М.В.002 - 28 Декабря 2025 - Персональный сайт

Главная » » М.В.002

11:28

М.В.002

***

Холщовое ведро было слегка наклонено, и его содержимое капало на палубу. Умирающий застучал пятками по люку, выпрямив ноги, напрягся и стал мотать головой из стороны в сторону. Затем мышцы расслабились, голова перестала мотаться, и с его губ сорвался вздох, словно от глубокого облегчения. Челюсть отвисла, верхняя губа приподнялась, обнажив два ряда пожелтевших от табака зубов. Казалось, что его черты застыли в дьявольской ухмылке, обращенной к миру, который он покинул и перехитрил. Капитан — Волк Ларсен, как его называли, — остановился и посмотрел на умирающего. Жестокой и отчаянной была эта последняя схватка со смертью; охваченный любопытством матрос перестал лить воду, брезентовое ведро накренилось, и из него тонкой струйкой потекла вода. Умирающий судорожно бил каблуками по крышке люка; потом его ноги вытянулись и застыли в последнем страшном напряжении, в то время как голова продолжала метаться из стороны в сторону. Но вот мышцы расслабились, голова перестала двигаться, и с его губ сорвался вздох, словно от глубокого облегчения. У него отвисла челюсть, верхняя губа приподнялась, обнажив два ряда пожелтевших от табака зубов. Казалось, его черты застыли в дьявольской усмешке, словно он насмехался над миром, который ему удалось перехитрить, покинув его. Затем произошло нечто удивительное. Капитан набросился на мертвеца, словно гром среди ясного неба. С его губ непрерывным потоком сыпались ругательства. И это были не какие-то там бессмысленные ругательства или просто непристойные выражения. Каждое слово было богохульством, а слов было много. Они звучали резко и отрывисто, как электрические искры. Я никогда в жизни не слышал ничего подобного и даже не мог себе представить, что такое возможно. Будучи склонным к литературным выражениям и ярким образам и фразам, я, как, осмелюсь сказать, и любой другой слушатель, ценил особую живость, силу и абсолютную непристойность его метафор. Причиной всему этому, насколько я мог судить, было то, что человек, который был помощником капитана, перед отплытием из Сан-Франциско пустился во все тяжкие, а затем, к несчастью, умер в начале плавания, оставив Вулфа Ларсена без помощника. И тут произошло нечто неожиданное. Капитан внезапно, словно гром среди ясного неба, набросился на мертвеца. Из его уст хлынул поток ругательств. И это были не обычные ругательства или непристойности. В каждом слове сквозило богохульство, а слова так и сыпались. Они гремели и трещали, словно электрические разряды. Я в жизни не слышал ничего подобного и даже не мог себе представить. Обладая литературным талантом и питая пристрастие к ярким словам и оборотам, я, пожалуй, лучше всех присутствующих мог оценить своеобразную живость, красочность и в то же время неслыханную кощунственность его метафор. Насколько я мог понять, причиной этой вспышки гнева было то, что умерший — помощник капитана — загулял перед отплытием из Сан-Франциско, а потом имел неосторожность умереть в самом начале плавания, оставив Волка Ларсена, так сказать, без правой руки. Нет нужды говорить, по крайней мере моим друзьям, что я был потрясён. Клятвы и ругательства любого рода всегда вызывали у меня отвращение. Я почувствовал слабость, тяжесть на сердце и, можно сказать, головокружение. Для меня смерть всегда была чем-то торжественным и достойным. Она была мирной в своём наступлении, священной в своей церемонии. Но до сих пор я не был знаком с более неприглядными и ужасными аспектами смерти. Как я уже сказал, хотя я и оценил силу потрясающего разоблачения, прозвучавшего из уст Вольфа Ларсена, я был несказанно потрясён. Этого обжигающего потока было достаточно, чтобы исказить лицо трупа. Я бы не удивился, если бы мокрая чёрная борода зашевелилась, скрутилась и вспыхнула дымом и пламенем. Но мертвеца это не волновало. Он продолжал ухмыляться с сардоническим юмором, с циничной насмешкой и вызовом. Он был хозяином положения. Излишне упоминать — во всяком случае, мои друзья и так это поймут, — что я был шокирован. Ругань и сквернословие всегда были мне противны. У меня засосало под ложечкой, заныло сердце, мне стало невыразимо тошно. В моем представлении смерть всегда была чем-то торжественным и возвышенным. Она приходила мирно и священнодействовала у ложа своей жертвы. Смерть в таком мрачном и отталкивающем обличье была для меня чем-то невиданным и неслыханным. Отдавая, как я уже сказал, должное выразительности проклятий, извергаемых Волком Ларсеном, я был ими крайне возмущён. Мне казалось, что их огненный поток должен испепелить лицо трупа, и я не удивился бы, если бы мокрая чёрная борода вдруг начала завиваться колечками и вспыхнула дымным пламенем. Но мертвецу уже было всё равно. Он продолжал сардонически усмехаться — вызывающе, с циничной издёвкой. Он был хозяином положения.

***

ГЛАВА III

ГЛАВА III
Волк Ларсен перестал ругаться так же внезапно, как и начал. Он снова закурил сигару и огляделся. Его взгляд упал на повара.
Волк Ларсен оборвал свою тираду так же внезапно, как и начал. Он раскурил потухшую сигару и огляделся. Его взгляд упал на Магриджа.
