М.В.021 - 28 Декабря 2025 - Персональный сайт

Главная » » М.В.021

15:09

М.В.021

***

ГЛАВА XXXIX

ГЛАВА XXXIX
Настал день нашего отплытия. На острове Индевор нас больше ничего не задерживало. Коренастые мачты «Призрака» были на месте, его безумные паруса были натянуты. Все, что я сделал своими руками, было прочным, но не красивым. Однако я знал, что это сработает, и, глядя на это, чувствовал себя могущественным. Настал день отплытия. Больше ничто не задерживало нас на Острове Усилий. Куцые мачты «Призрака» стояли на своих местах, неся на себе уродливые паруса. Всё, что выходило из-под моих рук, не отличалось красотой, но держалось крепко. Я знал, что эти мачты и паруса ещё послужат нам, и поглядывал на них с безотчётным сознанием своей силы. «Я сделал это! Я сделал это! Я сделал это своими руками!» Мне хотелось кричать от радости. «Я сам это сделалСам! Своими руками!» — хотелось крикнуть мне.
Но мы с Мод умели читать мысли друг друга, и она сказала, когда мы готовились поднять грот:
Не раз уже случалось, что Мод озвучивала мои мысли или я угадывал, о чем она думает; на этот раз, когда мы готовились поднять грот, она сказала:
«Подумать только, Хамфри, ты сделал все это своими руками?»— — Подумать только, Хэмфри, и это сделали вы, своими руками! — Но были и другие руки, — ответил я. — Две маленькие ручки, и не говорите, что это тоже выражение вашего отца.
— Мне кажется, здесь потрудилась ещё одна пара рук, — ответил я. — Две крошечные ручки. Только не говорите, пожалуйста, что это выражение вашего отца! Она рассмеялась, покачала головой и подняла руки, чтобы он мог их рассмотреть. Она рассмеялась, покачала головой и принялась разглядывать свои руки. «Я никогда не смогу их отмыть, — пожаловалась она, — и смягчить обветренную кожу». — Мне ни за что их не отмыть, — жалобно проговорила она. — А кожа так обветрилась и загрубела — должно быть, навсегда. "Тогда грязь и непогода будут вашим гербом чести", - сказал я, держа их в своих; и, несмотря на все мои решения, я бы поцеловал эти две милые ручки, если бы она быстро не отдернула их. -- В таком случае эта обветренная кожа и въевшаяся во все поры грязь всегда будут делать вам честь, -- сказал я, взяв ее руки в свои. Я, верно, не удержался бы и, несмотря на все мои торжественные решения, расцеловал эти дорогие руки, если бы она поспешно не отняла их. Наше товарищество трещало по швам, я долго и упорно боролся со своей любовью, но теперь она боролась со мной. Она намеренно ослушалась и заставила мои глаза говорить, а теперь она завладевала моим языком — да, и моими губами, потому что в этот момент они жаждали поцеловать две маленькие руки, которые так преданно и усердно трудились. И я тоже был безумен. В моей душе раздался крик, словно горны звали меня к ней. И на меня подул ветер, которому я не мог сопротивляться, он раскачивал меня всем телом, пока я не наклонился к ней, сам не осознавая этого. И она это поняла. Она не могла этого не понять, когда быстро отдёрнула руки, но всё же не удержалась и бросила на меня быстрый испытующий взгляд, прежде чем отвести глаза. Наши дружеские отношения всё чаще оказывались под угрозой. Я долго и успешно подавлял свою любовь, но она начала брать надо мной верх. Она сломила мою волю и своевольно подчинила себе мои глаза, отчасти мой язык и даже губы, потому что в ту самую минуту мне непреодолимо захотелось расцеловать эти маленькие ручки, которые так преданно и упорно трудились вместе со мной. Я терял голову. Все мое существо рвалось к Мод, и все во мне громко кричало о моей любви. Любовь налетела, как ураган, и я уже не мог ей противиться. И Мод это видела. Она не могла этого не видеть, поэтому так поспешно вырвала свои руки из моих. И все же что-то заставило ее — прежде чем она отвела взгляд — бросить на меня быстрый, пытливый взгляд... С помощью талрепов я закрепил фалы на брашпиле и теперь поднимал грот, пику и гик одновременно. Это был неуклюжий способ, но он не занял много времени, и вскоре фок тоже был поднят и развевался на ветру. С помощью хват-талей я закрепил гардель и дирик-фал на брашпиле и теперь мог одновременно поднимать передний и задний углы грота. Парус полз вверх довольно неуклюже, но быстро, а вскоре и фок расправился и затрепетал на ветру. "Мы никогда не сможем поднять якорь в этом узком месте, как только он оторвется от дна", - сказал я. "Сначала мы должны оказаться на скалах". -- В такой маленькой бухточке мы ни за что не успеем поднять якорь, -- сказал я. -- Прежде чем нам это удастся, шхуну разобьет о скалы. «Что ты можешь сделать?» — спросила она. — Что же делать? — спросила Мод. — Ослабить цепь, — ответил я. — А когда я это сделаю, ты должна будешь взяться за брашпиль. Мне придётся сразу же побежать к штурвалу, а ты в это время должна будешь поднять кливер. — Ослабить цепь совсем, — ответил я. — Пока я буду ослаблять цепь, тебе придётся взяться за брашпиль. Как только я закончу с якорем, я побегу к штурвалу, а вы поднимите кливер. Этот манёвр для выхода в море я отрабатывал десятки раз, и я знал, что Мод сможет поднять этот самый необходимый парус, привязав фал кливера к брашпилю. В бухту дул свежий ветер, и, хотя вода была спокойной, нужно было действовать быстро, чтобы благополучно выйти из бухты. Я десятки раз изучал и подробно прорабатывал этот маневр для снятия с якоря. Я знал, что с помощью брашпиля Мод сможет поднять кливер — самый нужный сейчас парус. В бухту задувал свежий ветер, и, хотя волнение еще не усилилось, нужно было действовать быстро, чтобы благополучно вывести шхуну в море. Когда я выбил болт из скобы, цепь с грохотом вылетела наружу. Я бросился на корму и поднял штурвал. «Призрак», казалось, ожил, когда паруса наполнились ветром. Поднимался стаксель. Когда он