Морской Волк. Джек Лондон. 012 - 27 Декабря 2025

Главная » » Морской Волк. Джек Лондон. 012

18:26

Морской Волк. Джек Лондон. 012

***

***
После нашего незамысловатого завтрака, завершившегося чашкой холодной
воды, я дал Мод урок вождения шлюпки. Обучая ее, я учился сам, хотя
кое-какие познания у меня уже были, -- я приобрел их, управляя "Призраком" и
наблюдая за действиями рулевых на шлюпках. Мод оказалась способной ученицей
и быстро научилась держать курс, приводиться к ветру и отдавать, когда
нужно, шкот.
Потом, устав, как видно, она передала мне весло и принялась расстилать
на дне шлюпки одеяла, которые я успел свернуть. Устроив все как можно
удобнее, она сказала:
-- Ну, сэр, постель готова! И спать вы должны до второго завтрака. То
есть до обеда, -- поправилась она, вспомнив распорядок дня на "Призраке".
Что мне оставалось делать? Она так настойчиво повторяла: "Пожалуйста,
прошу вас", что я в конце концов подчинился и отдал ей кормовое весло.
Забираясь в постель, постланную ее руками, я испытал необычайное
наслаждение. Казалось, в этих одеялах было что-то успокаивающее и
умиротворяющее, словно это передалось им от нее самой, и чувство покоя сразу
охватило меня. Сквозь сладкую дрему я видел нежный овал ее лица и большие
карие глаза... Обрамленное зюйдвесткой лицо ее колыхалось передо мной,
вырисовываясь то на фоне серого моря, то на фоне таких же серых облаков... и
я уснул.
Я понял, что крепко спал, когда, внезапно очнувшись, взглянул на часы.
Был час дня. Я проспал целых семь часов! И целых семь часов она одна правила
шлюпкой! Принимая от нее весло, я должен был помочь ей разогнуть окоченевшие
пальцы. Она исчерпала весь небольшой запас своих сил и теперь не могла даже
приподняться. Я вынужден был бросить парус, чтобы помочь ей добраться до
постели, и, уложив ее, принялся растирать ей руки.
-- Как я устала! -- произнесла она с глубоким вздохом и бессильно
поникла головой.
Но через секунду она встрепенулась.
-- Только не вздумайте браниться, не смейте, слышите! -- с шутливым
вызовом сказала она.
-- Разве у меня такой сердитый вид? -- отозвался я без улыбки. --
Уверяю вас, я не сержусь.
-- Да-а... -- протянула она. -- Не сердитый, но укоризненный.
-- Значит, мое лицо только честно выражает то, что я чувствую. А вот вы
поступили нечестно -- и по отношению к себе и ко мне. Как теперь прикажете
доверять вам?
Она виновато взглянула на меня.
-- Я буду паинькой, -- сказала она, как напроказивший ребенок. --
Обещаю вам...
-- Повиноваться, как матрос повинуется капитану?
-- Да, -- ответила она. -- Я знаю: это было глупо.
-- Раз так, обещайте мне еще кое-что.
-- Охотно!
-- Обещайте мне не так часто говорить: "Пожалуйста, прошу вас". А то вы
быстро сведете власть капитана на нет.
Она рассмеялась, и я почувствовал, что моя просьба не только позабавила
ее, но и польстила ей. Она уже сама заметила, какую власть имеют надо мной
эти слова.
-- Пожалуйста -- хорошее слово... -- начал я.
-- ...Но я не должна злоупотреблять им, -- докончила она за меня. Она
снова рассмеялась, но уже чуть слышно, и уронила голову. Я оставил весло,
чтобы закутать одеялом ее ноги и прикрыть ей лицо. Увы, у нее было так мало
сил! С недобрым предчувствием посмотрел я на юго-запад и подумал о шестистах
милях, отделявших нас от берега, и о всех предстоявших нам испытаниях. Да и
бог весть, что еще ждало нас впереди! В этой части океана в любую минуту мог
разыграться гибельный для нас шторм. И все же я не испытывал страха. Я не
был спокоен за будущее, о нет, -- самые тяжкие сомнения грызли меня, -- но
за всем этим не было страха. "Все обойдется, -- твердил я себе, -- все
обойдется!"
После полудня ветер посвежел и поднял большие волны, которые
основательно трепали шлюпку и задавали мне работу. Впрочем, запасенная нами
провизия и девять бочонков воды придавали шлюпке достаточную устойчивость, и
я шел под парусом, пока это не стало слишком опасным. Тогда я убрал шпринт,
туго притянул и закрепил верхний угол паруса, превратив его в треугольный, и
мы поплыли дальше.