«Ну что, повар?» — начал он с холодной учтивостью, в которой чувствовалась сталь. — А, любезный кок? — начал он ласково, но в голосе его чувствовались холод и стальная твёрдость. — Да, сэр, — поспешно вмешался кок с умиротворяющим и извиняющимся подобострастием. — Есть, сэр! — угодливо и виновато, с преувеличенной готовностью отозвался тот. — Тебе не кажется, что ты уже достаточно вытянул свою шею? Знаешь, это вредно для здоровья. Помощник ушел, так что я не могу позволить себе потерять и тебя. Ты должен быть очень, очень осторожен со своим здоровьем, Куки. Понял? -- Ты не боишься растянуть себе шею? Это, знаешь ли, не особенно полезно. Помощник умер, и мне не хотелось бы потерять еще и тебя. Ты должен очень беречь свое здоровье, кок. Понятно? Его последнее слово разительно контрастировало с плавностью его предыдущих фраза прозвучала резко, как удар кнута. Повар дрогнул под ней. Последнее слово, в полном контрасте с мягкостью всей речи, прозвучало резко, как удар бича. Кок съежился. "Да, сэр", - последовал кроткий ответ, когда провинившаяся голова исчезла на камбузе. -- Есть, сэр! -- послышался испуганный ответ, и голова провинившегося кока исчезла в камбузе. После этого резкого выговора, на который кок лишь указал, остальные члены команды потеряли интерес к происходящему и занялись своими делами. Однако несколько человек, слонявшихся по проходу между камбузом и люком и не похожих на моряков, продолжали тихо переговариваться между собой. Как я позже узнал, это были охотники, которые стреляли тюленей, и они были намного лучше обычных моряков. При этом разносе, выпавшем на долю одного кока, остальные члены экипажа перестали глазеть на мертвеца и вернулись к своим делам. Но несколько человек остались в проходе между камбузом и люком и продолжали переговариваться вполголоса. Я понял, что это не матросы, и потом узнал, что это охотники на «Котики» занимали несколько привилегированное положение по сравнению с простыми матросами. «Йохансен!» — позвал Волк Ларсен. Матрос послушно вышел вперёд. «Возьми иглу с ниткой и зашей нищего. В рундуке с парусами найдёшь кусок старой парусины. Сгодится». Матрос тут же приблизился. — Возьми иглу и сукно и зашей этого бродягу. Старую парусину найдёшь в кладовой. Ступай!
— Что мне сделать с его ногами, сэр? — спросил матрос после обычного «Есть, сэр».
— А что привязать к ногам, сэр? — спросил матрос после обычного «Есть, сэр». — Мы об этом позаботимся, — ответил Волк Ларсен и громко позвал: — Куки! — Сейчас устроим, — ответил Волк Ларсен и кликнул кока. Томас Магридж выскочил из камбуза, как чертик из коробки. Томас Магридж выскочил из камбуза, как игрушечный чертик из коробки. «Спустись вниз и наполни мешок углем». — Спустись в трюм и принеси мешок угля. «У кого-нибудь из вас есть Библия или молитвенник?»— таков был следующий приказ капитана, на этот раз обращённый к охотникам, слонявшимся по палубе. — Нет ли у кого-нибудь из вас, ребята, Библии или молитвенника? — прозвучал новый приказ, на этот раз обращённый к охотникам. Они покачали головами, и кто-то отпустил шутливую реплику, которую я не расслышал, но которая вызвала всеобщий смех. Они покачали головами, и один из них отпустил какую-то шутку, которую я не расслышал; она была встречена всеобщим смехом. Вольф Ларсен обратился с той же просьбой к матросам. Библий и молитвенников было немного, но один из матросов вызвался поискать их среди вахтенных и через минуту вернулся с сообщением, что их нет. Капитан обратился с тем же вопросом к матросам. Библия и молитвенник, по-видимому, были здесь редкостью, но один из матросов вызвался спросить у вахтенных. Однако через пару минут он вернулся ни с чем. Капитан пожал плечами. Капитан пожал плечами.
«Тогда мы бросим его за борт без лишних разговоров, если только наш спасённый, похожий на священника, не знает наизусть погребальную молитву в море». — Тогда придётся выбросить его за борт без лишних разговоров. Впрочем, может быть, этот пойманный нами молодчик знает наизусть морскую похоронный обряд? Он чем-то похож на попа.
К этому времени он развернулся и оказался лицом ко мне.
При этих словах Волк Ларсен внезапно повернулся ко мне.
— Ты ведь проповедник, не так ли? — спросил он.
