М.В.020 - 28 Декабря 2025 - Персональный сайт

Главная » » М.В.020

15:10

М.В.020

***

*Он покачал головой, и на его суровом лице появилась странная, кривая улыбка. Это действительно была кривая улыбка, потому что она была только с левой стороны, лицевые мышцы правой стороны вообще не двигались. Он отрицательно покачал головой, и странная, кривая усмешка перекосила его рот. Усмешка была кривой потому, что двигалась только левая сторона рта, -- правая оставалась совершенно неподвижной. "Это была последняя игра Волка", - сказал он. "Я парализован. Я никогда больше не смогу ходить. О, только на другой стороне, — добавил он, словно почувствовав мой подозрительный взгляд, брошенный на его левую ногу, колено которой только что поднялось и приподняло одеяло. -- Это был последний выход Волка на охоту, -- сказав он. -- У меня паралич, я больше не встану на ноги... О, поражена только та нога, не обе, -- добавил он, словно догадавшись, что я бросил подозрительный взгляд на его левую ногу, которую он в эту минуту согнул в колене, приподняв одеяло. "Это прискорбно", - продолжил он. "Я бы хотел сначала покончить с тобой, Хэмп. А я-то думал, что у меня ещё что-то осталось. — Да, не повезло мне! — продолжал он. — Я хотел сначала разделаться с вами, Хэмп. Думал, что на это у меня ещё хватит пороху.
— Но почему? — спросил я, отчасти из страха, отчасти из любопытства.
— Но почему? — спросил я, охваченный ужасом и любопытством. Его суровые губы снова изогнулись в усмешке, и он сказал: «О, просто быть живым, жить и действовать, быть самой важной частью брожения до самого конца, поглотить тебя. Но умереть вот так». — Да просто чтобы чувствовать, что я живу и действую, чтобы до конца быть самым большим куском закваски и сожрать вас!.. Но умереть вот так... Он пожал плечами, или, скорее, попытался пожать, потому что двигалось только левое плечо. Как и улыбка, это движение было неестественным. Он пожал плечами, вернее, хотел это сделать, — и двинул только левым плечом. Как и его усмешка, это движение получилось странно однобоким.

«Но как вы можете это объяснить? — спросил я. — Где источник вашей проблемы?» — Но чем же вы сами объясняете то, что с вами случилось? Где гнездится болезнь? — В мозгу, — сразу же ответил он. — Это всё из-за моих проклятых головных болей. — В мозгу, — тотчас же ответил он. — Это всё из-за моих проклятых головных болей. — Симптомы, — сказал я. — Они были лишь симптомом болезни, — сказал я. Он кивнул. «Этому нет объяснения. Я никогда в жизни не болел. Что-то случилось с моим мозгом. Рак, опухоль или что-то в этом роде — что-то, что пожирает и разрушает. Оно атакует мои нервные центры, разъедает их, кусочек за кусочком, клетка за клеткой — из-за боли». Он кивнул. — Всё это непонятно. Я ни разу в жизни не болел. Но вот какая-то дрянь завелась в мозгу. Рак или другая какая-то опухоль, но она пожирает и разрушает всё, поражает нервные центры и поедает их — клетку за клеткой... судя по боли, которую я терплю. — И двигательные центры тоже, — предположил я. — Двигательные центры тоже поражены, — заметил я. «Похоже на то; и самое ужасное, что я должен лежать здесь, в сознании, без умственных отклонений, зная, что линии связи обрываются, постепенно разрушая мою связь с миром. Я не вижу, слух и осязание меня покидают, и такими темпами я скоро перестану говорить; но всё это время я буду здесь, живой, активный и бессильный». — По-видимому. И всё проклятие в том, что я обречён лежать вот так, в полном сознании, с неповреждённым разумом, и терять конечности одну за другой, постепенно теряя всякую связь с миром. Я уже потерял зрение; слух и осязание покидают меня, и если так пойдёт дальше, скоро я лишусь речи. И всё равно буду пребывать здесь, на этой земле, живой, полный жажды действовать, но бессильный. «Когда вы говорите, что ВЫ здесь, я бы предположил, что речь идёт о вашей душе», — сказал я. — Когда вы говорите, что будете пребывать здесь, то, надо полагать, имеете в виду свою душу, — сказал я.
«Чушь!» — был его ответ. — Это просто означает, что при атаке на мой мозг высшие психические центры не были затронуты. Я могу помнить, могу думать и рассуждать. Когда это исчезает, исчезаю и я. Меня нет. Душа? — Чушь! — возмутился он. — Я имею в виду лишь то, что высшие нервные центры ещё не поражены болезнью. У меня сохранилась память, я могу мыслить и рассуждать. Когда это исчезнет, исчезну и я. Меня не будет. Душа?
Он насмешливо рассмеялся и повернулся левым ухом к подушке в знак того, что не желает продолжать разговор.
Он насмешливо рассмеялся и повернулся левым ухом к подушке в знак того, что не желает продолжать разговор. Мы с Мод продолжали работать, подавленные ужасной судьбой, постигшей его. Насколько ужасной, мы ещё не до конца осознавали. В этом было что-то зловещее. Наши мысли были глубоки и серьёзны, и мы едва переговаривались шёпотом. Мы с Мод принялись за работу, подавленные страшной судьбой, постигшей этого человека. Насколько тяжкой была его участь, нам еще предстояло вскоре убедиться. Казалось, это было грозным возмездием за его дела.

Мы были настроены торжественно и серьезно и переговаривались друг с другом вполголоса. "Вы могли бы снять наручники", - сказал он той ночью, когда мы стояли, совещаясь над ним. "Это абсолютно безопасно. Теперь я парализован. Следующее, чего нужно остерегаться, — это пролежни. — Можете снять наручники, — сказал нам Волк Ларсен вечером, когда мы стояли у его койки и обсуждали, что нам с ним делать. — Это совершенно безопасно — я ведь парализован. Теперь остается только ждать пролежней.
Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и Мод, широко раскрыв глаза от ужаса, была вынуждена отвернуться. Он снова криво усмехнулся, и глаза Мод расширились от ужаса; она невольно отвернулась. «Ты знаешь, что у тебя кривая улыбка?» — спросил я его, потому что знал, что она должна быть рядом с ним, и хотел по возможности избавить её от этого. — спросил я его, думая о том, что ей придётся ухаживать за ним, и желая избавить её от этого неприятного зрелища. «Тогда я больше не буду улыбаться, — спокойно сказал он. Я подумал, что что-то не так. У меня весь день немеет правая щека. Да, и последние три дня меня предупреждали об этом: время от времени моя правая сторона словно засыпала, иногда рука или кисть, иногда нога или ступня.— В таком случае я перестану улыбаться, — хладнокровно заявил он. — Я и сам сегодня подумал, что не всё в порядке. Правая щека словно окаменела. Да, уже три дня, как начали проявляться эти признаки — правая сторона временами как будто засыпала — то нога, то рука.
— Значит, моя улыбка кривая? — спросил он чуть погодя. — Что ж, считайте, что я улыбаюсь про себя, душой, если хотите, душой. Считайте, что я сейчас улыбаюсь. — Значит, улыбка у меня кривая? — спросил он, помолчав. — Что ж, отныне прошу считать, что я улыбаюсь про себя — в душе, если угодно, в душе! Считайте, что я и сейчас улыбаюсь.
И несколько минут он лежал неподвижно, предаваясь своим нелепым фантазиям. И несколько минут он лежал молча, довольный своей мрачной выдумкой. Он как личность не изменился. Это был всё тот же старый, неукротимый, ужасный Волк Ларсен, запертый где-то в той плоти, которая когда-то была такой непобедимой и великолепной. Теперь она сковывала его безжизненными цепями, погружая его душу во тьму и тишину, отрезая её от мира, который для него был бурей действий. Он больше не будет спрягать глагол «делать» во всех наклонениях и временах. «Быть» — вот и всё, что ему осталось, — быть, как он определил смерть, неподвижным; желать, но не исполнять; думать и рассуждать, и в душе своей быть таким же живым, как и прежде, но во плоти быть мёртвым, совершенно мёртвым. Его характер ничуть не изменился. Это был всё тот же неукротимый, страшный Волк Ларсен, заключённый, как в темнице, в своей омертвевшей плоти, которая когда-то была такой великолепной и несокрушимой. Теперь она превратилась в оковы и погрузила его душу в молчание и мрак, отделив его от мира, который был для него ареной столь бурной деятельности. Больше никогда ему не придётся спрягать глагол «делать» на все лады. «Быть» — вот и всё, что ему осталось. А ведь именно так он и определял понятие «смерть» — «быть», то есть существовать, но без движения; замышлять, но не исполнять; думать, рассуждать и в этом оставаться таким же живым, как вчера, но плотью — мертвым, безнадежно мертвым. И все же, хотя я и снял с него наручники, мы не могли смириться с его состоянием. Наш разум восставал. Для нас он был полон потенциала. Мы не знали, чего ожидать от него дальше, какое ужасное деяние он может совершить, поднявшись над плотью. Наш опыт подтверждал это опасение, и мы продолжали работать, не переставая тревожиться. А мы с Мод, хоть я и снял с него наручники, никак не могли привыкнуть к его новому состоянию. Наше сознание отказывалось его принять. Для нас он оставался полным скрытых возможностей. Нам казалось, что в любую минуту он может вырваться из оков плоти, подняться над ней и сотворить что-то ужасное. Мы столько натерпелись от этого человека, что даже сейчас не могли ни на секунду избавиться от внутреннего беспокойства. Я решил проблему, возникшую из-за того, что ножницы были короткими. С помощью талрепа (я сделал новый) я перекинул конец фок-мачты через перила и опустил его на палубу. Затем с помощью талей я поднял на борт грот-стеньгу. Её сорокафутовая длина обеспечила необходимую высоту для правильного поворота мачты. С помощью вспомогательного такелажа, который я прикрепил к стреле, я развернул её почти перпендикулярно, а затем опустил башмак на палубу, где, чтобы он не скользил, я закрепил его большими скобами. К концу стрелы я прикрепил один блок моего первоначального такелажа для стрелы. Таким образом, переместив этот такелаж к брашпилю, я мог поднимать и опускать конец стрелы по своему усмотрению, при этом башмак оставался неподвижным, а с помощью шкотов я мог раскачивать стрелу из стороны в сторону. К концу стрелы я также прикрепил подъёмный механизм. Когда всё было готово, я не мог не восхититься мощностью и свободой, которые она мне давала. Мне удалось решить проблему, возникшую из-за того, что стрела оказалась слишком короткой. Изготовив новые тали, я перетянул нижний конец фок-мачты через планшир, а затем опустил мачту на палубу, после чего с помощью стрелы поднял на борт грота-гик. Его длина составляла сорок футов, и этого оказалось достаточно, чтобы поднять и установить мачту. С помощью вспомогательных талей, которые я прикрепил к стреле, я поднял гик почти в вертикальное положение, а затем упирал его пяткой в палубу и закреплял толстыми колодками. Обычный блок, который был у меня на стреле, я прикрепил к ноку гика. Таким образом, закрепив ходовой конец талей на брашпиле, я мог по желанию поднимать и опускать нок гика, при этом пятка гика оставалась неподвижной, а с помощью оттяжек я мог наклонять его вправо или влево. К ноку гика я прикрепил также подъемные тали, и когда все было готово, я сам поразился, как много это мне дало. Конечно, для выполнения этой части моей задачи потребовалось два дня работы, и только утром третьего дня я поднял фок-мачту с палубы и приступил к выравниванию её торца, чтобы он соответствовал ступени. Здесь я столкнулся с особой трудностью. Я пилил, рубил и строгал выветренное дерево до тех пор, пока оно не стало похоже на то, что его обглодала какая-то гигантская мышь. Но оно подошло.