Под вечер я заметил на горизонте с подветренной стороны дымок парохода.
Это мог быть либо русский крейсер, либо скорее всего "Македония", все еще
разыскивающая шхуну.
Солнце за весь день ни разу не выглянуло из-за облаков, и было очень
холодно. К ночи облака сгустились еще больше, ветер окреп, и нам пришлось
ужинать, не снимая рукавиц, причем я не мог выпустить из рук рулевого весла
и ухитрялся отправлять в рот кусочки пищи только в промежутках между
порывами ветра.
Когда стемнело, шлюпку стало так швырять на волнах, что я вынужден был
убрать парус и принялся мастерить плавучий якорь. Это была нехитрая штука, о
которой я знал из рассказов охотников. Сняв мачту, я завернул ее вместе с
шпринтом, гиком и двумя парами запасных весел в парус, накрепко обвязал
веревкой и бросил за борт. Конец веревки я закрепил на носу, и плавучий
якорь был готов. Мало выступая из воды и почти не испытывая влияния ветра,
он тормозил шлюпку и удерживал ее носом к ветру. Когда море покрывается
белыми барашками, это наилучший способ, чтобы шлюпку не захлестнуло волной.
-- А теперь что? -- весело спросила Мод, когда я справился со своей
задачей и снова натянул рукавицы.
-- А теперь мы уже не плывем к Японии, -- сказал я. -- Мы дрейфуем на
юго-восток или на юго-юго-восток со скоростью по крайней мере двух миль в
час.
-- До утра это составит всего двадцать четыре мили, -- заметила она, --
да и то, если ветер не утихнет.
-- Верно. А всего сто сорок миль, если этот ветер продержится трое
суток.
-- Не продержится! -- бодро заявила Мод. -- Он непременно повернет и
будет дуть как следует.
-- Море -- великий предатель.
-- А ветер? -- возразила она. -- Я ведь слышала, как вы пели дифирамбы
"бравым пассатам".
-- Жаль, что я не захватил сектант и хронометр Ларсена, -- мрачно
произнес я. -- Когда мы сами плывем в одном направлении, ветер сносит нас в
другом, а течение, быть может, -- в третьем, и равнодействующая не поддается
точному исчислению. Скоро мы не сможем определить, где находимся, не сделав
ошибки в пятьсот миль.
После этого я попросил у Мод прощения и обещал больше не падать духом.
Уступив ее уговорам, я ровно в девять оставил ее на вахте до полуночи, но,
прежде чем лечь спать, хорошенько закутался в одеяла, а поверх них -- в
непромокаемый плащ. Спал я лишь урывками. Шлюпку швыряло, с гребня на
гребень, волны гулко ударялись о дно. Я слышал, как они ревут за бортом, и
брызги ежеминутно обдавали мне лицо. И все же, размышлял я, не такая уж это
скверная ночь -- ничто по сравнению с тем, что мне ночь за ночью приходилось
переживать на "Призраке", и с тем, что нам, быть может, предстоит еще
пережить, пока нас будет носить по океану на этом утлом суденышке. Я знал,
что обшивка у него всего в три четверти дюйма толщиной. Слой дерева тоньше
дюйма отделял нас от морской пучины.
И тем не менее, готов утверждать это снова и снова, я не боялся. Я
больше уже не испытывал того страха смерти, который когда-то нагонял на меня
Волк Ларсен и даже Томас Магридж. Появление в моей жизни Мод Брустер, как
видно, переродило меня. Любить, думал я, -- ведь это еще лучше и прекраснее,
чем быть любимым! Это чувство дает человеку то, ради чего стоит жить и ради
чего он готов умереть. В силу любви к другому существу я забывал о себе, и
вместе с тем -- странный парадокс! -- мне никогда так не хотелось жить, как
теперь, когда я меньше всего дорожил своей жизнью. Ведь никогда еще жизнь
моя не была наполнена таким смыслом, думал я. Пока дремота подкрадывалась ко
мне, я лежал и с чувством неизъяснимого довольства вглядывался в темноту,
зная, что там, на корме, приютилась Мод, что она зорко несет свою вахту
среди бушующих волн и готова каждую минуту позвать меня на помощь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Стоит ли рассказывать о всех страданиях, перенесенных нами на нашей
маленькой шлюпке, когда нас долгие дни носило и мотало по океанским
просторам? Сильный северо-западный ветер дул целые сутки. Потом наступило
затишье, но к ночи поднялся ветер с юго-запада, то есть прямо нам в лоб. Тем
не менее я втянул плавучий якорь, поставил парус и направил лодку круто к
ветру с курсом на юго-юговосток. Ветер позволял выбирать лишь между этим
курсом и курсом на запад-северо-запад, но теплое дыхание юга влекло меня в
более теплые моря, и это определило мое решение.