— Вы, верно, пастор? — спросил он. Охотники — их было шестеро — повернулись и уставились на меня. Я с болью осознал, что похож на пугало. При виде меня раздался смех — смех, который не стал тише или мягче из-за мертвеца, растянувшегося и ухмыляющегося на палубе перед нами; смех, грубый, жёсткий и откровенный, как само море; смех, порождённый грубыми чувствами и притуплённой чувствительностью, людьми, не знающими ни вежливости, ни доброты. Охотники — их было шестеро — все как один повернулись в мою сторону, и я болезненно ощутил своё сходство с пугалом для ворон. Мой вид вызвал смех. Присутствие мертвеца, распростёртого на палубе и тоже, казалось, скалившего зубы, никого не остановило. Это был грубый смех. Резкий и беспощадный, как само море, хохот, отражающий грубые чувства людей, которым незнакомы чуткость и деликатность. Вольф Ларсен не смеялся, хотя в его серых глазах мелькнуло лёгкое удивление. В этот момент я подошёл к нему совсем близко и впервые увидел его самого, человека, отдельно от его тела и от потока богохульств, которые я слышал из его уст. Лицо с крупными чертами и резкими линиями, квадратное, но хорошо очерченное, на первый взгляд казалось массивным. Но, как и в случае с телом, массивность, казалось, исчезала, и возникало ощущение, что за ней скрывается огромная и избыточная умственная или духовная сила, которая дремлет в глубинах его существа. Челюсть, подбородок, лоб, поднимающийся на приличную высоту и сильно выступающий над глазами, — всё это, будучи сильным само по себе, необычайно сильным, казалось, говорило о недюжинной энергии или мужественности духа, которая таилась где-то позади, за пределами поля зрения. Такой дух нельзя было измерить, определить его границы или аккуратно классифицировать, поместив в какую-нибудь ячейку вместе с другими людьми того же типа. Волк Ларсен не смеялся, хотя в его серых глазах мелькали искорки удовольствия. Только тут, подойдя к нему ближе, я смог составить более полное впечатление об этом человеке. До сих пор я воспринимал его скорее как Жака, шагающего по палубе и изрыгающего поток ругательств. У него было несколько угловатое лицо с крупными и резкими, но правильными чертами, которые на первый взгляд казались массивными. Но это первое впечатление от его лица, как и от его фигуры, быстро уходило на второй план, и оставалось только ощущение скрытой в этом человеке внутренней силы, дремлющей где-то в глубине его существа. Скулы, подбородок, высокий лоб с выпуклыми надбровными дугами, мощные, даже необычайно мощные сами по себе, казалось, говорили об огромной, скрытой от глаз жизненной энергии или силе духа. Эту силу было трудно измерить или определить её границы, и её невозможно было отнести ни к какой установленной категории. Глаза — и мне было суждено хорошо их изучить — были большими и красивыми, широко расставленными, как у настоящего художника, и скрывались под густыми бровими. Сами глаза были того непостижимого изменчивого серого цвета, который никогда не бывает одинаковым; который переливается множеством оттенков и цветов, как шёлк на солнце; который бывает серым, тёмным и светлым, зеленовато-серым, а иногда — чистым лазурным, как глубины моря. Это были глаза, которые скрывали душу под тысячью обличий и которые иногда открывались, в редкие моменты, и позволяли ей устремиться ввысь, как будто она собиралась обнаженной отправиться в мир навстречу какому-то чудесному приключению, - глаза, которые могли размышлять о безнадежной мрачности свинцовых небес; которые могли щелкать и потрескивать огненными точками, подобными тем, что искрятся от вращающегося меча; которые могли становиться холодными, как арктический пейзаж, и все же, которые могли согревать и смягчать, и быть полными огоньков любви, интенсивными и мужественными, манящими и неотразимыми. , которые в то же время очаровывают и доминируют над женщинами до тех пор, пока они не сдадутся в порыве радости, облегчения и самопожертвования. Глаза — мне довелось хорошо их рассмотреть — были большими и красивыми, с густыми чёрными бровями и широко расставленными, что говорило о недюжинной натуре. Их цвет, изменчиво-серый, поражал бесчисленным множеством оттенков, как переливающийся шёлк в лучах солнца. Они были то серыми — тёмными или светлыми, — то серовато-зелёными, то приобретали лазурную окраску моря. — Эти изменчивые глаза, казалось, скрывали его душу, словно постоянно меняющиеся маски, и лишь в редкие мгновения она как бы выглядывала из них, словно рвалась наружу, навстречу какому-то заманчивому приключению. Эти глаза могли быть мрачными, как хмурое свинцовое небо; могли метать искры, отливая стальным блеском обнажённого меча; могли становиться холодными, как полярные просторы, или тёплыми и нежными. В них мог вспыхивать любовный огонь, обжигающий и властный, который притягивает и покоряет женщин, заставляя их отдаваться с восторгом, радостью и самозабвением. Но чтобы вернуться... Я сказал ему, что, к сожалению, не являюсь проповедником, и тогда он резко потребовал: Но вернёмся к рассказу. Я ответил капитану, что я не пастор и, к сожалению, не умею служить панихиду, но он бесцеремонно перебил меня: «Чем вы зарабатываете на жизнь?» — А чем вы зарабатываете на жизнь? Признаюсь, мне никогда раньше не задавали такого вопроса, да и сам я никогда об этом не задумывался. Я был совершенно сбит с толку и, прежде чем успел взять себя в руки, глупо пролепетал: «Я... я — джентльмен». Признаюсь, мне никогда раньше не задавали такого вопроса, да и сам я никогда об этом не задумывался. Я опешил и довольно глупо пробормотал: «Я... я — джентльмен».
Его губы скривились в усмешке. По губам капитана скользнула усмешка. «Я работал, я и сейчас работаю», — выпалил я, как будто он был моим судьёй, а я нуждался в оправдании, и в то же время прекрасно осознавал, насколько глупо с моей стороны вообще обсуждать эту тему. — У меня есть занятие, я работаю, — торопливо воскликнул я, словно стоял перед судьёй и нуждался в оправдании, в то же время отчётливо понимая, как нелепо с моей стороны пускаться в какие бы то ни было объяснения по этому поводу. «Ради заработка?» — Это даёт вам средства к существованию? В нём было что-то настолько властное и повелительное, что я совершенно потерял самообладание — «затрепетал», как выразился бы Фурусет, как дрожащий ребёнок перед суровым учителем. Вопрос прозвучал так властно, что я растерялся — сбился с толку, как сказал бы Чарли Фэри, и замолчал, как школьник перед строгим учителем. «Кто вас кормит?» — последовал следующий вопрос. «Кто вас кормит?» — последовал новый вопрос. «У меня есть доход», — решительно ответил я и тут же мог бы откусить себе язык. «Все это, прошу прощения за откровенность, не имеет никакого отношения к тому, ради чего я хотел с вами встретиться».