Два дня ушло у меня на то, чтобы справиться с этой задачей, и только на третий день утром я смог поднять фок-мачту над палубой и принялся обтесывать ее нижний конец, чтобы придать ему нужную форму — в соответствии с степсом в трюме. Плотником я оказался никудышным. Я пилил, рубил и обтёсывал неподатливое дерево, пока в конце концов оно не приобрело такой вид, словно его обгрызла какая-то гигантская крыса. Но я всё же добился того, что мне было нужно. «Это сработает, я знаю, что сработает», — воскликнул я. — Годится, я уверен, что годится! — сказал я. — Ты знаешь последнее испытание на правдивость доктора Джордана? — спросила Мод. — Вы знаете, что доктор Джордан считает пробным камнем для любой истины? — спросила Мод. Я покачал головой и перестал вытряхивать стружку, которая забилась мне за воротник. Я покачал головой и перестал вытряхивать стружку, которая забилась мне за воротник. «Сработает ли это? Можно ли доверить этому свою жизнь? Вот в чём вопрос».« — Пробным камнем является вопрос: «Можем ли мы заставить эту истину служить нам? Можем ли мы доверить ей свою жизнь?» — «Он твой любимчик», — сказал я. — Он ваш любимец, — заметил я. «Когда я разрушила свой старый пантеон и изгнала оттуда Наполеона, Цезаря и им подобных, я сразу же воздвигла новый пантеон, — серьёзно ответила она, — и первым в нём стал доктор Джордан».
— Когда я разрушила свой старый пантеон, изгнала оттуда Наполеона, Цезаря и ещё кое-кого и принялась создавать себе новый, — серьёзно промолвила она, — то первое место в нём занял доктор Джордан. "Современный герой". -- Герой вполне современный! "И более величественный, потому что современный", - добавила она. "Как герои Старого Света могут сравниться с нашими?" -- То, что он принадлежит современности, только делает его более великим, -- сказала она. -- Разве могут герои старого мира сравниться с нашими? Я покачал головой. Мы были слишком похожи во многих вещах, чтобы спорить. По крайней мере, наши точки зрения и взгляды на жизнь были очень похожи. Я кивнул. У нас с Мод было так много общего, что мы редко спорили. Мы с ней сходились в главном — в мировоззрении, в отношении к жизни. «Для двух критиков мы прекрасно ладим», — рассмеялся я. — Для двух критиков мы поразительно легко находим общий язык, — рассмеялся я. «И как корабельный мастер и способный помощник», — рассмеялась она в ответ. — И как корабельный мастер и подмастерье, — пошутила она. Но в те дни нам было не до смеха, ведь мы были заняты тяжёлой работой и ужасным зрелищем — медленным умиранием Волка Ларсена. Мы нечасто шутили и смеялись в те дни — слишком мы были поглощены тяжёлым, упорным трудом и подавлены страшным зрелищем — постепенным умиранием Волка Ларсена. У него случился ещё один инсульт. Он потерял голос или терял его. Он мог говорить лишь урывками. По его словам, провода были похожи на фондовый рынок: то поднимались, то опускались. Иногда провода поднимались, и он говорил так же хорошо, как и всегда, хотя и медленно и с трудом. Затем речь внезапно покидала его, возможно, на середине предложения, и мы часами ждали, когда связь восстановится. Он жаловался на сильную головную боль, и именно в этот период он разработал систему общения на случай, если речь полностью покинет его: одно нажатие на руку означало «да», два — «нет». Хорошо, что он это предусмотрел, потому что к вечеру голос его пропал. После этого он отвечал на наши вопросы, нажимая на руку, а когда хотел что-то сказать, левой рукой довольно разборчиво писал свои мысли на листе бумаги. У него случился повторный удар. Он потерял дар речи, вернее, начал его терять. Теперь он владел им лишь временами. По его собственному выражению, у него, как на фондовой бирже, «телеграфный аппарат» то включался, то выключался. Когда «аппарат» был включен, Ларсен говорил как обычно, только медленнее и как-то затрудненно. А потом речь внезапно покидала его — порой раньше, чем он успевал закончить фразу, — и ему приходилось часами ждать, пока прерванный контакт не восстановится. Он жаловался на сильную головную боль и заранее придумал особый способ связи на случай, если совсем потеряет способность говорить: одно нажатие пальцами означало «да», а два нажатия — «нет». И сказал он нам об этом как раз вовремя, потому что в тот же вечер окончательно потерял дар речи. С тех пор на наши вопросы он отвечал движением пальцев, а когда ему самому хотелось что-то сказать, довольно разборчиво царапал левой рукой на листке бумаги. На нас обрушилась суровая зима. Шквал сменялся шквалом, шёл снег, мокрый снег и дождь. Тюлени начали свою великую миграцию на юг, и лежбище практически опустело. Я работал не покладая рук. Несмотря на плохую погоду и особенно сильный ветер, который мне мешал, я был на палубе с рассвета до заката и добился значительных успехов. Наступила суровая зима. Шторм сменялся штормом — со снегом, дождём, ледяной крупой. Котики отправились в далёкое путешествие на юг, и лежбище опустело. Я работал не покладая рук. В любую непогоду, несмотря на ветер, который особенно мешал работе, я оставался на палубе с рассвета до темноты, и дело заметно продвигалось. Я извлёк пользу из полученного опыта: я поднимал ножницы, а затем забирался на них, чтобы закрепить тросы. К верхушке фок-мачты, которую было так удобно поднять с палубы, я прикрепил такелаж, штаги, гики и фалы. Как обычно, я недооценил объём работы, связанной с этой частью задачи, и на её выполнение ушло два долгих дня. А ведь ещё столько всего нужно было сделать — например, паруса, которые практически пришлось делать заново. В своё время я допустил ошибку, установив стрелу без оттяжек, и тогда мне пришлось взбираться на неё. Теперь я извлёк из этого урок и заранее прикрепил снасти — штаги, гафельгардель и дирик-фал — к верхушке фок-мачты. Но, как всегда, я потратил на эту работу больше времени, чем рассчитывал, — у меня ушло на неё целых два дня. А ведь впереди было ещё столько дел. Например, паруса, по сути, нужно