Однако через три часа, -- как сейчас помню, ровно в полночь, -- когда
нас окружал непроницаемый мрак, этот юго-западный ветер так разбушевался,
что я вновь был принужден выбросить плавучий якорь.
Рассвет застал меня на корме. Воспаленными от напряжения глазами я
всматривался в побелевший вспененный океан, среди которого наша лодка
беспомощно взлетала и ныряла, держась на своем плавучем якоре. Мы находились
на краю гибели -- каждую секунду нас могло захлестнуть волной. Брызги и пена
низвергались на нас нескончаемым водопадом, и я должен был безостановочно
вычерпывать воду. Одеяла промокли насквозь. Промокло все, и только Мод, в
своем плаще, резиновых сапогах и зюйдвестке, была хорошо защищена, хотя
руки, лицо и выбившаяся из-под зюйдвестки прядь волос были у нее совершенно
мокрые. Время от времени она брала у меня черпак и, не страшась шторма,
принималась энергично вычерпывать воду. Все на свете относительно: в
сущности, это был просто свежий ветер, но для нас, боровшихся за жизнь на
нашем жалком суденышке, это был настоящий шторм.
Продрогшие, измученные, весь день сражались мы с разбушевавшимся
океаном и свирепым ветром, хлеставшим нам в лицо. Настала ночь, но мы не
спали. Опять рассвело, и по-прежнему ветер бил нам в лицо и пенистые валы с
ревом неслись навстречу.
На вторую ночь Мод начала засыпать от изнеможения. Я укутал ее плащом и
брезентом. Одежда на ней не очень промокла, но девушка закоченела от холода.
Я боялся за ее жизнь. И снова занялся день, такой же холодный и
безрадостный, с таким же сумрачным небом, яростным ветром и грозным ревом
волн.
Двое суток я не смыкал глаз. Я весь промок, продрог до костей и был
полумертв от усталости. Все тело у меня ныло от холода и напряжения, и при
малейшем движении натруженные мускулы давали себя знать, -- двигаться же мне
приходилось беспрестанно. А нас тем временем все несло и несло на
северо-восток -- все дальше от берегов Японии, в сторону холодного Берингова
моря.
Но мы держались, и шлюпка держалась, хотя ветер дул с неослабевающей
силой. К концу третьего дня он еще окреп. Один раз шлюпка так зарылась носом
в волну, что ее на четверть залило водой. Я работал черпаком, как одержимый.
Вода, заполнившая шлюпку, тянула ее книзу, уменьшала ее плавучесть. Еще одна
такая волна -- и нас ждала неминуемая гибель. Вычерпав воду, я вынужден был
снять с Мод брезент и затянуть им носовую часть шлюпки. Он закрыл собою
шлюпку на треть и сослужил нам хорошую службу, трижды спасая нас, когда
лодка врезалась носом в волну.
На Мод было жалко смотреть. Она съежилась в комочек на дне лодки, губы
ее посинели, на бескровном лице отчетливо были написаны испытываемые ею
муки. Но ее глаза, обращенные на меня, все так же светились мужеством, и
губы произносили ободряющие слова.
В эту ночь шторм, должно быть, бушевал особенной яростью, но я уже
почти ничего не сознавал, усталость одолела меня, и я заснул на корме.
К утру четвертого дня ветер упал до едва приметного дуновения, волны
улеглись, и над нами ярко засияло солнце. О, благодатное солнце! Мы нежили
свои измученные тела в его ласковых лучах и оживали, как букашки после бури.
Мы снова начали улыбаться, шутить и бодро смотреть на будущее. А ведь в
сущности положение наше было плачевнее прежнего. Мы теперь были еще дальше
от Японии, чем в ту ночь, когда покинули "Призрак"; а о том, на какой широте
и долготе мы находимся, я мог только гадать, и притом весьма приблизительно.
Если мы в течение семидесяти с лишним часов дрейфовали со скоростью двух
миль в час, нас должно было снести по крайней мере на сто пятьдесят миль к
северо-востоку. Но были ли верны мои подсчеты? А если мы дрейфовали со
скоростью четырех миль в час? Тогда нас снесло еще на сто пятьдесят миль
дальше от цели.
