог не станет
Завидовать и нас он не изгонит.
Здесь будем править мы. И хоть в аду,
Но все же править стоит, ибо лучше
Царить в аду, чем быть рабом на небе.
Это был гордый вызов могучего духа. Когда он умолк, голос его,
казалось, продолжал звучать в стенах каюты, а он стоял, слегка покачиваясь,
откинув назад голову, бронзовое лицо его сияло, в глазах плясали золотые
искорки, и он смотрел на Мод, как смотрит на женщину мужчина, -- зовущим,
ласковым и властным взглядом.
И снова я отчетливо прочел в ее глазах безотчетный ужас, когда она
почти шепотом произнесла:
-- Вы сами Люцифер! Дверь за нею закрылась. Несколько секунд Волк
Ларсен продолжал стоять, глядя ей вслед, потом, как бы очнувшись, обернулся
ко мне.
-- Я сменю Луиса у штурвала и в полночь разбужу вас. А пока ложитесь и
постарайтесь выспаться.
Он натянул рукавицы, надел фуражку и поднялся по трапу, а я последовал
его совету и лег. Не знаю почему, словно повинуясь какому-то тайному
побуждению, я лег не раздеваясь. Некоторое время я еще прислушивался к шуму
в кубрике охотников и с восторгом и изумлением размышлял о своей неожиданной
любви. Но на "Призраке" я научился спать крепким, здоровым сном, и
постепенно пение и крики стали уплывать куда-то, веки мои смежились, и
глубокий сон погрузил меня в небытие.
Не знаю, что разбудило меня и подняло с койки, но очнулся я уже на
ногах. Сон как рукой сняло; я весь трепетал от ощущения неведомой опасности
-- настойчивого, словно громкий зов трубы. Я распахнул дверь. Лампа в
кают-компании была притушена. Я увидел Мод, мою Мод, бьющуюся в железных
объятиях Волка Ларсена. Она тщетно старалась вырваться, руками и головой
упираясь ему в грудь. Я бросился к ним.
Волк Ларсен поднял голову, и я ударил его кулаком в лицо. Но это был
слабый удар. Зарычав, как зверь, Ларсен оттолкнул меня. Этим толчком, легким
взмахом его чудовищной руки я был отброшен в сторону с такой силой, что
врезался в дверь бывшей каюты Магриджа, и она разлетелась в щепы. С трудом
выкарабкавшись из-под обломков, я вскочил и, не чувствуя боли -- ничего,
кроме овладевшей мной бешеной ярости, -- снова бросился на Ларсена.
Помнится, я тоже зарычал и выхватил висевший у бедра нож.
Но случилось что-то непонятное. Капитан и Мод Брустер стояли теперь
поодаль друг от друга. Я уже занес нож, но рука моя застыла в воздухе. Меня
поразила эта неожиданная и странная перемена. Мод стояла, прислонившись к
переборке, придерживаясь за нее откинутой в сторону рукой, а Волк Ларсен,
шатаясь, прикрыв левой рукой глаза, правой неуверенно, как слепой, шарил
вокруг себя. Наконец он нащупал переборку и, казалось, испытал огромное
физическое облегчение, словно не только нашел опору, но и понял, где
находится.
А затем ярость вновь овладела мной. Все перенесенные мною унижения и
издевательства, все, что выстрадали от Волка Ларсена я и другие, нахлынуло
на меня, и я внезапно с необыкновенной отчетливостью осознал, сколь
чудовищен самый факт существования этого человека на земле. Не помня себя, я
кинулся на него и вонзил ему нож в плечо. Я сразу понял, что ранил его легко
-- нож только скользнул по лопатке, -- и я снова занес его, чтобы поразить
Ларсена насмерть.
Но Мод, которая видела все, с криком бросилась ко мне:
-- Не надо! Умоляю вас, не надо! Я опустил руку, но только на миг. Я
замахнулся еще раз и, вероятно, убил бы Ларсена, если бы Мод не встала между
нами. Ее руки обвились вокруг меня, я ощутил ее волосы на моем лице. Кровь
закипела во мне, но и ярость вспыхнула с удесятеренной силой. Мод заглянула
мне в глаза.
-- Ради меня! -- взмолилась она.
-- Ради вас? Ради вас я и убью его! -- крикнул я, пытаясь высвободить
руку и боясь вместе с тем сделать девушке больно.
-- Успокойтесь! -- шепнула она, закрывая мне рот рукой.
Прикосновение ее пальцев к моим губам было так сладостно, так
необычайно сладостно, что, несмотря на владевшее мною бешенство, я готов был
расцеловать их, но не посмел.