было изготовить заново. Пока я возился с оснасткой фок-мачты, Мод шила паруса, готовая в любой момент бросить всё и прийти мне на помощь, если потребуется больше двух рук. Паруса были тяжёлыми и плотными, и она шила обычной матросской иглой с тремя ушками. Вскоре её руки покрылись печальными мозолями, но она мужественно продолжала работать, а кроме того, готовила и ухаживала за больным. Пока я возился с оснасткой фок-мачты. Мод сшивала паруса и в любую минуту была готова бросить своё занятие и прийти мне на помощь, если я не справлялся один. Парусина была плотной и тяжёлой, и Мод пользовалась настоящим матросским гардаманом и трёхгранной парусной иглой. Руки у неё очень скоро покрылись волдырями, но она стойко продолжала свою работу, а ведь ей ещё нужно было готовить и ухаживать за больным! «Фиг с ним, с суеверием, — сказал я в пятницу утром. — Сегодня будем ставить мачту». — Долой суеверия! — сказал я в пятницу утром. — Сегодня будем ставить мачту! Всё было готово к попытке. Подняв гик на брашпиле, я поднял мачту почти на уровень палубы. Закрепив этот такелаж, я взял на брашпиле шкотовый такелаж (который был соединён с концом гика) и несколькими поворотами поднял мачту перпендикулярно. Все подготовительные работы были завершены. Взяв гик на брашпиль, я поднял мачту так, что она оторвалась от палубы. Затем, закрепив эти тали, я взял на брашпиль тали стрелы, прикреплённые к ноку гика, и несколькими поворотами рукоятки привёл мачту в вертикальное положение над палубой. Мод захлопала в ладоши, как только я освободил её от обязанности придерживать сходящий с барабана конец, и закричала: Мод — как только я освободил её от обязанности придерживать сходящий с барабана конец — захлопала в ладоши и закричала: «Работает! Работает! Мы доверим ей свою жизнь!» — ГодитсяГодится! Мы доверим ей свою жизнь! Затем на её лице появилось печальное выражение. Но тут же её лицо омрачилось. «Она не над отверстием», — добавила она. «Неужели вам придётся начинать всё сначала?» — А ведь мачта не над отверстием, — сказала она. — Неужели вам придётся начинать всё сначала?

Я снисходительно улыбнулся и, ослабив один из вантов и натянув другой, идеально выровнял мачту по центру палубы. Но она всё равно была не над отверстием. На её лице снова появилось печальное выражение, и я снова снисходительно улыбнулся. Отпустив шкот гика и подтянув такой же шкот гика-шкота, я установил мачту прямо над отверстием в палубе. Затем я подробно проинструктировал Мод о том, как спускаться, и спустился в трюм по трапу на днище шхуны. Я снисходительно улыбнулся и, поправив одну из оттяжек гика и подтянув другую, установил мачту по центру палубы. И всё же она висела не совсем точно над отверстием. Лицо Мод снова вытянулось, а я снова снисходительно улыбнулся и, управляя талями гика и стрелы, подтянул мачту прямо к отверстию в палубе. После этого я подробно объяснил Мод, как опускать мачту, а сам спустился в трюм к степсу, установленному на дне шхуны. Я позвал её, и мачта опустилась легко и точно. Квадратный брус опускался прямо в квадратное отверстие в ступеньке, но по мере опускания он медленно поворачивался, так что квадрат не входил в квадрат. Но я ни на секунду не усомнился. Приказав Мод прекратить опускание, я вышел на палубу и закрепил страховочный трос на мачте скользящим узлом. Я оставил Мод тянуть за трос, а сам спустился вниз. При свете фонаря я увидел, как башмак медленно поворачивается, пока его края не совпадут с краями ступени. Мод закрепила его и вернулась к брашпилю. Башмак медленно опустился на несколько дюймов, одновременно слегка поворачиваясь. Мод снова исправила поворот с помощью талрепа и снова отошла от брашпиля. Квадрат вошёл в квадрат. Мачта была установлена. Я крикнул Мод, чтобы она начинала травить. Мачта опустилась легко и точно — прямо в четырёхугольное отверстие степса. Однако при спуске она немного повернулась вокруг своей оси, и стороны четырёхугольного шпора перестали совпадать со сторонами степса. Но я тут же сообразил, что нужно сделать. Крикнув Мод, чтобы она перестала травить, я поднялся на палубу и закрепил на мачте хват-тали стопорным узлом. Затем я снова спустился в трюм и сказал Мод, чтобы она по моей команде тянула хват-тали. При свете фонаря я увидел, как мачта медленно поворачивается и стороны шпора становятся параллельны сторонам степса. Мод закрепила тали и вернулась к брашпилю. Медленно опускаясь, мачта преодолела последние несколько дюймов, но тут снова начала поворачиваться. Однако Мод снова выровняла ее с помощью шкотов и продолжила травить брашпилем. Квадраты совпали, мачта вошла в степс. Я крикнул, и она сбежала вниз, чтобы посмотреть. В желтом свете фонаря мы разглядывали то, что нам удалось сделать. Мы посмотрели друг на друга, и наши руки нашли друг друга и сплелись. Думаю, у нас обоих глаза заблестели от радости успеха. Я громко вскрикнул, и Мод бросилась ко мне. При жёлтом свете фонаря мы жадно любовались плодами своего труда. Потом взглянули друг на друга, и наши руки невольно переплелись. Боюсь, на глазах у нас выступили слёзы радости. «В конце концов, это было так просто, — заметил я. — Вся сложность заключалась в подготовке». — И всё чудо в завершении, — добавила Мод. — Я с трудом могу поверить, что эта огромная мачта действительно установлена, что вы подняли её из воды, пронесли по воздуху и установили здесь, где ей и место. Это задача для титана. — А всё чудо — в осуществлении, — подхватила Мод. — Мне даже не верится, что эта огромная мачта поднята и стоит на своём месте, что вы вытащили её из воды, пронесли по воздуху и опустили здесь, в её гнездо. Труд титана! «И сделали они себе много изобретений», — весело начал я, но тут же замолчал и втянул носом воздух. «И многое другое изобрели они», — весело начал я, но тут же умолк и втянул носом воздух. Я поспешно взглянул на фонарь. Он не дымил. Я снова принюхался. Я бросил взгляд на фонарь. Нет, он не коптил. Я снова принюхался.