Итак, где мы находимся, я не знал и не удивился бы, если бы мы вдруг
снова увидели "Призрак". Вокруг плавали котики, и я все время ждал, что на
горизонте появится промысловая шхуна. Во второй половине дня, когда снова
поднялся свежий северо-западный ветер, мы действительно увидели вдали
какую-то шхуну, но она тут же скрылась из глаз, и опять мы остались одни
среди пустынного моря.
Были дни непроницаемого тумана, когда даже Мод падала духом и с ее губ
уже не слетали веселые слова; были дни штиля, когда мы плыли по безмолвному,
безграничному простору, подавленные величием океана, и дивились тому, что
все еще живы и боремся за жизнь, несмотря на всю нашу беспомощность; были
дни пурги и снежных шквалов, когда мы промерзали до костей, и были дождливые
дни, когда мы наполняли наши бочонки стекавшей с паруса водой.
И все эти дни моя любовь к Мод непрестанно росла. Эта девушка была
такой многогранной, такой богатой настроениями -- "протеевой", как я называл
ее, -- натурой. У меня были для нее и другие, еще более ласковые имена, но я
ни разу не произнес их вслух. Слова любви трепетали у меня на губах, но я
знал, что сейчас не время для признаний. Можно ли, взяв на себя задачу
спасти и защитить женщину, просить ее любви? Но сколь ни сложно было -- в
силу этого и в силу многих других обстоятельств -- мое положение, я,
думается мне, умел держать себя как должно. Ни взглядом, ни жестом не выдал
я своих чувств. Мы с Мод были добрыми товарищами, и с каждым днем наша
дружба крепла.
Больше всего поражало меня в Мод полное отсутствие робости и страха. Ни
грозное море, ни утлая лодка, ни штормы, ни страдания, ни наше одиночество,
то есть все то, что могло бы устрашить даже физически закаленную женщину, не
производило, казалось, никакого впечатления на нее. А ведь она знала жизнь
только в ее наиболее изнеживающих, искусственно облегченных формах. Эта
девушка представлялась мне всегда как бы сотканной из звездного сияния, росы
и туманной дымки. Она казалась мне духом, принявшим телесную оболочку, и
воплощением всего, что есть самого нежного, ласкового, доверчивого в
женщине. Однако я был не вполне прав. Мод и робела и боялась, но она
обладала мужеством. Плоть и муки были и ее уделом, как и всякой женщины, но
дух ее был выше плоти, и страдала только ее плоть. Она была как бы духом
жизни, ее духовной сутью, -- всегда безмятежная с безмятежным взглядом,
исполненная веры в высший порядок среди неустойчивого порядка вселенной.
Опять наступила полоса штормов. Дни и ночи ревела буря, рукой титана
швыряя наше суденышко по волнам, и океан щерился на нас своей пенистой
пастью. Все дальше и дальше относило нас на северо-восток. И вот однажды,
когда шторм свирепствовал вовсю, я бросил усталый взгляд в подветренную
сторону. Я уже ничего не искал, а скорее, измученный борьбой со стихией, как
бы безмолвно молил разъяренные хляби морские унять свой гнев и пощадить нас.
Но, взглянув, я не поверил своим глазам. У меня мелькнула мысль, что дни и
ночи, проведенные без сна, в непрестанной тревоге, помрачили мой разум. Я
перевел взгляд на Мод, и вид ее ясных карих глаз, ее милых мокрых щек и
развевающихся волос сказал мне, что рассудок мой цел. Повернувшись снова в
подветренную сторону, я снова увидел выступающий далеко в море мыс --
черный, высокий и голый, увидел бурный прибой, разбивающийся у его подножия
фонтаном белых брызг, и мрачный, неприветливый берег, уходящий на юго-восток
и окаймленный грозной полосой бурунов.
-- Мод, -- воскликнул я, -- Мод! Она повернула голову и тоже увидела
землю.
-- Неужели это Аляска? -- вскричала она.
-- Увы, нет! -- ответил я и тут же спросил: -- Вы умеете плавать?
Она отрицательно покачала головой.
-- И я не умею, -- сказал я. -- Значит, добираться до берега придется
не вплавь, а на шлюпке, придется найти какой-нибудь проход между прибрежными
скалами. Но время терять нельзя... И присутствия духа тоже.
Я говорил уверенно, но на душе у меня было далеко не спокойно. Мод
поняла это и, пристально посмотрев на меня, сказала:
-- Я еще не поблагодарила вас за все, что вы сделали для меня, и...