— У меня есть постоянный доход, — с достоинством ответил я и тут же готов был откусить себе язык. — Но все это, простите, не имеет отношения к тому, о чем я хотел с вами поговорить.
Но он проигнорировал мой протест.
Однако капитан не обратил никакого внимания на мой протест.
«Кто это заработал? А? Я так и думал». Твой отец. Ты стоишь на ногах мертвеца. У тебя никогда не было своих ног. Ты не смог бы пройти один от одного восхода солнца до другого и заработать на три раза в день. Дай мне посмотреть на твою руку. — Кто заработал эти деньги? А?.. Ну, я так и думал: твой отец. Ты не стоишь на своих ногах — питаешься за счёт мертвецов. Вы бы и суток не продержались самостоятельно, не смогли бы трижды в день набить себе брюхо. Покажите руку! Должно быть, в нём пробудилась дремлющая сила, действовавшая быстро и точно, или я на мгновение задремал, потому что не успел я опомниться, как он сделал два шага вперёд, схватил мою правую руку и поднял её для осмотра. Я попытался вырвать руку, но его пальцы сжимались без видимых усилий, и я подумал, что они вот-вот раздавят мою руку. В таких обстоятельствах трудно сохранить достоинство. Я не мог ёрзать или сопротивляться, как школьник. Я также не мог напасть на это существо, которому достаточно было скрутить мне руку, чтобы сломать её. Мне оставалось только стоять неподвижно и терпеть унижения. Страшная сила, таившаяся в этом человеке, внезапно проявилась, и, прежде чем я успел опомниться, он шагнул ко мне, схватил мою правую руку и поднёс к глазам. Я попытался высвободиться, но его пальцы без всякого видимого усилия сжали мою руку так крепко, что мне показалось, будто у меня сейчас затрещат кости. В таких обстоятельствах трудно сохранять достоинство. Я не мог извиваться или брыкаться, как мальчишка, но и вступить в единоборство с этим чудовищем, которое одним движением могло сломать мне руку, я тоже не мог. Приходилось стоять смирно и терпеть это унижение. Я успел заметить, что карманы мертвеца были вывернуты наизнанку, а его тело и ухмыляющаяся рожа были скрыты под брезентом, складки которого матрос Йохансен сшивал грубым белым шпагатом, протыкая его иглой с кожаным ушком, прикреплённым к ладони. Вольф Ларсен пренебрежительно стряхнул мою руку. Тем временем у покойника, как я успел заметить, уже обшарили карманы и сложили все, что там нашлось, на трубе, а труп, на лице которого застыла сардоническая усмешка, завернули в парусину, и Иогансен принялся зашивать ее толстой белой ниткой, втыкая иглу ладонью с помощью особого приспособления, называемого гарданом и сделанного из куска кожи. Волк Ларсен с презрительной гримасой отпустил руку. «Руки мертвеца остались мягкими». Годен разве что для мытья посуды и работы поваром. — Изнеженная рука — за счёт тех же мертвецов. Такие руки ни на что не годятся, кроме мытья посуды и готовки. «Я хочу, чтобы меня высадили на берег», — твёрдо сказал я, потому что теперь я был сам себе хозяин. «Я заплачу вам столько, сколько, по вашему мнению, стоит ваша задержка и беспокойство». Он с любопытством посмотрел на меня. В его глазах читалась насмешка. — Я бы хотел сойти на берег, — решительно сказал я, наконец взяв себя в руки. — Я заплачу вам столько, сколько вы потребуете за хлопоты и задержку в пути. Он с любопытством посмотрел на меня. В его глазах читалась насмешка. «У меня есть встречное предложение, и оно пойдёт вам на пользу. Мой напарник ушёл, а здесь будет много работы». Матрос поднимается на палубу, чтобы занять место помощника капитана, юнга спускается в каюту, чтобы занять место матроса, а ты занимаешь место юнги, подписываешь договор о круизе, получаешь двадцать долларов в месяц и находишься на борту. Что скажешь? И учти, это ради твоего же блага. Это поможет тебе стать тем, кем ты хочешь быть. Со временем ты, возможно, научишься стоять на собственных ногах и даже немного ходить. — У меня другое предложение — ради твоего же блага. Мой помощник умер, и мне придётся кое-что изменить. Один из матросов займёт место помощника, юнга отправится на бак — на место матроса, а ты заменишь юнгу. Подпишешь контракт на этот рейс — двадцать долларов в месяц и питание. Ну что скажешь? Заметь — это для твоего же блага! Я сделаю из тебя человека. Со временем ты научишься стоять на ногах и, может быть, даже немного ковылять. Но я не обратил на это внимания. Паруса судна, которое я видел на юго-западе, стали больше и проще. Они были под таким же шхунерным парусом, как и «Призрак», хотя сам корпус, как я мог заметить, был меньше. Она представляла собой живописное зрелище, подпрыгивая и летя нам навстречу и явно собираясь пройти совсем близко. Ветер на мгновение усилился, и солнце, после нескольких яростных вспышек, скрылось. Море стало тускло-свинцово-серым и более неспокойным, и теперь оно вздымало к небу пенные белые барашки. Мы шли быстрее и сильнее кренились. Однажды из-за порыва ветра перила ушли под воду, и палуба с той стороны на мгновение оказалась затоплена, из-за чего пара охотников поспешно подняла ноги. Я не придал значения этим словам. Замеченные мной на юго-западе паруса росли; они становились всё отчётливее и, видимо, принадлежали такой же шхуне, как и «Призрак», хотя корпус судна, насколько я мог разглядеть, был меньше. Шхуна, покачиваясь, скользила нам навстречу, и это было очень красивое зрелище. Я видел, что она должна пройти совсем близко. Ветер быстро крепчал. Солнце, послав нам несколько тусклых лучей, скрылось. Море приняло мрачный свинцово-серый оттенок, забурлило, и к небу полетели клочья белой пены. Наша шхуна прибавила ходу и сильно накренилась. Подул ветер, поручни скрылись под водой, и волна хлынула на палубу, заставив охотников, сидевших на краю люка, поспешно поджать ноги. "Это судно скоро пройдет мимо нас", - сказал я после минутной паузы. "Поскольку оно движется в противоположном направлении, весьма вероятно, что оно направляется в Сан-Франциско". -- Это судно скоро пройдет мимо нас, -- сказал я, помолчав. -- Оно идет в обратном направлении, быть может, в Сан-Франциско. "Очень может быть", - был ответ Вольфа Ларсена, когда он слегка отвернулся от меня и крикнул: "Куки! О, Куки!