наполнился ветром, нос «Призрака» накренился, и мне пришлось повернуть штурвал на несколько спиц, чтобы выровнять его. Я выбил болт из скобы, и якорная цепь с грохотом упала в клюз и ушла в воду. Я бросился на ют и повернул штурвал против ветра. Паруса затрепетали, наполняясь ветром, шхуна накренилась и ожила. Кливер пополз вверх. Когда он тоже наполнился ветром, нос «Призрака» стало сносить, и мне пришлось ещё сильнее повернуть штурвал, чтобы удержаться на курсе. Я придумал автоматический стаксель-шкот, который сам перекидывал стаксель, так что Мод не нужно было этим заниматься. Но она всё ещё поднимала стаксель, когда я резко повернул штурвал. Это был тревожный момент, потому что «Призрак» нёсся прямо на берег, до которого было рукой подать. Но он послушно развернулся на пятке по ветру. Раздался громкий треск и хлопанье парусов и рифов, что было очень приятно для моих ушей, а затем яхта сменила галс. Я придумал особый автоматический кливер-шкот, который сам переносил Кливер поднимался, когда это было необходимо, так что Мод не нужно было об этом беспокоиться. Но я уже круто развернул руль по ветру, прежде чем Мод закончила поднимать кливер. Момент был напряжённым: шхуну несло прямо к берегу, до которого было рукой подать. Но, сильно накренившись, «Призрак» повернул и послушно лёг по ветру. Я услышал столь приятное для моего слуха громкое хлопанье и трепетание парусов и риф-штертов, и шхуна пошла по ветру уже другим галсом. Мод закончила своё дело и подошла ко мне. На её растрепанных ветром волосах сидела маленькая шапочка, щёки раскраснелись от напряжения, глаза широко раскрылись и блестели от волнения, а ноздри трепетали от свежего солёного воздуха. Её карие глаза были похожи на глаза испуганного оленя. В них появился дикий, напряжённый блеск, которого я никогда раньше не видел. Её губы приоткрылись, а дыхание замерло, когда «Призрак», налетев на скалу у входа во внутреннюю бухту, развернулся по ветру и поплыл в безопасное место. Мод закончила своё дело и, поднявшись на ют, встала рядом со мной. Щеки ее раскраснелись от работы, ветер трепал светло-каштановые волосы, выбившиеся из-под юбочки, широко раскрытые глаза горели от волнения, а ноздри вздрагивали, жадно вбирая соленый морской воздух, который дул нам навстречу. Ее карие глаза были как у испуганной лани. Затаив дыхание, она тревожно и зорко смотрела вперед. Губы ее приоткрылись. «Призрак» нёсся прямо на отвесную скалу у выхода из внутренней бухты, но в последнюю минуту развернулся по ветру и вышел в безопасное место. Опыт моего первого помощника в тюленьих промыслах сослужил мне хорошую службу, и я вывел судно из внутренней бухты и взял длинный галс вдоль берега внешней бухты. Я снова развернул «Призрака», и он направился в открытое море. Теперь она дышала в унисон с океаном и сама дышала в его ритме, плавно поднимаясь на каждую широкую волну и опускаясь с неё. День был пасмурным и дождливым, но теперь сквозь тучи пробилось солнце, что было добрым предзнаменованием, и осветило извилистый пляж, где мы вместе бросили вызов повелителям гарема и убили холущиков. Весь остров Индевор засиял под солнцем. Даже мрачный юго-западный мыс выглядел не таким мрачным, а там и сям, там, где морские брызги омывали его поверхность, на солнце сверкали и ослепляли яркие огни. Моя работа старшим помощником во время промыслового плавания пошла мне на пользу. Я благополучно обогнул мыс первой бухты и направил шхуну вдоль берега второй. Ещё один поворот на другой галс, и «Призрак» взял курс в открытое море. Мощное дыхание океана обдало шхуну, и она плавно закачалась на высокой волне. С утра погода была пасмурной и облачной, но тут из-за туч выглянуло солнце, словно предвещая наше счастливое плавание, и осветило изогнутый дугой берег, где мы воевали с владыками гаремов и били «холостяков». Весь Остров Усилий ярко засиял в лучах солнца. Даже мрачный юго-западный мыс уже не казался таким мрачным; на прибрежных скалах, влажных от прибоя, играли солнечные блики. «Я всегда буду вспоминать об этом с гордостью», — сказал я Мод. — Я всегда буду испытывать гордость, вспоминая о нем, — сказал я Мод. Она царственно откинула голову назад, но сказала: «Милый, милый остров Индевор! Я всегда буду его любить». Она запрокинула голову — в этом движении было что-то царственное. — Милый, милый Остров Усилий, — сказала она. — Я всегда буду его любить! — И я, — быстро сказал я. — И я тоже, — быстро проговорил я. Казалось, наши взгляды должны были встретиться в знак полного взаимопонимания, но они с неохотой отводились в сторону и не встречались. Мы читали в душах друг друга, как в раскрытой книге. Ещё мгновение — и наши взгляды должны были встретиться, но, сделав над собой усилие, мы отвели глаза. Наступила тишина, которую я бы назвал неловкой, пока я не нарушил её словами: Наступила неловкая тишина; я первым прервал её: «Видите те чёрные тучи с наветренной стороны? Помните, я говорил вам вчера вечером, что барометр падает». — Посмотрите, какие тучи собираются на горизонте с наветренной стороны. Помните, ещё вчера вечером я говорил вам, что барометр падает. «И солнце скрылось», — сказала она, не сводя глаз с нашего острова, где мы доказали своё превосходство над материей и достигли самого настоящего товарищества, какое только может быть между мужчиной и женщиной. — И солнце скрылось... — сказала она. Её взгляд был устремлён на наш остров, где мы доказали судьбе, что умеем постоять за себя, и где нас крепко связали прекраснейшие узы дружбы и товарищества. «И пусть Япония подождёт!» — весело воскликнул я. «Попутный ветер и натянутый парус, ну, или как там это называется». — Ну что ж, травим шкоты и держим курс на Японию! — весело крикнул я. — Как там: «Попутный ветер, оттянутый шкот!..»