— Что-то горит, — внезапно уверенно заявила Мод.
— Что-то горит! — уверенно сказала Мод.
Мы вместе бросились к трапу, но я проскочил мимо неё на палубу. Из коридора третьего класса валил густой дым. Мы оба бросились к трапу, но я обогнал её и первым выскочил на палубу. Из люка кубрика валил густой дым. «Волк ещё жив», — пробормотал я себе под нос, пробираясь сквозь дым. — Волк ещё жив! — пробормотал я и прыгнул вниз. В замкнутом пространстве было так темно, что мне пришлось идти на ощупь. А чары Вулфа Ларсена были настолько сильны, что я был готов к тому, что беспомощный великан схватит меня за шею и задушит. Я заколебался, и желание броситься назад и подняться по ступенькам на палубу едва не взяло надо мной верх. Но потом я вспомнил о Мод. Перед моим мысленным взором возникла она, какой я видел её в последний раз, в свете фонаря в трюме шхуны, с карими глазами, тёплыми и влажными от радости, и я понял, что не могу вернуться. К тому времени, как я добрался до койки Вольфа Ларсена, я уже задыхался. Я протянул руку и нащупал его ладонь. Он лежал неподвижно, но слегка пошевелился от моего прикосновения. Я пошарил под его одеялом. Не было ни тепла, ни признаков огня. Но у дыма, который ослеплял меня, заставлял кашлять и задыхаться, должен был быть источник. Я на время потерял голову и в панике заметался по кубрику. Столкновение со столом выбило из меня дух и привело в чувство. Я рассудил, что беспомощный человек мог развести огонь только рядом с тем местом, где он лежал. В тесном помещении дым стоял плотной стеной, и я мог продвигаться только на ощупь. Образ прежнего Волка Ларсена всё ещё так сильно воздействовал на моё воображение, что я, кажется, не удивился бы, если бы этот беспомощный великан вдруг схватил меня за горло и начал душить. Желание броситься вверх по трапу едва не взяло надо мной верх, но я тут же вспомнил о Мод. На мгновение я увидел её перед собой — такой, какой я видел её в трюме при тусклом свете фонаря, — увидел её карие глаза, в которых сверкали слёзы радости, и понял, что не могу сбежать. Задыхаясь от дыма, я добрался до койки Волка Ларсена и нащупал его руку. Он лежал неподвижно, но слегка пошевелился, когда я прикоснулся к нему. Я ощупал его одеяло снаружи и изнутри, но ничего не обнаружил. Откуда же этот дым, который слепит меня, душит, заставляет кашлять и хватать ртом воздух? На мгновение я совсем потерял голову и, как безумный, заметался по кубрику. С размаху налетев на стол, я пришел в себя и немного успокоился. Я сообразил, что если парализованный человек и мог устроить пожар, то только в непосредственной близости от себя. Я вернулся на койку Волка Ларсена. Там я столкнулся с Мод. Я не мог предположить, как долго она пробыла в этой удушающей атмосфере. Я вернулся на койку Волка Ларсена и столкнулся с Мод. Не знаю, сколько времени она провела в этом дыму. «Поднимайся на палубу!» — властно приказал я. -- Ступайте наверх -- решительно приказал я. - Но, Хамфри... - начала протестовать она странным, хриплым голосом. -- Но, Хэмфри... -- возразила было она каким-то чужим, сиплым голосом. "Пожалуйста! пожалуйста!" Я резко закричал на нее. -- Нет, уж, пожалуйста, прошу вас! -- резко крикнул я. Она послушно отошла, и тогда я подумал: а что, если она не сможет найти ступеньки? Я пошел за ней и остановился у подножия трапа. Возможно, она поднялась наверх. As I stood there, hesitant, I heard her cry softly: Она послушно отошла от койки, но тут я испугался: а вдруг она не найдет выхода. Я бросился за ней -- у трапа ее не было. Может быть, она уже поднялась? Я стоял в нерешительности и вдруг услышал её слабый возглас: «О, Хамфри, я пропала». Я увидел, как она нащупывает стену Я довёл Мод до трапа и, наполовину ведя, наполовину неся её на руках, поднялся по нему. Чистый воздух был сладок, как нектар. Мод была в обмороке и испытывала головокружение, поэтому я оставил её лежать на палубе, а сам снова спустился вниз. — О, Хэмфри, я заблудилась. Я нашёл Мод у задней переборки, по которой она беспомощно шарила руками, и вытащил её наверх. Чистый воздух показался мне нектаром. Мод была в полуобморочном состоянии, но я оставил её на палубе, а сам снова бросился вниз. Должно быть, источник дыма находился совсем рядом с Вольфом Ларсеном — я был в этом уверен и направился прямо к его койке. Когда я стал рыться в его одеялах, что-то горячее упало мне на тыльную сторону ладони. Оно обожгло меня, и я отдёрнул руку. Тогда я понял. Через щели в нижней части верхней койки он поджёг матрас. Он всё ещё мог пользоваться левой рукой, чтобы сделать это. Сырая солома в матрасе, подожжённая снизу и лишённая доступа воздуха, всё это время тлела.