-- Пожалуйста, прошу вас! -- молила она, и я почувствовал, что слова ее
обезоруживают меня и что так будет отныне всегда.
Я отступил, вложил свой тесак в ножны и взглянул на Волка Ларсена. Он
все еще стоял, прижав левую руку ко лбу, прикрывая ею глаза. Голова его
свесилась на грудь. Он весь как-то обмяк, могучие плечи ссутулились, спина
согнулась.
-- Ван-Вейден! -- хрипло, с оттенком страха в голосе позвал он. -- Эй,
Ван-Вейден! Где вы?
Я взглянул на Мод. Она молча кивнула мне.
-- Я здесь, -- ответил я и подошел к нему. -- Что с вами?
-- Помогите мне сесть, -- сказал он тем же хриплым, испуганным голосом.
-- Я болен, очень болен, Хэмп! -- добавил он, опускаясь на стул, к
которому я подвел его.
Он уронил голову на стол, обхватил ее руками и мотал ею из стороны в
сторону, словно от боли. Когда он приподнял ее, я увидел крупные капли пота,
выступившие у него на лбу у корней волос.
-- Я болен, очень болен, -- повторил он несколько раз.
-- Да что с вами такое? -- спросил я, кладя ему руку на плечо. -- Чем я
могу помочь вам?
Но он раздраженно сбросил мою руку, и я долго молча стоял возле него.
Мод, испуганная, растерянная, смотрела на нас. Она тоже не могла понять, что
с ним случилось.
-- Хэмп, -- сказал он наконец, -- мне надо добраться до койки. Дайте
мне руку. Скоро все пройдет. Верно, опять эта проклятая головная боль. Я
всегда боялся ее. У меня было предчувствие... Да нет, вздор, я сам не знаю,
что говорю. Помогите мне добраться до койки.
Но когда я уложил его, он опять прикрыл глаза рукой, и, уходя, я
слышал, как он пробормотал:
-- Я болен, очень болен! Я вернулся к Мод; она встретила меня
вопросительным взглядом. Я в недоумении пожал плечами.
-- Что-то с ним стряслось, а что -- не знаю. Он совершенно беспомощен
и, должно быть, впервые в жизни по-настоящему напуган. Случилось это,
конечно, еще до того, как я ударил его ножом, да это и не рана, а царапина.
Вы, верно, видели, как это с ним началось?
Она покачала головой.
-- Я ничего не видела. Для меня это такая же загадка. Он вдруг выпустил
меня и пошатнулся. Но что нам теперь делать? Что я должна делать?
-- Пожалуйста, подождите меня здесь. Я скоро вернусь, -- отвечал я и
вышел на палубу. Луис стоял у штурвала.
-- Можешь идти спать, -- сказал я ему, становясь на его место.
Он охотно исполнил приказание, и я остался на палубе один. Стараясь
производить как можно меньше шума, я взял топселя на гитовы, спустил
бом-кливер и стаксель, вынес кливер на подветренный борт и выбрал грот.
Затем я вернулся к Мод. Сделав ей знак молчать, я прошел в каюту Волка
Ларсена. Он лежал в том же положении, в каком я его оставил, и голова его
все так же перекатывалась из стороны в сторону по подушке.
-- Могу я чем-нибудь помочь вам? -- спросил я.
Он сперва ничего не ответил, но, когда я повторил вопрос, сказал:
-- Нет, нет, мне ничего не надо! Оставьте меня одного до утра.
Но, выходя из каюты, я заметил, что он опять мечется по подушке. Мод
терпеливо ждала меня, и когда я увидел ее горделивую головку, ее ясные,
лучистые глаза, радость охватила меня. Глаза ее были так же ясны и
невозмутимы, как ее душа.
-- Готовы ли вы доверить мне свою жизнь и отважиться на путешествие
примерно в шестьсот миль?
-- Вы хотите сказать... -- проговорила Мод, и я понял, что она угадала
мое намерение.
-- Да, -- подтвердил я, -- я хочу сказать, что нам ничего другого не
остается, как пуститься в море на парусной шлюпке.
-- Вернее, мне? Вам-то здесь по-прежнему ничто не грозит.
-- Нет, это единственное спасение для нас обоих, -- твердо повторил я.
-- Оденьтесь, пожалуйста, как можно теплее и быстро соберите все, что вы
хотите взять с собой. Поспешите! -- добавил я, когда она направилась в свою
каюту.