Закрепив штурвал, я побежал вперёд, ослабил передние и грот-шкоты, натянул гики и всё подправил, чтобы использовать боковой ветер, который был на нашей стороне. Дул свежий, очень свежий бриз, но я решил бежать так долго, как только осмелюсь. К сожалению, при свободном беге невозможно закрепить штурвал, так что мне предстояло бодрствовать всю ночь. Мод настаивала на том, чтобы сменить меня, но оказалось, что у неё не хватит сил управлять судном в бурном море, даже если бы она смогла набраться опыта за столь короткий срок. Она была очень расстроена этим открытием, но взяла себя в руки и стала сматывать шкоты, фалы и все болтающиеся верёвки. Затем нужно было приготовить еду на камбузе, застелить постели, позаботиться о Вольфе Ларсене, и она Я завершил день генеральной уборкой в каюте и на палубе. Закрепив штурвал, я спрыгнул с юта, ослабил фока- и грота-шкоты, выбрал тали гиков и поставил паруса так, чтобы поймать попутный ветер. Ветер был свежим, даже слишком свежим, но я решил идти под всеми парусами, пока это не станет опасным. К сожалению, при попутном ветре нельзя закрепить штурвал, поэтому мне предстояло нести бессменную вахту до утра. Мод требовала, чтобы я позволил ей сменить меня, но вскоре сама убедилась, что ей не под силу держать курс при такой высокой волне, даже если бы она за столь короткий срок овладела этой премудростью. Это открытие чрезвычайно огорчило её, но вскоре она утешилась, скручивая в бухты тали, фалы и подбирая валявшиеся на палубе концы. К тому же ей нужно было готовить еду, стелить постели, ухаживать за Волком Ларсеном. Свой рабочий день она закончила генеральной уборкой в кают-компании и кубрике. Всю ночь я без отдыха управлял судном, а ветер медленно, но верно усиливался, и море поднималось. В пять утра Мод принесла мне горячий Она принесла мне кофе и печенье, которое сама испекла, а в семь часов плотный горячий завтрак придал мне сил. Всю ночь я бессменно стоял у штурвала. Ветер понемногу крепчал, и волнение усиливалось. В пять утра Мод принесла мне горячий кофе и лепешку, которую испекла сама, а в семь часов плотный горячий завтрак придал мне сил.
В течение дня ветер усиливался так же медленно и неуклонно, как и всегда. Он поражал своей угрюмой решимостью дуть, дуть сильнее и продолжать дуть. И всё же «Призрак» мчался вперёд, преодолевая мили одну за другой, пока я не убедился, что он развивает скорость по меньшей мере в одиннадцать узлов. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но к ночи я выбился из сил. Несмотря на отличную физическую форму, я не мог продержаться за штурвалом тридцать шесть часов. Кроме того, Мод умоляла меня поднять паруса, а я знал, что если ветер и море будут усиливаться с той же скоростью, что и ночью, то вскоре поднять паруса будет невозможно. Поэтому с наступлением сумерек я с радостью и в то же время неохотно поднял «Призрака» по ветру. Казалось, он был полон упрямой решимости дуть и дуть безостановочно, все сильнее и сильнее. «Призрак» мчался вперед, вздымая волны и пожирая мили, и я был уверен, что теперь мы идем не меньше одиннадцати узлов. Мне до смерти не хотелось сбавлять ход, но к вечеру я выбился из сил. Хоть я и закалился, и окреп, но тридцатичасовая вахта за штурвалом была пределом моих возможностей. Мод уговаривала меня лечь в дрейф, да я и сам понимал, что, если ветер и волнение за ночь усилятся, мне будет не под силу справиться с этим. Поэтому, когда на море опустились сумерки, я с досадой и в то же время с облегчением начал ставить «Призрак» по ветру. Но я не рассчитал, насколько сложной задачей для одного человека будет рифовка трёх парусов. Убегая от ветра, я не осознавал всей его силы, но когда мы остановились, я, к своему огорчению и почти отчаянию, понял, насколько яростно он дул. Ветер сводил на нет все мои усилия, вырывая полотно из моих рук и в одно мгновение разрушая то, чего я добился за десять минут ожесточённой борьбы. В восемь часов мне удалось взять второй риф только на фок-мачте. В одиннадцать часов я не продвинулся ни на шаг. С кончиков пальцев капала кровь, а ногти были сломаны до основания. От боли и изнеможения я плакал в темноте, тайком, чтобы Мод не узнала. Однако я и представить себе не мог, что взять рифы на трёх парусах так невероятно сложно для одного человека. Пока шхуна шла бакштагом, я не ощущал всей силы ветра и, только начав приводить судно, с испугом, если не сказать с отчаянием, почувствовал всю его свирепую мощь. Ветер сводил на нет все мои усилия, вырывал парус из рук и мгновенно сводил на нет все, чего мне удавалось добиться ценой упорной, ожесточенной борьбы с ним. К восьми часам я успел взять только второй риф на фоке. К одиннадцати часам дело не сдвинулось ни на йоту. Я только до крови ободрал себе пальцы и обломал ногти до самого мяса. От боли и изнеможения я тихо плакал в темноте, прячась от Мод.