Источник дыма нужно было искать возле Волка Ларсена — в этом я был уверен, поэтому направился прямо к его койке. Когда я снова стал ощупывать одеяло, что-то горячее упало мне на руку и обожгло её. Я быстро отдёрнул руку, и мне всё стало ясно. Сквозь щель в досках верхней койки Волк Ларсен поджёг лежавший на ней тюфяк — для этого он ещё достаточно хорошо владел левой рукой. Подожжённая снизу и лишённая доступа воздуха влажная солома матраца медленно тлела. Когда я вытащил матрас из-под койки, мне показалось, что он рассыпался прямо в воздухе и в то же время загорелся. Я потушил горящие остатки соломы на койке и бросился на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Я стал снимать матрас с койки, и он рассыпался у меня в руках на куски. Солома вспыхнула ярким пламенем. Я потушил остатки соломы, тлевшие на койке, и бросился на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Нескольких вёдер воды хватило, чтобы потушить горящий матрас в центре трюма. Через десять минут, когда дым рассеялся, я разрешил Мод спуститься вниз. Вольф Ларсен был без сознания, но свежий воздух быстро привёл его в чувство. Мы как раз оказывали ему помощь, когда он попросил бумагу и карандаш. Притащив несколько вёдер воды, я потушил тюфяк, горевший на полу кубрика. Через десять минут дым почти рассеялся, и я позволил Мод спуститься вниз. Волк Ларсен лежал без сознания, но свежий воздух быстро привёл его в чувство. Мы всё ещё хлопотали вокруг него, как вдруг он жестом попросил дать ему карандаш и бумагу. «Пожалуйста, не перебивайте меня», — написал он. «Я улыбаюсь». «Пожалуйста, не мешай мне, — написал он. — Я улыбаюсь». «Видишь ли, я всё ещё немного брожу», — написал он чуть позже. «Как видишь, я всё ещё кусок закваски!» — приписал он чуть погодя. «Я рад, что ты такой маленький», — сказал я. — Могу только порадоваться, что этот кусок не слишком велик, — сказал я вслух. «Спасибо, — написал он. — Но только подумай, насколько меньше я стану, прежде чем умру». «Благодарю, — написал он. — Но ты подумал о том, что, прежде чем исчезнуть совсем, он должен значительно уменьшиться?» «И всё же я здесь, Горб», — написал он, поставив последнюю точку. «Я мыслю яснее, чем когда-либо в своей жизни. Меня ничто не беспокоит. Я полностью сосредоточен. Я весь здесь и даже больше, чем здесь».«» «А я всё ещё здесь, Хэмп, — написал он в заключение. — И мысли у меня ясные, как никогда. Ничто их не отвлекает. Полная сосредоточенность. Я весь здесь, даже можно сказать — здесь...»
Это было похоже на послание из ночной могилы, ведь тело этого человека стало его мавзолеем. И там, в этой странной гробнице, его дух трепетал и жил. Он будет трепетать и жить до тех пор, пока не оборвётся последняя нить, связывающая его с внешним миром, а после этого кто знает, как долго он ещё будет трепетать и жить? Эти слова показались мне вестью из могильного мрака, ибо тело этого человека стало его усыпальницей. И где-то в этом страшном склепе всё ещё трепетал и жил его дух. И так ему предстояло жить и трепетать, пока не оборвётся последняя нить, связывающая его с внешним миром. А там, кто знает, как долго ему ещё суждено было жить и трепетать?

ГЛАВА XXXVIII

ГЛАВА XXXVIII
"Кажется, у меня болит левый бок", - написал Вольф Ларсен на следующее утро после попытки поджечь корабль. "Онемение усиливается. Я с трудом могу пошевелить рукой. Вам придется говорить громче. The last lines are going down." Кажется, левая сторона тоже отнимается, -- написал Волк Ларсен на другое утро после своей попытки поджечь корабль. -- Онемение усиливается. Едва шевелю рукой. И говорите теперь погромче. Отдаю последние концы". "Вам больно?" — спросил я. — Вы чувствуете боль? — спросил я. Мне пришлось повторить вопрос громче, и только тогда он ответил: Мне пришлось повторить вопрос громче, и только тогда он ответил: "Не всё время." "Временами". Левая рука медленно и с трудом двигалась по бумаге, и нам с огромным трудом удалось разобрать каракули. Это было похоже на «послание духов», которые являются на спиритических сеансах за доллар. Его левая рука медленно, с трудом царапала бумагу, и разобрать его каракули было непросто. Они напоминали ответы духов, которые являются на спиритических сеансах, где вы платите доллар за вход. «Но я всё ещё здесь, весь здесь», — рука писала медленнее и мучительнее, чем когда-либо. «Но я всё ещё здесь, я всё ещё здесь», — всё медленнее и неразборчивее выводила его рука. Карандаш выпал, и нам пришлось снова вложить его в руку. Карандаш выпал у него из пальцев, и нам пришлось снова вложить его в руку. «Когда нет боли, я обретаю совершенный покой и тишину. Я никогда не мыслил так ясно». I can ponder life and death like a Hindoo sage." "Когда боли нет, я наслаждаюсь тишиной и покоем. Никогда еще мои мысли не были так ясны. Я могу размышлять о жизни и смерти, как йог". - А бессмертие? - Громко спросила Мод прямо в ухо. -- И о бессмертии? -- громко спросила Мод, наклоняясь к его уху. Трижды рука пыталась писать, но безнадежно запиналась. Карандаш упал. Мы тщетно пытались его поднять. Пальцы не могли его обхватить. Тогда Мод сжала пальцы вокруг карандаша своей рукой, и рука написала крупными буквами, так медленно, что на каждую букву уходила целая минута: «Б-О-С-Х». Трижды он безуспешно пытался что-то нацарапать, но карандаш Карандаш выпал у него из рук. Напрасно мы пытались вложить его обратно — пальцы уже не могли удержать карандаш. Тогда Мод сама прижала его пальцы к карандашу и держала так, пока его рука медленно, так медленно, что на каждую букву уходила минута, выводила крупными буквами: «Ч-У-Ш-Ь». Это было последнее слово Вольфа Ларсена — «чушь», скептическое и непоколебимое до конца. Рука расслабилась. Корпус тела слегка шевельнулся. Затем движения прекратились. Мод разжала его руку. Пальцы слегка раздвинулись, разгибаясь под собственным весом, и карандаш выпал. Это было последнее слово Волка Ларсена, который до конца своих дней оставался неисправимым скептиком. «Чушь!» Пальцы перестали двигаться. Тело слегка дрогнуло и замерло. Мод разжала его руку, отчего пальцы слегка разжались и карандаш выпал. «Ты меня слышишь?» — крикнул я, сжимая его пальцы и ожидая единственного движения, которое означало бы «да». Ответа не последовало. Рука была мертва.