Кладовая находилась непосредственно под каюткомпанией. Открыв люк, я
спрыгнул вниз, зажег свечу и принялся отбирать из судовых запасов самое для
нас необходимое, главным образом консервы. А когда дело подошло к концу,
вверх ко мне протянулись две руки, и я начал передавать все Мод.
Мы работали молча. Я запасся также одеялами, рукавицами, клеенчатой
одеждой, зюйдвестками... Нам предстояло тяжелое испытание -- пуститься в
плавание по бурному, суровому океану в открытой шлюпке, и, чтобы выдержать
его, нужно было как можно лучше защитить себя от холода, дождя и морских
брызг.
Мы работали с лихорадочной поспешностью. Вынесли всю нашу добычу на
палубу и уложили ее возле одной из шлюпок. Мод так устала, что вскоре совсем
обессилела и в изнеможении присела на ступеньки юта. Но и это не принесло ей
облегчения, и тогда она легла прямо на голые доски палубы, раскинув руки,
чтобы дать полный отдых всему телу. Я вспомнил, что моя сестра всегда
отдыхала точно так же, и знал, что силы Мод скоро восстановятся. Необходимо
было запастись также оружием, и я спустился в каюту Волка Ларсена за его
винтовкой и дробовиком. Я заговорил с ним, но он не ответил мне ни слова,
хотя голова его по-прежнему перекатывалась по подушке и он, по-видимому, не
спал.
-- Прощай, Люцифер! -- прошептал я и тихонько прикрыл за собой дверь.
Теперь предстояло раздобыть еще патроны, что было нетрудно, хотя и
пришлось спуститься для этого в кубрик охотников. Там у них хранились ящики
с патронами, которые они брали с собой в шлюпки, когда шли на охоту. Взяв
два ящика, я унес их из-под самого носа разгулявшихся кутил.
Оставалось спустить шлюпку -- нелегкая задача для одного человека.
Отдав найтовы, я налег сперва на носовые тали, потом на кормовые, чтобы
вывалить шлюпку за борт, а затем, потравливая по очереди те и другие тали,
спустил ее на два-три фута, так что она повисла над водой, прижимаясь к
борту шхуны. Я проверил, на месте ли парус, весла и уключины. Запастись
пресной водой было, пожалуй, важнее всего, и я забрал бочонки со всех
шлюпок. На борту находилось теперь уже девять шлюпок, и нам должно было
хватить этой воды, а кстати, и балласта. Впрочем, я столько запас всего, что
даже побаивался -- не перегрузил ли я шлюпку.
Когда Мод начала передавать мне в шлюпку провизию, из кубрика вышел на
палубу матрос. Он постоял у наветренного борта (шлюпку мы спускали с
подветренного), потом медленно побрел на середину палубы и еще немного
постоял, повернувшись лицом к ветру и спиной к нам. Я притаился на дне
шлюпки; сердце у меня бешено колотилось. Мод лежала совершенно неподвижно,
вытянувшись в тени фальшборта. Но матрос так и не взглянул в нашу сторону.
Закинув руки за голову, он потянулся, громко зевнул и снова ушел на бак, где
и исчез, нырнув в люк.
Через несколько минут я погрузил все в шлюпку и спустил ее на воду.
Помогая Мод перелезть через планшир, я на мгновение ощутил ее совсем близко
возле себя, и слова: "Я люблю вас! Люблю!" -- чуть не слетели с моих губ.
"Да, Хэмфри Ван-Вейден, вот ты и влюблен наконец!" -- подумал я. Ее пальцы
переплелись с моими, и я, одной рукой держась за планшир, другой поддерживал
ее и благополучно спустил в шлюпку. При этом я невольно испытывал чувство
гордости -- я почувствовал в себе силу, какой совсем не обладал еще
несколько месяцев назад, в тот день, когда простившись с Чарли Фэрасетом,
отправился в Сан-Франциско на злополучном "Мартинесе".
Набежавшая волна подхватила шлюпку, ноги Мод коснулись банки, и я
отпустил ее руку. Затем я отдал тали и сам спрыгнул в шлюпку. Мне еще
никогда в жизни не приходилось грести, но я вставил весла в уключины и ценою
больших усилий отвел шлюпку от "Призрака". Затем я стал поднимать парус. Мне
не раз приходилось видеть, как ставят парус матросы и охотники, но сам я
брался за это дело впервые. Если им достаточно было двух минут, то у меня
ушло на это по крайней мере минут двадцать, но в конце концов я сумел
поставить и натянуть парус, после чего, взявшись за рулевое весло, привел
шлюпку к ветру.
-- Вон там, прямо перед нами, Япония, -- сказал я.