Тогда в отчаянии я оставил попытки взять грот на рифы и решил попробовать поднять его под прямым парусом Фока-рей. Потребовалось ещё три часа, чтобы заделать дыры в гроте и кливере, и в два часа ночи, почти без сил, с трудом удерживаясь на ногах, я с трудом осознавал, что эксперимент удался. Фока-рей с зарифленным концом сработал. «Призрак» держался близко к ветру и не собирался поворачивать бортом к волне. Совсем отчаявшись, я отказался от попыток взять рифы на гроте и решил попробовать лечь в дрейф с одним зарифленным фоком. Три часа ушло у меня на то, чтобы закрепить спущенные грот и кливер, а в два часа ночи, еле живой, едва не теряющий сознание от усталости, я понял, что попытка удалась, и с трудом поверил своим глазам. Зарифленный фок делал своё дело, и шхуна держалась круто к ветру, не стремясь развернуться бортом к волне. Я был голоден, но Мод тщетно пыталась заставить меня поесть. Я засыпал с набитым ртом. Я засыпал, поднося еду ко рту, и просыпался в муках от осознания того, что так и не доел. Я был настолько сонным и беспомощным, что ей приходилось удерживать меня на стуле, чтобы я не упал. меня швыряло по палубе из-за сильной качки на шхуне. Я был ужасно голоден, но Мод тщетно пыталась заставить меня что-нибудь съесть: я засыпал с куском во рту, а то и вовсе не успевал донести его до рта. Потом я вдруг вздрагивал, просыпался в смятении и видел, что моя рука с вилкой всё ещё висит в воздухе. Я был так беспомощен и слаб, что Мод приходилось поддерживать меня, чтобы я не свалился со стула при первом же крене судна. О том, как я добрался от камбуза до своей каюты, я ничего не помню. Мод вела меня за собой, как лунатик. На самом деле я ничего не осознавал, пока не проснулся, спустя какое-то время, которое я не мог определить, на своей койке, без ботинок. Было темно. Я был скован и не мог пошевелиться, и вскрикнул от боли, когда простыня коснулась моих бедных пальцев. Верно, я был похож на лунатика, когда Мод вела меня туда. Очнулся я уже на своей койке и заметил, что с меня сняли ботинки. Сколько прошло времени, я не знал. В каюте было темно. Всё тело у меня ломило, и я с трудом мог пошевелиться, а прикосновение одеяла к моим израненным пальцам причиняло невыносимую боль. Утро, очевидно, ещё не наступило, поэтому я закрыл глаза и снова заснул. Я не знал, что проспал сутки и снова наступила ночь. Я решил, что утро ещё не наступило, и, закрыв глаза, мгновенно снова погрузился в сон. Я не знал, что проспал почти сутки и что снова наступил вечер. Я снова проснулся, встревоженный тем, что не могу уснуть. Я чиркнул спичкой и посмотрел на часы. Была полночь. А я не покидал палубу до трёх часов! Я бы удивился, если бы не догадался, в чём дело. Неудивительно, что я спал урывками. Я проспал двадцать один час. Некоторое время я прислушивался к поведению «Призрака», к шуму волн и приглушённому рёву ветра на палубе, а затем перевернулся на своей койке и мирно проспал до утра. Я проснулся во второй раз, потому что мне стало неспокойно. Чиркнув спичкой, я посмотрел на часы. Они показывали полночь. А я ушёл с палубы в три часа ночи. В первую минуту это меня озадачило, но я тут же сообразил, в чем дело. Неудивительно, что сон мой стал беспокойным, ведь я проспал двадцать один час! Я еще полежал, прислушиваясь к вою ветра и плеску волн о борт, а потом повернулся на бок и мирно проспал до утра. Когда я проснулся в семь, Мод нигде не было видно, и я решил, что она на камбузе готовит завтрак. На палубе я увидел, что «Призрак» прекрасно держится под натянутым парусом. Но на камбузе, несмотря на горящий огонь и кипящую воду, Мод не было. Я встал в семь часов и, не найдя Мод в кают-компании, решил, что она на камбузе готовит завтрак. Выйдя на палубу, я убедился, что «Призрак» отлично держится под своим маленьким парусом. На камбузе топилась плита и кипел чайник, но Мод не было и там. Я нашёл её в кубрике, у койки Волка Ларсена. Я посмотрел на него, на человека, которого вышвырнули с вершины жизни, чтобы он был похоронен заживо и стал хуже, чем мёртвый. Его бесстрастное лицо, казалось, расслабилось, и это было необычно. Мод посмотрела на меня, и я всё понял. Я вгляделся в него и подумал: вот человек, который в расцвете сил потерпел крушение и оказался погребённым заживо. В смягчившихся чертах его застывшего тела мне почудилось что-то новое. Мод посмотрела на меня, и я понял. «Его жизнь угасла во время шторма», — сказал я. — Его жизнь угасла во время шторма, — сказал я. «Но он всё ещё жив», — ответила она с безграничной верой в голосе. — Но для него она не закончилась, — с глубоким убеждением произнесла Мод. «У него была слишком большая сила». — Сила его была чрезмерной. «Да, — сказала она, — но теперь она его больше не сковывает. Он — свободный дух». — Да, — сказала Мод. — Но теперь она его больше не обременяет. Дух его свободен. «Он, несомненно, вольный дух», — ответил я и, взяв её за руку, повёл на палубу. — Да, теперь его дух свободен, — повторил я и, взяв её за руку, повёл на палубу. В ту ночь разразилась буря, то есть она утихала так же медленно, как и начиналась. На следующее утро после завтрака, когда я поднял тело Вольфа Ларсена на палубу, чтобы похоронить его, ветер всё ещё дул сильно и море было неспокойным. Палуба постоянно заливалась морской водой, которая попадала внутрь через поручни и гребные винты. Внезапный порыв ветра накренил шхуну так, что её подветренный поручень оказался под водой, а рёв в такелаже поднялся до пронзительного визга. Мы стояли по колено в воде, и я обнажил голову. За ночь шторм заметно утих. Но он стихал так же постепенно, как и нарастал, и утром, когда я поднял на палубу тело Волка Ларсена, приготовленное к погребению, ветер был ещё довольно сильным, а волны — большими. Вода поминутно заливала палубу и стекала в шпигаты. Внезапный порыв ветра накренил шхуну, и она погрузилась в воду по планширь подветренного борта. Ветер истошно завывал в снастях. Мы с Мод стояли по колено в воде. Я обнажил голову. "I remember only one part of the service," I said, "and that is, 'And the body shall be cast into the sea.'" -- Я помню только часть похоронной службы, -- сказал я. -- Она гласит: "И тело да будет предано морю". Мод посмотрела на меня, удивленная и потрясенная; но дух того, что я видела раньше, был силен во мне, побуждая меня служить Вулфу Ларсен, как и Волк Ларсен, когда-то сослужил службу другому человеку. Я приподнял край крышки люка, и тело, накрытое брезентом, скользнуло в море ногами вперёд. Железный груз потянул его вниз. Он исчез. Мод посмотрела на меня удивлённо и возмущённо. Но я вспомнил сцену, свидетелем которой был когда-то, и это воспоминание властно побуждало меня отдать последний долг Волку Ларсену именно так, как он отдал его в тот памятный день своему помощнику. Я приподнял крышку люка, и завёрнутое в брезент тело соскользнуло в море ногами вперёд. Привязанный к нему груз потянул его вниз. Тело исчезло.