— Вы меня слышите? — крикнул я, взяв его за руку и ожидая утвердительного движения пальцев. Но они не двигались. Рука была мертва. «Я заметила, что губы слегка шевелятся», — сказала Мод. — Он пошевелил губами, — сказала Мод. Я повторила вопрос. Губы шевельнулись. Она коснулась их кончиками пальцев. Я снова повторила вопрос. «Да», — объявила Мод. Мы выжидающе посмотрели друг на друга. Я повторила вопрос. Губы снова шевельнулись. Мод коснулась их кончиками пальцев, и я повторил вопрос. — «Да», — ответила Мод. Мы вопросительно посмотрели друг на друга. «Что в этом хорошего?» — спросил я. «Что мы можем сказать сейчас?» — Какая от этого польза? — пробормотал я. — Что мы можем ему сказать? «О, спроси его...» — О, спроси его... Она замялась. Она остановилась в нерешительности. «Спроси его о чём-нибудь, на что он должен ответить „нет“», — предложил я. «Тогда мы будем знать наверняка». — Спроси его о чём-нибудь, на что он должен ответить „нет“, — подсказал я. — Тогда мы будем знать наверняка. «Ты голоден?» — воскликнула она. «Ты хочешь есть?» — воскликнула она. Губы шевельнулись под её пальцами, и она ответила: «Да». Губы шевельнулись, и Мод произнесла: «Да». "Будешь немного говядины?" был ее следующий вопрос. -- Хотите мяса? -- спросила она затем. "Нет", - заявила она. -- "Нет", -- прочла она по его губам. - Чай с говядиной? -- А бульона? "Да, он выпьет немного мясного чая", - тихо сказала она, глядя на меня снизу вверх. «Пока он слышит, мы сможем с ним общаться. А потом...» — Да, он хочет бульона, — тихо сказала она, подняв на меня глаза. — Пока он слышит, мы можем с ним общаться. А потом...
Она как-то странно посмотрела на меня. Я увидел, как дрожат её губы и наворачиваются слёзы. Она качнулась в мою сторону, и я обнял её.
Она посмотрела на меня каким-то странным взглядом. Губы у неё задрожали, а на глаза навернулись слёзы. Она вдруг пошатнулась, и я едва успел подхватить её. — О, Хэмфри, — всхлипнула она, — когда же это закончится? Я так устала, так устала. — О, Хэмфри! — воскликнула она. — Когда же это закончится? Я так измучена, так измучена! Она уткнулась головой мне в плечо, её хрупкое тело сотрясалось от рыданий. В моих объятиях она была лёгкой, как пёрышко, такой стройной, такой неземной. «Она наконец-то сломалась, — подумал я. — Что я могу сделать без её помощи?» Она уткнулась лицом мне в плечо, и её тело сотрясали рыдания. В моих объятиях она была лёгкой, как пёрышко, такой тонкой и хрупкой. «Нервы не выдержали, — подумал я. — А что я буду делать без её помощи?» Но я успокаивал и утешал её, пока она не взяла себя в руки и не пришла в себя морально так же быстро, как и физически. Но я успокаивал и подбадривал её, пока она мужественным усилием воли не взяла себя в руки; сила её духа была под стать её физической выносливости. «Мне должно быть стыдно», — сказала она. Затем она добавила с той причудливой улыбкой, которую я так обожал: «Но я всего лишь маленькая женщина». — Как же мне не стыдно! — сказала она. А через минуту добавила с лукавой улыбкой, которую я так обожал: — Но я ведь всего лишь малышка!