-- Хэмфри Ван-Вейден, вы храбрый человек, -- сказала Мод.
-- Нет, -- отвечал я. -- Это вы храбрая женщина.
Точно сговорившись, мы одновременно обернулись, чтобы взглянуть в
последний раз на "Призрак". Невысокий корпус шхуны покачивало на волнах с
наветренной стороны от нас, паруса смутно выступали из темноты, а
подвязанное колесо штурвала скрипело, когда в руль ударяла волна. Потом
очертания шхуны и эти звуки постепенно растаяли вдали, и мы остались одни
среди волн и мрака.

...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Забрезжило утро, серое, промозглое. Дул свежий бриз, и шлюпка шла
бейдевинд. Компас показывал, что мы держим курс прямо на Японию. Теплые
рукавицы все же не спасали от холода, и пальцы у меня стыли на кормовом
весле. Ноги тоже ломило от холода, и я с нетерпением ждал, когда встанет
солнце.
Передо мной на дне шлюпки спала Мод. Я надеялся, что ей тепло, так как
она была укутана в толстые одеяла. Краем одеяла я прикрыл ей лицо от ночного
холода, и мне были видны лишь смутные очертания ее фигуры да прядь
светло-каштановых волос, сверкавшая капельками осевшей на них росы.
Я долго, не отрываясь, смотрел на эту тоненькую прядку волос, как
смотрят на драгоценнейшее из сокровищ. Под моим пристальным взглядом Мод
зашевелилась, отбросила край одеяла и улыбнулась мне, приподняв тяжелые от
сна веки.
-- Доброе утро, мистер Ван-Вейден, -- сказала она. -- Земли еще не
видно?
-- Нет, -- отвечал я. -- Но мы приближаемся к ней со скоростью шести
миль в час.
Она сделала разочарованную гримаску.
-- Но это сто сорок четыре мили в сутки, -- постарался я приободрить
ее.
Лицо Мод просветлело.
-- А как далеко нам еще плыть?
-- Вон там -- Сибирь, -- указал я на запад. -- И примерно в шестистах
милях отсюда на юго-запад -- Япония. При этом ветре мы доберемся туда за
пять дней.
-- А если поднимется буря? Шлюпка не выдержит? Мод умела требовать
правды, глядя вам прямо в глаза, и наши взгляды встретились.
-- Только при очень сильной буре, -- уклончиво сказал я.
-- А если будет очень сильная буря? Я молча наклонил голову.
-- Но нас в любой момент может подобрать какаянибудь промысловая шхуна.
Их много сейчас в этой части океана.
-- Да вы совсем продрогли! -- вдруг воскликнула она. -- Смотрите, вас
трясет! Не спорьте, я же вижу. А я-то греюсь под одеялами!
-- Не знаю, какая была бы польза, если бы вы тоже сидели и мерзли, --
рассмеялся я.
-- Польза будет, если я научусь управлять шлюпкой, а я непременно
научусь!
Сидя на дне шлюпки. Мод занялась своим нехитрым туалетом. Она
распустила волосы, и они пушистым облаком закрыли ей лицо и плечи. Как
хотелось мне зарыться в них лицом, целовать эти милые влажные каштановые
пряди, играть ими, пропускать их между пальцами! Очарованный, я не сводил с
нее глаз. Но вот шлюпка повернулась боком к ветру, парус захлопал и напомнил
мне о моих обязанностях. Идеалист и романтик, я до этой поры, несмотря на
свой аналитический склад ума, имел лишь смутные представления о физической
стороне любви. Любовь между мужчиной и женщиной я воспринимал как чисто
духовную связь, как некие возвышенные узы, соединяющие две родственные души.
Плотским же отношениям в моем представлении о любви отводилась лишь самая
незначительная роль. Однако теперь полученный мною сладостный урок открыл
мне, что душа выражает себя через свою телесную оболочку и что вид, запах,
прикосновение волос любимой -- совершенно так же, как свет ее глаз или
слова, слетающие с ее губ, -- являются голосом, дыханием, сутью ее души.
Ведь дух в чистом виде -- нечто неощутимое, непостижимое и лишь угадываемое
и не может выражать себя через себя самого. Антропоморфизм Иеговы выразился
в том, что он мог являться иудеям только в доступном для их восприятия виде.
И в представлении израильтян он вставал как образ и подобие их самих, как
облако, как огненный столп, как нечто осязаемое, физически реальное,
доступное их сознанию.