«Прощай, Люцифер, гордый дух», — прошептала Мод так тихо, что её слова заглушил ветер, но я увидел, как шевелятся её губы, и всё понял. — Прощай, Люцифер, гордый дух! — прошептала Мод так тихо, что ее слова потонули в реве ветра, и я понял их только по движению ее губ. Прижавшись к подветренному борту и пробираясь на корму, я случайно взглянул в подветренную сторону. «Призрак» в тот момент вздымался на волнах, и я ясно увидел в двух-трех милях от нас небольшой пароход, который качало на волнах Он приближался к нам, накренившись и опустив нос в воду. Он был выкрашен в чёрный цвет, и по рассказам охотников об их браконьерских подвигах я понял, что это таможенный катер Соединённых Штатов. Я указал на него Мод и поспешно повёл её на корму, в безопасное место. Я уже собирался спуститься в каюту за флагом, но потом вспомнил, что при оснащении «Призрака». я забыл предусмотреть фал для флага. Держась за планшир, мы пробирались на ют, и я случайно бросил взгляд в подветренную сторону. В эту минуту «Призрак» взмыл на высокую волну, и я совершенно отчетливо увидел в двух-трех милях от нас небольшой пароход. То ныряя, то снова взлетая на гребни волн, он шел прямо на нас. Он был выкрашен в черный цвет, и мне сразу вспомнились рассказы охотников о браконьерских похождениях. Я понял, что это таможенное судно Соединенных Штатов. Я показал на него Мод и поспешил проводить её на ют, где было меньше воды. Оставив Мод там, я бросился вниз, к сигнальному шкафу, но тут же вспомнил, что при оснащении «Призрака» не позаботился о сигнальном фале. «Нам не нужен сигнал бедствия, — сказала Мод. — Им достаточно увидеть нас».— — Нам незачем подавать сигнал бедствия, — сказала Мод. — Они всё поймут, когда увидят нас! — Мы спасены, — сказал я серьёзно и торжественно. А потом, не в силах сдержать радость, добавил: — Я даже не знаю, радоваться мне или нет. — Мы спасены, — спокойно и торжественно сказал я. Я ликовал, радость переполняла меня... И вдруг я добавил: «Мы спасены — и я не знаю, радоваться мне или нет?» Я посмотрел на неё. Наши взгляды встретились. Мы наклонились друг к другу, и не успел я опомниться, как уже обнимал её. Я посмотрел на Мод. Теперь мы уже не боялись встретиться взглядами. Нас властно потянуло друг к другу, и я уже не помню, как Мод оказалась в моих объятиях. «Нужно ли мне это?» — спросил я. — Нужно ли говорить? — спросил я. И она ответила: «Нет нужды, хотя рассказ об этом был бы сладок, так сладок». Она ответила: — Не нужно... Но было бы так приятно это услышать... Её губы коснулись моих, и, не знаю, по какой странной прихоти воображения, передо мной всплыла сцена в каюте «Призрака», когда она легонько прижала пальцы к моим губам и сказала: «Тише, тише». Её губы слились с моими. Не знаю почему, но перед моими глазами вдруг возникла кают-компания «Призрака», и я вспомнил, как Мод однажды прикоснулась кончиками пальцев к моим губам и прошептала: «Успокойтесь, успокойтесь!» «Моя женщина, моя единственная маленькая женщина», — сказал я, поглаживая её плечо свободной рукой так, как делают все влюблённые, хотя этому не учат в школе. — Жена моя, единственная моя! — сказал я, нежно поглаживая её по плечу, как это делают все влюблённые, хотя никто их этому не учил. — Моя малышка! «Мой мужчина», — сказала она, на мгновение взглянув на меня из-под трепещущих век, которые тут же опустились и скрыли её глаза, когда она со счастливым вздохом прижалась головой к моей груди. — Муж мой! — сказала она, на мгновение подняв на меня глаза, и тут же опустила трепещущие ресницы, тихо и счастливо вздохнув и прижавшись к моей груди. Я посмотрел в сторону катера. Он был совсем близко. Спускали шлюпку. Я посмотрел на таможенный пароход. Он был совсем близко. С него уже спускали шлюпку. «Один поцелуй, любовь моя», — прошептал я. «Ещё один поцелуй, прежде чем они придут». — Ещё один поцелуй, любовь моя! — прошептал я. — Ещё один поцелуй, прежде чем они подойдут... — И спасут нас от самих себя, — закончила она с очаровательной улыбкой, такой лукавой, какой я никогда её не видел, потому что она была лукавой от любви. — И спасут нас от самих себя, — докончила она с пленительной улыбкой, исполненной нового, ещё незнакомого мне лукавства — лукавства любви.