— — Вполне возможно, — отозвался Ларсен и, отвернувшись от меня, крикнул: — Кок! Эй, кок! Из камбуза выглянул кокни. Томас Магридж вынырнул из камбуза. — Где этот мальчишка? Скажи ему, что я его зову. — Где этот юнга? Скажи ему, что я его зову. — Да, сэр, — и Томас Магридж быстро побежал на корму и скрылся в другом люке рядом с штурвалом. Мгновение спустя он появился снова — коренастый молодой человек лет восемнадцати-девятнадцати с угрюмым, злодейским выражением лица. Он шёл, волоча ноги. — Есть, сэр. Томас Магридж бросился на корму и исчез в другом люке рядом с штурвалом. Через секунду он снова появился на палубе, а за ним шагал коренастый парень лет восемнадцати-девятнадцати с хмурым и злобным лицом. "Вот он, сэр," — сказал кок. — Вот он, сэр, — сказал кок. Но Вулф Ларсен не обратил внимания на этого достойного человека и сразу повернулся к юнге. Но Ларсен, не обращая на него больше внимания, повернулся к юнге. — Как тебя зовут, мальчик? — Как тебя зовут? — Джордж Лич, сэр, — последовал угрюмый ответ, и мальчик выпрямился. было ясно, что он догадался, зачем его позвали. — Джордж Лич, сэр, — последовал угрюмый ответ; было видно, что юнга догадывается, зачем его позвали. — Не ирландское имя, — резко бросил капитан. — О’Тул или Маккарти подошли бы твоей роже гораздо больше. Если только, что весьма вероятно, в поленнице твоей матери не прячется ирландец. — Фамилия не ирландская, — буркнул капитан. — О’Тул или МакКарти куда больше подошли бы к твоей роже. Верно, какой-нибудь ирландец прятался у твоей мамаши за поленницей.
Я увидел, как от оскорбления у молодого человека сжались кулаки, а по шее поползла кровь. Я видел, как от этого оскорбления у парня сжались кулаки и побагровела шея. «Но не обращай на это внимания, — продолжил Вулф Ларсен. — Возможно, у тебя есть веские причины забыть своё имя, и я не стану относиться к тебе хуже из-за этого, пока ты ведёшь себя прилично. Телеграф-Хилл, конечно, — это твой порт приписки. Он у тебя на лбу написан. Такие же крутые, как и те, что их делают, и в два раза противнее. Я таких знаю». Что ж, ты можешь принять решение о том, чтобы тебя вывезли на этом судне. Понятно? Кто вообще тебя сюда доставил? — Ну ладно, — продолжил Волк Ларсен. — У тебя могут быть веские причины забыть свою фамилию, но мне на это наплевать, пока ты делаешь своё дело. Ты, конечно, с Телеграфной горы [2]. Это у тебя на лбу написано. Я вашего брата знаю. Вы там все упрямые, как ослы, и злые, как черти. Но можешь быть спокоен, мы тебя здесь живо обуздаем. Понял? Кстати, через кого ты нанимался? «МакКриди и Свенсон». — Агентство «МакКриди и Свенсон». «Сэр!» — прогремел Волк Ларсен. — Сэр! — прогремел капитан. «МакКриди и Свенсон, сэр», — поправил мальчик, и в его глазах вспыхнул огонёк. — МакКриди и Свенсон, сэр, — поправил юнга, и глаза его злобно сверкнули. «Кто получил аванс?» — Кто получил аванс? «Они, сэр». — Они, сэр. «Я так и думал. И чертовски рад, что ты отдал его им. Ты не мог уйти слишком быстро, ведь несколько джентльменов, о которых ты, возможно, слышал, искали тебя». — Я так и думал. И ты, небось, был чертовски рад. Я спешил, потому что знал, что за тобой кое-кто охотится. Мальчик в одно мгновение превратился в дикаря. Его тело напряглось так, словно он готовился к прыжку, а лицо стало похожим на морду разъярённого зверя, когда он прорычал: «Это...» В мгновение ока юнга превратился в дикаря. Он пригнулся, словно готовясь к прыжку, и его лицо исказилось от ярости. — Вот что... — начал он. — Что? — спросил Вулф Ларсен с необычной мягкостью в голосе, как будто ему было невероятно любопытно услышать невысказанное слово. — Что? — почти вкрадчиво спросил Ларсен, словно его одолевало любопытство. Юнга помедлил, а затем взял себя в руки. Но юнга уже взял себя в руки. — Ничего, сэр. Я беру свои слова обратно. «И ты доказал мне, что я был прав». Он улыбнулся довольной улыбкой. «Сколько тебе лет?» — И тем самым доказываешь, что я прав, — удовлетворенно улыбнулся капитан. — Сколько тебе лет? «Только что исполнилось шестнадцать, сэр». «Вранье. Ты никогда не увидишь восемнадцати. Ты уже большой для своего возраста, а мышцы у тебя как у лошади». Собирай свой скарб и отправляйся на корму. Теперь ты матрос. Тебя повысили, видишь? — Врешь! Тебе больше восемнадцати. Ты ещё высок для своих лет, и мускулы у тебя как у жеребца. Собирай свои пожитки и перебирайся в кубрик на баке. Будешь матросом, гребцом. Это повышение, понял? Не дожидаясь ответа мальчика, капитан повернулся к матросу, который только что закончил жуткую работу по зашивке трупа. Не дожидаясь ответа, капитан повернулся к матросу, который зашивал труп в парусину и только что закончил это мрачное занятие. «Йохансен, ты что-нибудь смыслишь в навигации?» — Иогансен, ты что-нибудь смыслишь в навигации? «Нет, сэр», — Нет, сэр. «Ну, неважно, ты всё равно мой помощник». Перенеси свои вещи в каюту, на койку помощника. Ну, не беда! Теперь ты всё равно будешь помощником. Перенеси свои вещи в каюту, на его койку.