Так и я, глядя на светло-каштановые волосы Мод и любуясь ими, познавал
смысл любви глубже, чем могли меня этому научить песни и сонеты всех певцов
и поэтов. Вдруг Мод, тряхнув головой, откинула волосы назад, и я увидел ее
улыбающееся лицо.
-- Почему женщины подбирают волосы, почему они не носят их
распущенными? -- сказал я. -- Так красивее.
-- Но они же страшно путаются! -- рассмеялась Мод. -- Ну вот, потеряла
одну из моих драгоценных шпилек!
И снова парус захлопал на ветру, а я, забыв о шлюпке, любовался каждым
движением Мод, пока она разыскивала затерявшуюся в одеялах шпильку. Она
делала это чисто по-женски, и я испытывал изумление и восторг: мне вдруг
открылось, что она истая женщина, женщина до мозга костей.
До сих пор я слишком возносил ее в своем представлении, ставил ее на
недосягаемую высоту над всеми смертными и над самим собой. Я создал из нее
богоподобное, неземное существо. И теперь я радовался каждой мелочи, в
которой она проявляла себя как обыкновенная женщина, радовался тому, как она
откидывает назад волосы или ищет шпильку. Да, она была просто женщиной, так
же как я -- мужчиной, она была таким же земным существом, как я, и я мог
обрести с нею эту восхитительную близость двух родственных друг другу
существ -- близость мужчины и женщины, -- навсегда сохранив (в этом я был
убежден наперед) чувство преклонения и восторга перед нею.
С радостным возгласом, пленительным для моего слуха, она нашла,
наконец, шпильку, и я сосредоточил свое внимание на управлении шлюпкой. Я
сделал опыт -- подвязал и закрепил рулевое весло -- и добился того, что
шлюпка без моей помощи шла бейдевинд. По временам она приводилась к ветру
или, наоборот, уваливалась, но, в общем, недурно держалась на курсе.
-- А теперь давайте завтракать! -- сказал я. -- Но сперва вам
необходимо одеться потеплее.
Я достал толстую фуфайку, совсем новую, сшитую из теплой ткани, из
которой шьют одеяла; ткань была очень плотная, и я знал, что она не скоро
промокнет под дождем. Когда Мод натянула фуфайку, я дал ей вместо ее фуражки
зюйдвестку, которая, если отогнуть низ поля, закрывала не только волосы и
уши, но даже шею. Мод в этом уборе выглядела очаровательно. У нее было одно
из тех лиц, которые ни при каких обстоятельствах не теряют
привлекательности. Ничто не могло испортить прелесть этого лица -- его
изысканный овал, правильные, почти классические черты, тонко очерченные
брови и большие карие глаза, проницательные и ясные, удивительно ясные.
Внезапно резкий порыв ветра подхватил шлюпку, когда она наискось
пересекала гребень волны. Сильно накренившись, она зарылась по самый планшир
во встречную волну и черпнула бортом воду. Я вскрывал в это время банку
консервов и, бросившись к шкоту, едва успел отдать его. Парус захлопал,
затрепетал, и шлюпка у валилась под ветер. Провозившись еще несколько минут
с парусом, я снова положил шлюпку на курс и возобновил приготовления к
завтраку.
-- Действует как будто неплохо, -- сказала Мод, одобрительно кивнув
головой в сторону моего рулевого приспособления. -- Впрочем, я ведь ничего
не смыслю в мореходстве.
-- Это устройство будет служить, только пока мы идем бейдевинд, --
объяснил я. -- При более благоприятном ветре -- с кормы, галфвинд или
бакштаг -- мне придется править самому.
-- Я, признаться, не понимаю всех этих терминов, но вывод ясен, и он
мне не очень-то нравится. Не можете же вы круглые сутки бессменно сидеть на
руле! После завтрака извольте дать мне первый урок. А потом вам нужно будет
лечь поспать. Мы установим вахты как на корабле.
-- Ну как я буду учить вас, -- запротестовал я, -- когда я сам еще
только учусь! Вы доверились мне и, верно, не подумали, что у меня нет
никакого опыта в управлении парусной шлюпкой. Я впервые в жизни попал на
нее.
-- В таком случае, сэр, мы будем учиться вместе. И так как вы на целую
ночь опередили меня, вам придется поделиться со мной всем, что вы уже успели
постичь. А теперь завтракать! На воздухе разыгрывается аппетит!
-- Да, но кофе не будет! -- с сокрушением сказал я, передавая ей
намазанные маслом галеты с ломтиками языка. -- Не будет ни чая, ни супа --
никакой горячей еды, пока мы где-нибудь и когда-нибудь не пристанем к
берегу.