===

===

...

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

Морской Волк. Джек Лондон. 001

***

Джек Лондон. Морской Волк

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Не знаю, право, с чего начать, хотя иногда, в шутку, я сваливаю всю
вину на Чарли Фэрасета. У него была дача в Милл-Вэлли, под сенью горы
Тамальпайс, но он жил там только зимой, когда ему хотелось отдохнуть и
почитать на досуге Ницше или Шопенгауэра. С наступлением лета он предпочитал
изнывать от жары и пыли в городе и работать не покладая рук. Не будь у меня
привычки навещать его каждую субботу и оставаться до понедельника, мне не
пришлось бы пересекать бухту Сан-Франциско в это памятное январское утро.
Нельзя сказать, чтобы "Мартинес", на котором я плыл, был ненадежным
судном; этот новый пароход совершал уже свой четвертый или пятый рейс на
переправе между Саусалито и Сан-Франциско. Опасность таилась в густом
тумане, окутавшем бухту, но я, ничего не смысля в мореходстве, и не
догадывался об этом. Хорошо помню, как спокойно и весело расположился я на
носу парохода, на верхней палубе, под самой рулевой рубкой, и таинственность
нависшей над морем туманной пелены мало-помалу завладела моим воображением.
Дул свежий бриз, и некоторое время я был один среди сырой мглы -- впрочем, и
не совсем один, так как я смутно ощущал присутствие рулевого и еще кого-то,
по-видимому, капитана, в застекленной рубке у меня над головой.
Помнится, я размышлял о том, как хорошо, что существует разделение
труда и я не обязан изучать туманы, ветры, приливы и всю морскую науку, если
хочу навестить друга, живущего по ту сторону залива. Хорошо, что существуют
специалисты -- рулевой и капитан, думал я, и их профессиональные знания
служат тысячам людей, осведомленным о море и мореплавании не больше моего.
Зато я не трачу своей энергии на изучение множества предметов, а могу
сосредоточить ее на некоторых специальных вопросах, например -- на роли
Эдгара По в истории американской литературы, чему, кстати сказать, была
посвящена моя статья, напечатанная в последнем номере "Атлантика".
Поднявшись на пароход и заглянув в салон, я не без удовлетворения отметил,
что номер "Атлантика" в руках у какого-то дородного джентльмена раскрыт как
раз на моей статье. В этом опять сказывались выгоды разделения труда:
специальные знания рулевого и капитана давали дородному джентльмену
возможность -- в то время как его благополучно переправляют на пароходе из
Саусалито в Сан-Франциско -- ознакомиться с плодами моих специальных знаний
о По.
У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый человек
затопал по палубе, прервав мои размышления. А я только что успел мысленно
наметить тему моей будущей статьи, которую решил назвать "Необходимость
свободы. Слово в защиту художника". Краснолицый бросил взгляд на рулевую
рубку, посмотрел на окружавший нас туман, проковылял взад и вперед по палубе
-- очевидно, у него были протезы -- и остановился возле меня, широко
расставив ноги; на лице его было написано блаженство. Я не ошибся,
предположив, что он провел всю свою жизнь на море.
-- От такой мерзкой погоды недолго и поседеть! -- проворчал он, кивая в
сторону рулевой рубки.
-- Разве это создает какие-то особые трудности? -- отозвался я. -- Ведь
задача проста, как дважды два -- четыре. Компас указывает направление,
расстояние и скорость также известны. Остается простой арифметический
подсчет.
-- Особые трудности! -- фыркнул собеседник. -- Просто, как дважды два
-- четыре! Арифметический подсчет.
Слегка откинувшись назад, он смерил меня взглядом.
-- А что вы скажете об отливе, который рвется в Золотые Ворота? --
спросил или, вернее, пролаял он. -- Какова скорость течения? А как относит?
А это что -- прислушайтесь-ка! Колокол? Мы лезем прямо на буй с колоколом!
Видите -- меняем курс.
Из тумана доносился заунывный звон, и я увидел, как рулевой быстро
завертел штурвал. Колокол звучал теперь не впереди, а сбоку. Слышен был
хриплый гудок нашего парохода, и время от времени на него откликались другие
гудки.
-- Какой-то еще пароходишко! -- заметил краснолицый, кивая вправо,
откуда доносились гудки. -- А это! Слышите? Просто гудят в рожок. Верно,
какая-нибудь шаланда. Эй, вы, там, на шаланде, не зевайте! Ну, я так и знал.
Сейчас кто-то хлебнет лиха!
Невидимый пароход давал гудок за гудком, и рожок вторил ему, казалось,
в страшном смятении.
-- Вот теперь они обменялись любезностями и стараются разойтись, --
продолжал краснолицый, когда тревожные гудки стихли.
Он разъяснял мне, о чем кричат друг другу сирены и рожки, а щеки у него
горели и глаза сверкали.
-- Слева пароходная сирена, а вон там, слышите, какой хрипун, -- это,
должно быть, паровая шхуна; она ползет от входа в бухту навстречу отливу.
Пронзительный свисток неистовствовал как одержимый где-то совсем близко
впереди. На "Мартинесе" ему ответили ударами гонга. Колеса нашего парохода
остановились, их пульсирующие удары по воде замерли, а затем возобновились.