— Есть, сэр! — весело ответил Иогансен и тут же направился на бак.
Тем временем бывший юнга не сдвинулся с места. Но бывший юнга всё ещё не двигался с места. «Чего ты ждёшь?» — спросил Вольф Ларсен. — А ты чего ждёшь? — спросил капитан. «Я не нанимался в гребцы, сэр, — был ответ. — Я нанимался юнгой. И я не хочу быть гребцом». — Я не нанимался матросом, сэр, — был ответ. — Я нанимался юнгой. Я не хочу служить матросом. «Собирай вещи и отправляйся на бак!» На этот раз приказ Вольфа Ларсена прозвучал пугающе властно. Мальчик угрюмо посмотрел на него, но не сдвинулся с места. На этот раз приказ прозвучал властно и грозно. Но мальчик угрюмо насупился и не сдвинулся с места.
Затем снова проявилась невероятная сила Вольфа Ларсена. Это было совершенно неожиданно, и всё закончилось в течение двух секунд. Он перепрыгнул через всю палубу и ударил противника кулаком в живот. В тот же момент я почувствовал тошнотворный спазм в животе, как будто меня самого ударили. Я привожу этот пример, чтобы показать, насколько чувствительной была моя нервная система в то время и как я отвык от жестоких сцен. Юнга — а весил он не меньше ста шестидесяти пяти килограммов — съежился. Его тело безвольно обвисло на кулаке, как мокрая тряпка на палке. Он взмыл в воздух, описал короткую дугу и рухнул на палубу рядом с трупом, ударившись головой и плечами. Там он и лежал, корчась в агонии. Тут Волк Ларсен снова продемонстрировал свою чудовищную силу. Все произошло неожиданно, с молниеносной скоростью. Одним прыжком — не меньше шести футов — он бросился на юнгу и ударил его кулаком в живот. В тот же миг я почувствовал острую боль под ложечкой, словно он ударил меня. Я упоминаю об этом, чтобы показать, насколько чувствительными были мои нервы в то время и насколько непривычными были для меня подобные грубые сцены. Юнга — а он, кстати, весил никак не меньше ста шестидесяти пяти фунтов — согнулся пополам. Его тело безжизненно повисло на кулаке Ларсена, словно мокрая тряпка на палке. Затем я увидел, как он взлетел на воздух, описал дугу и рухнул на палубу рядом с трупом, ударившись о доски головой и плечами. Так он и остался лежать, корчась от боли. "Ну?" Ларсен спросил меня. - Ты уже принял решение? - спросил я. -- Ну как? -- повернулся вдруг Ларсен ко мне. -- Вы обдумали? Я время от времени поглядывал на приближающуюся шхуну, которая теперь была почти поравнялась с нами и находилась на расстоянии не более пары сотен ярдов. Это было очень изящное и аккуратное суденышко. На одном из его парусов я увидел большой чёрный номер, а я видел фотографии лоцманских катеров. Я посмотрел на приближающуюся шхуну, которая уже почти поравнялась с нами; нас разделяло не более двухсот ярдов. Это было стройное, изящное суденышко. Я различил крупный чёрный номер на одном из парусов и, вспомнив виденные ранее изображения судов, догадался, что это лоцманский бот. — Что это за судно? — спросил я. — Что это за судно? — спросил я. — Лоцманский бот «Леди Майн», — мрачно ответил Вулф Ларсен. — Избавился от лоцманов и направляется в Сан-Франциско. При таком ветре она будет там через пять-шесть часов. — Лоцманский бот «Леди Майн», — ответил Ларсен. — Доставил своих лоцманов и возвращается в Сан-Франциско. При таком ветре он будет там через пять-шесть часов.