Она запнулась, как бы подбирая слова, чтобы лучше выразить свою
благодарность.
-- И что же дальше? -- спросил я довольно грубо, так как мне совсем не
понравилось, что она вдруг вздумала благодарить меня.
-- Помогите же мне! -- улыбнулась она.
-- Помочь вам высказать мне свою признательность перед смертью? И не
подумаю. Мы не умрем. Мы высадимся на этот остров и устроимся на нем
наилучшим образом еще до темноты.
Однако, несмотря на всю решительность моего тона, я сам не верил ни
единому своему слову. Но не страх заставлял меня лгать. Страха за себя я не
испытывал, хотя и ждал, что найду смерть в кипящем прибое среди скал,
которые быстро надвигались на нас. Нечего было и думать о том, чтобы поднять
парус и попытаться отойти от берега; ветер мгновенно опрокинул бы шлюпку, и
волны захлестнули бы ее; да к тому же и парус вместе с запасными веслами был
у нас спущен за корму.
Как я уже сказал, сам я не страшился смерти, которая подстерегала нас
где-то там, в каких-нибудь сотнях ярдов, но мысль о том, что должна умереть
Мод, приводила меня в ужас. Проклятое воображение уже рисовало мне ее
изуродованное тело в кипящем водовороте среди прибрежных скал, и я не мог
этого вынести: я заставлял себя думать, что мы благополучно высадимся на
берег, и говорил не то, чему верил, а то, чему хотел бы верить.
Вставшая перед моими глазами картина столь страшной гибели ужаснула
меня, и на миг мелькнула безумная мысль: схватить Мод в объятия и прыгнуть с
нею за борт. Эту мысль сменила другая: когда шлюпка достигнет полосы
бурунов, обнять Мод, сказать ей о своей любви и, подхватив ее на руки,
броситься в последнюю отчаянную схватку со смертью.
Мы инстинктивно придвинулись друг к Другу. Рука Мод в рукавице
потянулась к моей. И так, без слов, мы Ждали конца. Мы были уже близко от
полосы прибоя у западного края мыса, и я напряженно смотрел вперед в слабой
надежде, что случайное течение или сильная волна подхватит и пронесет нас
мимо бурунов.
-- Мы проскочим! -- заявил я с напускной уверенностью, которая не
обманула ни Мод, ни меня самого. Но через несколько минут я снова
воскликнул:
-- Мы проскочим, черт побери! Я был так взволнован, что выбранился --
чуть ли не впервые в жизни.
-- Прошу прощения... -- пробормотал я.
-- Вот теперь вы убедили меня! -- с улыбкой сказала Мод. -- Теперь и я
верю, что мы проскочим.
За краем мыса уже виден был вдали высокий берег, и нашим глазам
постепенно открывалась глубокая бухта. Одновременно с этим до нас долетел
какой-то глухой, неумолчный рев. Он перекатывался, как отдаленный гром, и
доносился с подветренной стороны сквозь грохот прибоя и вой бури. Мы
обогнули мыс, и вся бухта сразу открылась нам -- белый, изогнутый
полумесяцем песчаный берег, о который разбивался мощный прибой и который был
сплошь усеян мириадами котиков. От них-то и исходил долетавший до нас рев.
-- Лежбище! -- воскликнул я, -- теперь мы и вправду спасены. Тут должна
быть охрана и сторожевые суда для защиты животных от охотников. Быть может,
на берегу есть даже пост.
Однако, продолжая всматриваться в линию прибоя, разбивавшегося о берег,
я вынужден был заметить:
-- Не так-то все это просто, конечно, ну да ничего. Если боги
смилостивятся над нами, мы обогнем еще один мыс и, может быть, найдем хорошо
защищенную бухту, где сможем выйти из шлюпки, даже не замочив ног.
И боги смилостивились. Чуть не врезавшись во второй мыс, мы все же
обогнули его, гонимые юговосточным ветром, и увидели третий, почти на одной
линии с первыми двумя. Но какая бухта открылась нам здесь! Она глубоко
вдавалась в сушу, и прилив сразу подхватил нашу шлюпку и отнес под укрытие
второго мыса. Здесь море было почти спокойно, крупная, но ровная зыбь качала
шлюпку, и я втянул плавучий якорь и сел на весла. Берег загибался все дальше
на юго-запад, и вдруг внутри этой большой бухты нам открылась еще одна
небольшая, хорошо закрытая естественная гавань, где вода стояла тихо, как в
пруду, лишь изредка подергиваемая рябью, когда из-за нависшей над песчаным
берегом отвесной гряды скал, футах в ста от воды, налетали слабые порывы
ветра -- отголоски бушевавшего в океане шторма.