Эта фраза — «всего лишь маленькая женщина» — поразила меня, как удар током. Это была моя собственная фраза, моя любимая, тайная фраза, моя фраза любви к ней. Услышав это слово, я вздрогнул, как от удара током. Ведь это было то дорогое мне, заветное слово, которым я втайне выражал свою нежность и любовь к ней. «Откуда ты взяла эту фразу?» — спросил я с такой резкостью, что она, в свою очередь, испугалась. — Почему ты так себя назвала? — взволнованно вырвалось у меня. Она посмотрела на меня с удивлением. «Какая фраза?» — спросила она. — Как «так»? — спросила она. - Одна маленькая женщина. -- "Малышка". "Это твое?" спросила она. -- А вы не называли меня так? "Да", - ответил я. "Мой. I made it." -- Да, -- ответил я. -- Называл про себя. Это мое собственное словечко. "Тогда ты, должно быть, разговаривал во сне", - улыбнулась она. — Значит, вы разговаривали во сне, — улыбнулась она. В её глазах плясал трепетный огонёк. Я знал, что мои губы произносят слова помимо моей воли. Я наклонился к ней. Сам того не желая, я наклонился к ней, как дерево, колеблемое ветром. Ах, в тот момент мы были очень близко друг к другу. Но она покачала головой, словно отгоняя сон или видение, и сказала: О, я знаю, что мои глаза говорили в ту минуту красноречивее всяких слов. Меня неудержимо влекло к ней. Против воли я склонился к ней, как дерево под ветром. Как близки мы были в ту минуту! Но она встряхнула головой, словно отгоняя какую-то мысль или грёзу, и сказала: "Я знала это всю свою жизнь. Так мой отец называл мою мать." — Я помню это слово с тех пор, как помню себя. Так мой отец называл мою маму. «Это и моя фраза тоже», — упрямо сказал я. — Всё равно это моё, — упрямо повторил я. «Для твоей мамы?» — Может быть, ты тоже так называл свою маму? «Нет», — ответил я, и она больше не задавала вопросов, хотя я мог бы поклясться, что в её глазах ещё какое-то время читалось насмешливое, дразнящее выражение. — Нет, — ответил я. Больше она вопросов не задавала, но я готов был поклясться, что в её глазах, когда она смотрела на меня, вспыхивали насмешливые и задорные искорки. После установки фок-мачты работа пошла быстрее. Не успел я опомниться, как без единой серьёзной заминки была установлена грот-мачта. С этим справилась подъёмная стрела, закреплённая на фок-мачте, и несколько Ещё через несколько дней все ванты и фалы были на месте, и всё натянулось. Топсели могли бы доставить неудобства и создать опасность для команды из двух человек, поэтому я спустил топсели на палубу и закрепил их. После того как фок-мачта встала на место, работа пошла как по маслу. Я сам удивился, как легко и просто нам удалось установить грот-мачту. Мы сделали это с помощью подъёмной стрелы, закреплённой на фок-мачте. Ещё через несколько дней все штаги и ванты были на месте и натянуты. Для команды из двух человек топсели представляли лишь лишнюю обузу и даже опасность, поэтому я уложил стеньги на палубу и крепко привязал их. Ещё несколько дней ушло на то, чтобы доделать паруса и поднять их. Парусов было всего три: кливер, фок и грот. Залатанные, укороченные и деформированные, они нелепо смотрелись на таком стройном судне, как «Призрак». Мы провозились с парусами ещё два дня. Их было всего три: кливер, фок и грот. Залатанные, укороченные, неправильной формы, они казались уродливым украшением на такой стройной шхуне, как «Призрак». - Но они сработают! - Ликующе воскликнула Мод. - Мы заставим их работать и доверим им наши жизни! -- Но они будут служить! -- радостно воскликнула Мод. -- Мы заставим их служить нам и доверим им свою жизнь! Конечно, среди моих многочисленных новых профессий я меньше всего блистал как парусник. Я умел управлять ими лучше, чем строить, и не сомневался, что смогу привести шхуну в какой-нибудь северный порт Японии. На самом деле я изучал навигацию по учебникам, которые были на борту, и, кроме того, у меня был звёздный компас Вольфа Ларсена — настолько простое устройство, что с ним мог справиться даже ребёнок.
Скажу прямо: из всех новых профессий, которыми я понемногу овладевал, меньше всего мне удалось проявить себя в роли мореплавателя. Управлять парусами мне, казалось, было гораздо проще, чем сшивать их, — во всяком случае, я не сомневался, что смогу привести шхуну в какой-нибудь из северных портов Японии. Я уже давно начал изучать кораблевождение по учебникам, которые нашлись на шхуне, а кроме того, в моём распоряжении был звёздный планшет Волка Ларсена, которым, по его словам, мог пользоваться даже ребёнок. Что касается его изобретателя, то, если не считать прогрессирующей глухоты и того, что движения его губ становились всё слабее и слабее, за неделю его состояние почти не изменилось. But on the day we finished bending the schooner's sails, he heard his last, and the last movement of his lips died away - but not before I had asked him, "Are you all there?" and the lips had answered, "Yes." Что касается самого изобретателя планшета, то состояние его всю эту неделю оставалось почти без перемен, только глухота усилилась да еще слабее стали движения губ. Но в тот день, когда мачты "Призрака" оделись в паруса, Ларсен последний раз уловил какой-то звук извне и в последний раз пошевелил губами. Я спросил его: «Вы ещё здесь?» — и его губы ответили: «Да». Последняя черта была пройдена. Где-то в этой гробнице из плоти всё ещё обитала душа человека. Окружённая живой глиной, та яростная разумность, которую мы знали, продолжала гореть, но теперь она горела в тишине и темноте. И она была бестелесной. Этот разум не мог объективно воспринимать тело. Он не знал тела. Не было даже самого мира. Оно знало только себя, а также необъятность и глубину тишины и тьмы. Последняя нить оборвалась. Его плоть стала для него могилой, ибо в этом полумертвом теле все еще обитала душа. Да, этот свирепый дух, который мы успели так хорошо узнать, продолжал гореть в окружающем его безмолвии и мраке. Его плоть ему больше не принадлежала — он не мог ее ощущать. Его телесная оболочка больше не существовала для него, как не существовал и внешний мир. Теперь он осознавал лишь себя и бездонную глубину покоя и мрака.

===

...

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***