— Не будете ли вы так любезны подать ему сигнал, чтобы меня доставили на берег? — Будьте добры подать им сигнал, чтобы они переправили меня на берег. «Извините, но я уронил сигнальную книгу за борт», — заметил он, и охотники заулыбались. — Очень сожалею, но я уронил свою сигнальную книгу за борт, — ответил капитан, и в группе охотников послышался смех. Я на мгновение задумался, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как ужасно обошлись с юнгой, и знал, что меня, скорее всего, ждёт то же самое, если не хуже. Как я уже сказал, я колебался, а потом сделал то, что считаю самым смелым поступком в своей жизни. Я побежал в сторону, размахивая руками и крича: Секунду я колебался, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как жестоко он расправился с юнгой, и знал, что меня, возможно, ждёт то же самое, если не что-то похуже. Повторяю, я колебался, а потом сделал то, что до сих пор считаю самым смелым поступком в своей жизни. Я бросился к борту и, размахивая руками, закричал: «Леди Майн, эй! Высадите меня на берег! Тысяча долларов за то, чтобы вы высадили меня на берег!»
— «Леди Майн», эй! Высадите меня на берег. Тысяча долларов за то, чтобы вы высадили меня на берег!
Я ждал, наблюдая за двумя мужчинами, которые стояли у штурвала, один из них управлял судном. Другой поднёс к губам мегафон. Я не повернул головы, хотя каждую секунду ожидал смертельного удара от этого зверя позади меня. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, не в силах больше выносить напряжение, я огляделся. Он не сдвинулся с места. Он стоял в той же позе, слегка покачиваясь в такт кренам корабля и раскуривая новую сигару. Я впился взглядом в двух человек, стоявших у штурвала. Один из них правил, другой поднёс к губам рупор. Я не поворачивал головы и каждую секунду ждал, что зверь-человек, стоявший у меня за спиной, одним ударом уложит меня на месте. Наконец — мне показалось, что прошли века, — я не выдержал и оглянулся. Ларсен не сдвинулся с места. Он стоял в той же позе, слегка покачиваясь на расставленных ногах, и раскуривал новую сигару. «В чём дело? Что-то случилось? — раздался крик с «Леди Майн». — В чем дело? Что-то случилось? — донеслось с «Леди Майн». — Да! — закричал я во весь голос. — Жизнь или смерть! Тысяча долларов, если вы доставите меня на берег! — ДаДа! — заорал я благим матом. — Спасите, спаситеТысячу долларов за доставку на берег! «Слишком много фриско-танглфута для здоровья моей команды!» — крикнул им вслед Вольф Ларсен. «Этот, — он указал на меня большим пальцем, — только что мечтал о морских змеях и обезьянах!»
— Ребята хватили лишнего во Фриско! — раздался голос Ларсена. — Этот вот, — он указал на меня, — уже допился до зелёного змия!
Мужчина на «Леди Майн» рассмеялся в ответ через мегафон. Лоцманский катер пронесся мимо. На "Леди Майн" расхохотались в рупор, и судно пошло мимо. "Устройте ему ад за меня!" - раздался последний крик, и двое мужчин помахали руками на прощание. -- Всыпьте ему как следует от нашего имени! -- долетели напутственные слова, и стоявшие у штурвала помахали руками в знак приветствия. Я в отчаянии перегнулся через перила, глядя, как маленькая trim-шхуна стремительно удаляется от меня по бескрайнему океану. И она, вероятно, будет в Сан-Франциско через пять или шесть часов! У меня голова шла кругом. В горле стоял ком, словно там билось моё сердце. Волна ударила в борт, и солёные брызги попали мне на губы. Ветер дул сильно, и «Призрак» сильно накренился, зарывшись в воду подветренным бортом. Я слышал, как вода обрушивается на палубу. В отчаянии я облокотился на поручень и смотрел, как быстро расширяется полоса холодной морской воды, отделяющая нас от стройного маленького судна. Оно будет в Сан-Франциско через пять или шесть часов! У меня закружилась голова, сердце бешено заколотилось, а к горлу подкатил комок. Пенистая волна ударилась о борт, и солёная вода брызнула мне в лицо. Ветер дул порывами, и «Призрак», сильно накренившись, зарывался в воду подветренным бортом. Я слышал, как вода с шипением взбиралась на палубу. Обернувшись через мгновение, я увидел, как юнга, шатаясь, поднимается на ноги. Его лицо было мертвенно-бледным и искажалось от сдерживаемой боли. Он выглядел очень плохо. Обернувшись, я увидел юнгу, который с трудом поднялся на ноги. Его лицо было мертвенно-бледным и зеленоватым от боли. Я понял, что ему очень плохо. «Ну что, Лич, идёшь на бак?» — спросил Вулф Ларсен. — Ну что, Лич, идёшь на бак? — спросил капитан. «Да, сэр», — прозвучал робкий ответ. — Есть, сэр, — последовал покорный ответ. "А ты?" Меня спросили. -- А ты? -- повернулся капитан ко мне. "Я дам тебе тысячу..." - начал я, но был прерван. -- Я дам вам тысячу... -- начал я, но он прервал меня. - Прекрати это! Ты собираешься приступить к своим обязанностям юнги? Или я должен взять тебя в руки?" -- Брось это! Ты согласен приступить к обязанностям юнги? Или мне придётся взяться за тебя? Что мне было делать? Если бы меня жестоко избили или, может быть, убили, это не помогло бы мне. Я пристально смотрел в жестокие серые глаза. Они могли бы быть гранитными, если бы не свет и тепло человеческой души, которые в них отражались. В глазах некоторых людей можно увидеть, как шевелится душа, но его глаза были мрачными, холодными и серыми, как само море. Что мне было делать? Позволить зверски избить себя, может быть, даже убить — какой в этом смысл? Я