Котиков здесь совсем не было видно. Киль лодки врезался в твердую
гальку. Я выскочил, протянул Мод руку, и секунду спустя она уже стояла рядом
со мною. Но, как только я отпустил ее руку, она поспешно ухватилась за меня.
В тот же миг я сам пошатнулся и чуть не упал на песок. Так повлияло на нас
прекращение качки. Слишком долго носило нас по морю и швыряло на волнах, и
теперь, став на твердую почву, мы были ошеломлены. Нам казалось, что берег
тоже должен опускаться и подниматься у нас под ногами, а скалы -- качаться,
как борта судна. И когда мы по привычке приготовились противостоять этим
движениям, отсутствие их совершенно нарушило наше чувство равновесия.
-- Нет, я должна присесть, -- сказала Мод, нервно рассмеявшись и,
взмахнув руками, как пьяная, опустилась на песок.
Втащив лодку повыше, я присоединился к Мод. Так произошла высадка на
"Остров Усилий" двух людей, отвыкших от земли и после долгого пребывания на
море испытавших "качку" на суше.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

-- Дурак! -- воскликнул я, давая выход своей досаде.
Я только что разгрузил шлюпку и перенес все наши вещи туда, где думал
устроить стоянку, -- подальше от воды. На берегу валялись выброшенные морем
обломки дерева, и вид банки кофе, которую я прихватил из кладовой
"Призрака", сразу навел меня на мысль разжечь костер.
-- Жалкий идиот! -- продолжал я.
-- Что вы, что вы!.. -- проговорила Мод тоном мягкого упрека и пожелала
узнать, почему я жалкий идиот.
-- Спичек-то нет! -- простонал я. -- Я не припас ни одной спички, и
теперь у нас не будет ни горячего кофе, ни супа, ни чая -- вообще ничего
горячего!
-- А ведь, кажется, Робинзон Крузо добывал огонь трением одной палки о
другую? -- заметила она.
-- Ну да! Я раз двадцать читал рассказы потерпевших кораблекрушение, --
они тоже пытались это делать, но без малейшего успеха, -- сказал я. -- Знал
я еще некоего Винтерса, газетного репортера, -- он побывал на Аляске и в
Сибири. Мы как-то встретились с ним, и он рассказал мне о своей попытке
развести костер с помощью двух палок. Забавная история, и рассказывал он ее
неподражаемо. Но его попытка тоже кончилась неудачей. Я помню, как в
заключение он изрек, сверкнув своими черными глазами: "Джентльмены! Быть
может, жителям тихоокеанских островов это и удается, быть может, малайцам
это удается, но даю вам слово, что белому человеку это недоступно".
-- Ну что ж, мы ведь до сих пор обходились без огня, -- бодро сказала
Мод. -- И теперь как-нибудь обойдемся, надо полагать.
-- Но подумайте, у нас есть кофе! -- воскликнул я. -- И превосходный
кофе! Я же знаю, -- я взял его из личных запасов Волка Ларсена. И есть
отличные дрова!
Признаюсь, мне ужасно хотелось кофе, а вскоре я узнал, что и Мод питает
слабость к этому напитку. К тому же мы так долго были лишены горячей пищи,
что, казалось, окоченели изнутри не меньше, чем снаружи. Глоток чего-нибудь
горячего пришелся бы нам очень кстати. Но я перестал сетовать и принялся
сооружать из паруса палатку для Мод.
Имея в своем распоряжении весла, мачту, шпринт и гик да еще изрядный
запас веревок, я считал, что легко справлюсь с этой задачей. Но у меня не
было опыта, и мне до всего приходилось доходить своим умом и все время
что-то изобретать, так что палатка была готова лишь к вечеру. А ночью пошел
дождь, палатку затопило, и Мод перебралась обратно в шлюпку.
На следующее утро я окопал палатку неглубокой канавой, а часом позже
внезапным порывом ветра, Налетевшим из-за высокой гряды скал, палатку
сорвало и швырнуло на песок в тридцати шагах от нас.
Мод рассмеялась, увидав мое огорченное лицо, а я сказал:
-- Как только ветер спадет, я сяду на шлюпку и обследую берег. Тут,
верно, есть какой-нибудь пост, а значит, и люди. И корабли не могут не
заходить сюда. Эти котики, несомненно, охраняются правительством
какой-нибудь страны. Но прежде я хочу все-таки устроить вас поудобнее.