Пронзительный свисток, напоминавший стрекотание сверчка среди рева диких
зверей, долетал теперь из тумана, откуда-то сбоку, и звучал все слабее и
слабее. Я вопросительно посмотрел на своего спутника.
-- Какой-то отчаянный катерок, -- пояснил он. -- Прямо стоило бы
потопить его! От них бывает много бед, а кому они нужны? Какой-нибудь осел
заберется на этакую посудину и носится по морю, сам не зная зачем, да
свистит как полоумный. А все должны сторониться, потому что, видите ли, он
идет и сам-то уж никак посторониться не умеет! Прет вперед, а вы смотрите в
оба! Обязанность уступать дорогу! Элементарная вежливость! Да они об этом
никакого представления не имеют.
Этот необъяснимый гнев немало меня позабавил; пока мой собеседник
возмущенно ковылял взад и вперед, я снова поддался романтическому обаянию
тумана. Да, в этом тумане, несомненно, была своя романтика. Словно серый,
исполненный таинственности призрак, навис он над крошечным земным шаром,
кружащимся в мировом пространстве. А люди, эти искорки или пылинки, гонимые
ненасытной жаждой деятельности, мчались на своих деревянных и стальных конях
сквозь самое сердце тайны, ощупью прокладывая себе путь в Незримом, и
шумели, и кричали самонадеянно, в то время как их души замирали от
неуверенности и страха!
Голос моего спутника вернул меня к действительности и заставил
усмехнуться. Разве я сам не блуждаю ощупью, думая, что мчусь уверенно сквозь
тайну?
-- Эге! Кто-то идет нам навстречу, -- сказал краснолицый. -- Слышите,
слышите? Идет быстро и прямо на нас. Должно быть, он нас еще не слышит.
Ветер относит.
Свежий бриз дул нам в лицо, и я отчетливо различил гудок сбоку и
немного впереди.
-- Тоже пассажирский? -- спросил я.
Краснолицый кивнул.
-- Да, иначе он не летел бы так, сломя голову. Наши там забеспокоились!
-- хмыкнул он.
Я посмотрел вверх. Капитан высунулся по грудь из рулевой рубки и
напряженно вглядывался в туман, словно стараясь силой воли проникнуть сквозь
него. Лицо его выражало тревогу. И на лице моего спутника, который
проковылял к поручням и пристально смотрел в сторону незримой опасности,
тоже была написана тревога.
Все произошло с непостижимой быстротой. Туман раздался в стороны, как
разрезанный ножом, и перед нами возник нос парохода, тащивший за собой
клочья тумана, словно Левиафан -- морские водоросли. Я разглядел рулевую
рубку и белобородого старика, высунувшегося из нее. Он был одет в синюю
форму, очень ловко сидевшую на нем, и, я помню, меня поразило, с каким
хладнокровием он держался. Его спокойствие при этих обстоятельствах казалось
страшным. Он подчинился судьбе, шел ей навстречу и с полным самообладанием
ждал удара. Холодно и как бы задумчиво смотрел он на нас, словно прикидывая,
где должно произойти столкновение, и не обратил никакого внимания на
яростный крик нашего рулевого: "Отличились!"
Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что восклицание рулевого и не
требовало ответа.
-- Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче, -- сказал мне
краснолицый.
Весь его задор слетел с него, и он, казалось, заразился тем же
сверхъестественным спокойствием.
-- Ну, сейчас женщины поднимут визг! -- сердито, почти злобно проворчал
он, словно ему уже приходилось когда-то все это испытывать.
Суда столкнулись прежде, чем я успел воспользоваться его советом.
Должно быть, встречный пароход ударил нас в середину борта, но это произошло
вне поля моего зрения, и я ничего не видел. "Мартинес" сильно накренился,
послышался треск ломающейся обшивки. Я упал плашмя на мокрую палубу и не
успел еще подняться на ноги, как услышал крик женщин. Это был неописуемый,
душераздирающий вопль, и тут меня объял ужас. Я вспомнил, что спасательные
пояса хранятся в салоне, кинулся туда, но у дверей столкнулся с толпой
обезумевших пассажиров, которая отбросила меня назад. Не помню, что затем
произошло, -- в памяти моей сохранилось только воспоминание о том, как я
стаскивал спасательные пояса с полок над головой, а Краснолицый человек
надевал их на бившихся в истерике женщин. Это я помню отчетливо, и вся
картина стоит у меня перед глазами. Как сейчас вижу я зазубренные Края
пробоины в стене салона и вползавший в это отверстие клубящийся серый туман;
пустые мягкие диваны с разбросанными на них пакетами, саквояжами, зонтами и
пледами, оставленными во время внезапного бегства; полного джентльмена, не
так давно мирно читавшего мою статью, а теперь напялившего на себя пробковый
пояс и с монотонной настойчивостью вопрошавшего меня (журнал с моей статьей
все еще был у него в руке), есть ли опасность; краснолицего человека,
который бодрю ковылял на своих искусственных ногах и надевал пояса на всех,
кто появлялся в каюте... Помню дикий визг женщин.
Да, этот визг женщин больше всего действовал мне на нервы. По-видимому,
страдал от него и краснолицый, ибо еще одна картина навсегда осталась у меня
в памяти: плотный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с
любопытством озирается кругом; сбившиеся в кучу женщины, с бледными,
искаженными страхом лицами, пронзительно кричат, словно хор погибших душ, а
краснолицый человек, теперь уже совсем багровый от гнева, стоит в позе
громовержца, потрясая над головой кулаками, и орет:
-- Замолчите! Да замолчите же! Помню, как, глядя на это, я вдруг
почувствовал, что меня душит смех, и понял, что я впадаю в истерику; ведь
предо мною были женщины, такие же, как моя мать или сестры, -- женщины,
охваченные страхом смерти и не желавшие умирать. Их крики напомнили мне визг
свиней под ножом мясника, и это потрясло меня. Эти женщины, способные на
самые высокие чувства, на самую нежную привязанность, вопили, разинув рты.