-- Я бы предпочла поехать с вами, -- сказала Мод.
-- Нет, вам лучше остаться. Вы и так уж намучились. Просто чудо, что вы
еще живы. А идти на веслах и ставить парус под этим дождем -- небольшое
удовольствие. Вам нужно отдохнуть, и я прошу вас остаться.
Мне показалось, что чудесные глаза Мод затуманились; она потупилась и
отвернулась.
-- Я предпочла бы поехать с вами, -- повторила она тихо и с мольбой. --
Я могла бы... -- голос ее дрогнул, -- помочь вам, хоть немного. А если с
вами чтонибудь случится -- подумайте, -- я останусь здесь совсем одна!
-- Я буду осторожен, -- отвечал я. -- Далеко не поеду и вернусь к
вечеру. Нет, нет, я считаю, что вам следует остаться, отдохнуть как следует
и выспаться.
Она подняла голову и заглянула мне в глаза мягким молящим взглядом.
-- Пожалуйста, прошу вас! -- проговорила она кротко. О, так кротко...
Я призвал на помощь всю свою стойкость и отрицательно покачал головой.
Но она продолжала молча заглядывать мне в глаза. Я пытался повторить свой
отказ и не нашел слов. Радость вспыхнула в ее взоре, и я понял, что
проиграл. Теперь я уже не мог сказать "нет".
После полудня ветер утих, и мы стали готовиться к поездке, решив
отправиться в путь на следующее утро. Проникнуть в глубь острова из нашей
бухточки было невозможно, так как скалы окружали отлогий песчаный берег
отвесной стеной, а по краям бухты поднимались прямо из воды.
С утра день обещал быть пасмурным, но тихим. Встав пораньше, я принялся
готовить шлюпку.
-- Дурак! Болван! Иэху! -- закричал я, решив, что настало время будить
Мод. На этот раз, однако, я кричал в притворном отчаянии, а сам без шапки
весело приплясывал на берегу.
Откинув край палатки, выглянула Мод.
-- Что еще случилось? -- спросила она сонно, но не без любопытства.
-- Кофе! -- крикнул я. -- Что вы скажете насчет чашки кофе? Горячего,
дымящегося кофе?
-- Боже мой, -- пробормотала она, -- как вы напугали меня! И как это
жестоко! Я уже приучила себя к мысли, что придется обходиться без кофе, а вы
опять дразните меня.
-- А вот поглядите, что сейчас произойдет! -- возразил я.
У подножия нависших скал я собрал немного сухих веточек и щепок и
приготовил из них растопку, наструтав тоненьких лучинок. Затем вырвал листок
из своей записной книжки и достал охотничий патрон. Выковырнув ножом пыжи, я
высыпал порох на большой плоский камень. Потом осторожно извлек из патрона
капсюль и положил его на кучку пороха. Все было готово. Мод внимательно
следила за мной, высунувшись из палатки. Подняв с земли камень и держа
бумагу наготове, я с силой ударил камнем по капсюлю. Поднялось облачко
белого дыма, вспыхнул огонек, и край бумаги загорелся.
Мод восторженно захлопала в ладоши.
-- Прометей! -- воскликнула она.
Но в эту минуту мне было не до ликования. Чтобы сохранить слабый огонек
и придать ему силы, его нужно было всячески беречь и лелеять. Стружку за
стружкой, лучинку за лучинкой давал я пожирать огню, пока не затрещали
охваченные огнем веточки и щепки. У нас не было ни чайника, ни сковородки --
ведь я никак не предполагал, что шлюпку может прибить к какому-то безлюдному
острову, -- и в ход пошел черпак из шлюпки. Впоследствии, когда мы съели
часть консервов, пустые банки недурно заменили нам кухонную утварь.
Я вскипятил воду, а Мод взялась за приготовление кофе. И какой же это
был вкусный кофе! Я подал к столу говяжью тушенку, разогрев ее с
размоченными в воде галетами, и завтрак удался на славу. Прихлебывая горячий
черный кофе и обсуждая наши дела, мы засиделись у костра куда дольше, чем
могли позволить себе это предприимчивые исследователи необжитых земель.
Я знал, что лежбища в Беринговом море обычно находятся под охраной, и
надеялся обнаружить в одной из бухт сторожевой пост. Но Мод, желая,
по-видимому, подготовить меня к возможному разочарованию, высказала
предположение, что мы открыли новое лежбище. Тем не менее она была в
отличном настроении и говорила о нашем довольно плачевном положении в самом
веселом тоне.
-- Если вы правы, -- сказал я, -- нужно готовиться к зимовке. Наших
запасов нам, конечно, не хватит, но тут выручат котики. Однако осенью они
откочуют, так что надо уже сейчас начать запасаться мясом. Кроме того, нужно
будет построить хижины и насобирать побольше дров. Для освещения попытаемся
использовать котиковый жир. Словом, если остров окажется необитаемым, хлопот
у нас будет по горло. Впрочем, не думаю, чтобы здесь не было людей.
Но она оказалась права. В полветра мы обходили на шлюпке остров,
рассматривали в бинокль каждую бухточку и кое-где приставали к берегу, но
нигде не обнаружили человеческого жилья. Правда, мы убедились, что люди уже
побывали на Острове Усилий. Во второй от нас бухте мы нашли разбитую шлюпку,
выброшенную волной на берег. Это была промысловая шлюпка: уключины у нее
были оплетены, на носу правого борта имелась стойка для ружья, а на корме я
разобрал полустершуюся надпись, выведенную белой масляной краской: "Газель.
N 2". Шлюпка лежала здесь давно, так как ее наполовину занесло песком, а
растрескавшиеся доски почернели от непогоды. В кормовой части я нашел
заржавленный дробовик десятого калибра и матросский нож. Лезвие ножа было
обломано почти у рукоятки и тоже изъедено ржавчиной.
-- Им удалось выбраться отсюда! -- бодро сказал я, хотя сердце у меня
сжалось при мысли, что где-нибудь на берегу мы можем наткнуться на
побелевшие человеческие кости.
Мне не хотелось, чтобы настроение Мод было омрачено подобной находкой,
поэтому я поспешил оттолкнуть нашу шлюпку от берега и направил ее вокруг
северо-восточной оконечности острова. На южном берегу отлогих спусков не
было совсем, и, обогнув выступавший в море черный мыс, мы вскоре после
полудня закончили объезд острова. Я прикинул, что окружность его составляет
примерно двадцать пять миль, а диаметр -- от двух до пяти миль. И по самым
скромным подсчетам на нем было не меньше двухсот тысяч котиков. Возвышенная
часть острова находилась у его юго-западной оконечности и постепенно
понижалась к северо-востоку, где суша лишь на несколько футов выдавалась из
воды. Во всех бухтах, кроме нашей, песчаный берег поднимался полого,
переходя на расстоянии полумили от моря в каменистые площадки, кое-где
поросшие мхом и другой растительностью, напоминавшей тундру. Сюда и выходили
стада котиков; старые самцы стерегли свои гаремы, молодые держались
особняком.
Остров Усилий навряд ли заслуживает более подробного описания. Местами
скалистый, местами болотистый, повсюду открытый штормовым ветрам, омываемый
бурным прибоем и вечно потрясаемый ревом двухсот тысяч морских животных, он
представлял собой весьма унылое, безрадостное прибежище. Мод, которая сама
готовила меня к возможному разочарованию и весь день сохраняла бодрое,
жизнерадостное настроение, теперь, когда мы вернулись в свою бухточку, пала
духом. Она мужественно старалась скрыть это от меня, но, разжигая костер, я
слышал приглушенные рыдания и знал, что она плачет, уткнувшись в одеяла в
своей палатке.
Настал мой черед проявить бодрость. Я старался играть свою роль как
можно лучше, и мне это, повидимому, удалось, так как вскоре Мод уже снова
смеялась и даже распевала. Она рано легла спать, но перед сном спела для
меня. Я впервые слышал ее пение и с упоением внимал ему, лежа у костра. Во
всем, что она делала, сказывалась артистичность ее натуры, а голос ее, хотя
и не сильный, был удивительно нежен и выразителен.
Я по-прежнему спал в лодке и в эту ночь долго лежал без сна. Я глядел
на звезды, которых так давно не было видно, и размышлял. Я понимал, что на
мне лежит огромная ответственность, а это было совершенно для меня
непривычно. Волк Ларсен оказался прав: прежде я не стоял на своих ногах. Мои
адвокаты и поверенные управляли за меня состоянием, доставшимся мне от отца,
сам же я не знал никаких забот. Только на "Призраке" научился я отвечать за
себя. А теперь, впервые в жизни, должен был нести ответственность за другого
человека. И это была величайшая ответственность, какая может выпасть на долю
мужчины, ведь я отвечал за судьбу женщины, которая была для меня
единственной в мире, -- за судьбу "моей малышки", как я любовно называл ее в
своих мечтах.