Они хотели жить, но были беспомощны, как крысы в крысоловке, и визжали, не
помня себя.
Это было ужасно, и я опрометью бросился на палубу. Почувствовав
дурноту, я опустился на скамью. Смутно видел я метавшихся людей, слышал их
крики, -- кто-то пытался спустить шлюпки... Все происходило так, как
описывается в книгах. Тали заедало. Все было неисправно. Одну шлюпку
спустили, забыв вставить пробки: когда женщины и дети сели в нее, она
наполнилась водой и перевернулась. Другую шлюпку удалось спустить только
одним концом: другим она повисла на талях, и ее бросили. А парохода, который
был причиной бедствия, и след простыл, но кругом говорили, что он,
несомненно, вышлет нам спасательные шлюпки.
Я спустился на нижнюю палубу. "Мартинес" быстро погружался, вода
подступала к краю борта. Многие пассажиры стали прыгать за борт. Другие, уже
барахтаясь в воде, кричали, чтобы их подняли обратно на палубу. Никто не
слушал их. Все покрыл общий крик: "Тонем!" Поддавшись охватившей всех
панике, я вместе с другими бросился за борт. Я не отдавал себе отчета в том,
что делаю, но, очутившись в воде, мгновенно понял, почему люди кругом
молили, чтобы их подняли обратно на пароход. Вода была холодная, нестерпимо
холодная. Когда я погрузился в нее, меня обожгло, как огнем. Холод проникал
до костей; казалось, смерть уже заключает меня в свои ледяные объятия. Я
захлебнулся от неожиданности и страха и успел набрать в легкие воды прежде,
чем спасательный пояс снова поднял меня на поверхность. Во рту у меня было
солоно от морской воды, и я задыхался от ощущения чего-то едкого, проникшего
мне в горло и в легкие.
Но особенно ужасен был холод. Мне казалось, что я этого не выдержу, что
минуты мои сочтены. Вокруг меня в воде барахтались люди. Они что-то кричали
друг другу. Я слышал также плеск весел. Очевидно, потопивший нас пароход
выслал за нами шлюпки. Время шло, и меня изумляло, что я все еще жив. Но мои
ноги уже утратили чувствительность, и онемение распространялось дальше,
подступало к самому сердцу. Мелкие сердитые волны с пенистыми хребтами
перекатывались через меня; я захлебывался и задыхался.
Шум и крики становились все глуше; последний отчаянный вопль донесся до
меня издали, и я понял, что "Мартинес" пошел ко дну. Потом -- сколько прошло
времени, не знаю, -- я очнулся, и ужас снова овладел мной. Я был один. Я не
слышал больше голосов, криков о помощи -- только шум волн, которому туман
придавал какую-то таинственную, вибрирующую гулкость. Паника, охватывающая
человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как
страх, переживаемый в одиночестве. Куда несли меня волны? Краснолицый
говорил, что отлив уходит через Золотые Ворота. Неужели меня унесет в
открытое море? А ведь мой спасательный пояс может развалиться в любую
минуту! Я слышал, что эти пояса делают иногда из картона и тростника, и
тогда, намокнув, они быстро теряют плавучесть. А я совсем не умел плавать. Я
был один, и меня несло неведомо куда, среди извечной серой безбрежности.
Признаюсь, мной овладело безумие, и я кричал, как кричали женщины, и бил по
воде окоченевшими руками.
Не знаю, как долго это тянулось. Потом я впал в забытье, и вспоминаю об
этом только, как о тревожном мучительном сне. Когда я очнулся, казалось,
прошли века. Почти над самой головой я увидел выступавший из тумана нос
судна и три треугольных паруса, заходящие один за другой и наполненные
ветром. Вода пенилась и клокотала там, где ее разрезал нос корабля, а я был
как раз на его пути. Я хотел крикнуть, но у меня не хватило сил. Нос судна
скользнул вниз, едва не задев меня, и волна перекатилась над моей головой.
Затем мимо меня начал скользить длинный черный борт судна -- так близко, что
я мог бы коснуться его рукой. Я сделал попытку ухватиться за него, я готов
был впиться в дерево ногтями, но руки мои были тяжелы и безжизненны. Я снова
попытался крикнуть, но голос изменил мне.
Промелькнула мимо корма, нырнув в пучину между волнами, и я мельком
увидел человека у штурвала и еще одного, спокойно курившего сигару. Я видел
дымок, поднимавшийся от его сигары, когда он медленно повернул голову и
скользнул взглядом по воде в мою сторону. Это был случайный, рассеянный
взгляд, случайный поворот головы, одно из тех движений, которые люди делают
машинально, когда они ничем не заняты, -- просто из потребности в движении.
Но для меня в этом взгляде была жизнь или смерть. Я видел, как туман
уже снова поглощает судно. Я видел спину рулевого и голову того, другого,
когда он медленно, очень медленно обернулся и его взгляд скользнул по воде.
Это был отсутствующий взгляд человека, погруженного в думу, и я с ужасом
подумал, что он все равно не заметит меня, даже если я попаду в поле его
зрения. Но вот его взгляд упал на меня, и его глаза встретились с моими
глазами. Он увидел меня. Прыгнув к штурвалу, он оттолкнул рулевого и сам
быстро завертел колесо, выкрикивая в то же время какую-то команду. Судно
начало отклоняться в сторону и почти в тот же миг скрылось в тумане.
Я почувствовал, что снова впадаю в беспамятство, и напряг все силы,
чтобы не поддаться пустоте и мраку, стремившимся поглотить меня. Вскоре я
услышал быстро приближавшийся плеск весел и чей-то голос. Потом, уже совсем
близко, раздался сердитый окрик:
-- Какого черта вы не откликаетесь?
"Это мне кричат", -- подумал я и тут же провалился в пустоту и мрак.