твердо посмотрел в жесткие серые глаза. Они были похожи на гранитные глаза изваяния — так мало в них было человеческого тепла. Обычно в глазах людей отражаются их душевные переживания, но эти глаза были бесстрастны и холодны, как свинцово-серое море. — Ну? — Да, — сказал я. -- Да, -- сказал я. "Say 'yes, sir.'" -- Скажи: да, сэр. - Да, сэр, - поправил я. -- Да, сэр, -- поправился я. "What is your name?" -- Как тебя зовут? - Ван Вейден, сэр. -- Ван-Вейден, сэр. - Имя, отчество? -- Имя? — Хамфри, сэр; Хамфри Ван Вейден. — Хэмфри, сэр. Хамфри Ван-Вейден. — Возраст? — Возраст? — Тридцать пять, сэр. — Тридцать пять, сэр. — Сойдёт. Иди к повару и узнай свои обязанности. — Ладно. Иди к коку, он покажет тебе, что нужно делать. Так я оказался в вынужденном рабстве у Волка Ларсена. Он был сильнее меня, вот и всё. Но в то время это казалось нереальным. И сейчас, когда я оглядываюсь назад, это кажется мне не менее нереальным. Это всегда будет казаться мне чудовищным, немыслимым, ужасным кошмаром. Так случилось, что я против своей воли попал в рабство к Волку Ларсену. Он был сильнее меня, вот и всё. Но в то время мне это казалось каким-то наваждением. Да и сейчас, когда я оглядываюсь на прошлое, всё, что со мной тогда произошло, кажется мне совершенно невероятным. Таким будет он казаться мне и впредь — чем-то чудовищным и непостижимым, каким-то ужасным кошмаром. «Подожди, не уходи пока». — Подожди! Я послушно остановился на пути к камбузу. Я послушно остановился, не дойдя до камбуза. «Йохансен, собери всех». Теперь, когда мы всё привели в порядок, можно устроить похороны и убрать с палубы бесполезные доски. — Иогансен, позови всех наверх. Теперь всё встало на свои места, можно заняться похоронами и очистить палубу от ненужного хлама. Пока Иогансен созывал вахту, пара матросов под руководством капитана положили завёрнутый в брезент труп на крышку люка. По обеим сторонам палубы, у фальшборта, были привязаны несколько небольших лодок. Несколько человек подняли крышку люка с ужасным грузом, отнесли её на подветренную сторону и положили на лодки так, чтобы ноги свисали за борт. К ногам был привязан мешок с углём, который принёс кок. Пока Йогансен собирал команду, двое матросов по указанию капитана положили зашитый в парусину труп на люк. У обоих бортов на палубе днищами вверх были привязаны небольшие шлюпки. Несколько матросов подняли доску с её страшным грузом и положили на шлюпки с подветренной стороны, развернув труп ногами к морю. К ногам привязали принесённый коком мешок с углём.
Я всегда считал, что похороны в море — это очень торжественное и внушающее благоговейный трепет событие, но я быстро разочаровался в этом, по крайней мере в этих похоронах. Один из охотников, невысокий темноглазый мужчина, которого товарищи называли «Дым», рассказывал истории, щедро приправленные ругательствами и непристойностями. Примерно раз в минуту охотники разражались смехом, который показался мне волчьим воем или лаем адских гончих. Моряки с шумом направились на корму. Некоторые из тех, кто стоял на вахте внизу, протирали глаза и тихо переговаривались. На их лицах было зловещее и встревоженное выражение. Было очевидно, что им не нравится перспектива отправиться в плавание с таким капитаном и начать его с такого неудачного начала. Время от времени они бросали взгляды на Вольфа Ларсена, и я видел, что они его побаиваются. Похороны на море всегда представлялись мне торжественным, внушающим благоговение обрядом, но то, чему я стал свидетелем, мгновенно развеяло все мои иллюзии. Один из охотников, невысокий темноглазый парень, — я слышал, как товарищи называли его Смоком, — рассказывал анекдоты, щедро сдобренные бранными и непристойными словами. В группе охотников поминутно раздавались взрывы хохота, которые напоминали мне то ли вой волков, то ли лай псов в преисподней. Матросы, стуча сапогами, собирались на корме. Некоторые из тех, кто стоял на вахте, протирали заспанные глаза и переговаривались вполголоса. На лицах матросов застыло мрачное, озабоченное выражение. Очевидно, им не улыбалось путешествие с этим капитаном, начавшееся к тому же при столь печальных предзнаменованиях. Время от времени они украдкой поглядывали на Волка Ларсена, и я видел, что они его побаиваются. Он подошёл к крышке люка, и все фуражки полетели на пол. Я окинул их взглядом — всего двадцать человек, двадцать два, включая того, что стоял за штурвалом, и меня. Моё любопытство было простительно, ведь, похоже, решалась моя судьба Я должен был провести с ними в этом миниатюрном плавучем мире бог знает сколько недель или месяцев. Моряки в основном были англичанами и скандинавами, и лица у них были тяжёлые, флегматичные. У охотников, напротив, лица были более сильными и разнообразными, с резкими чертами и следами свободной игры страстей. Как ни странно, и я сразу это заметил, на лице Вольфа Ларсена не было такого злого выражения. В нём не было ничего порочного. Да, на лице были морщины, но это были морщины решимости и твёрдости. Скорее, это было искреннее и открытое лицо, искренность и открытость которого подчёркивались тем, что он был гладко выбрит. Я с трудом мог поверить — до тех пор, пока не произошёл следующий случай, — что это лицо человека, который мог вести себя так, как он вёл себя с юнгой. Капитан подошёл к доске; все обнажили головы. Я присматривался к людям, собравшимся на палубе, — их было двадцать человек; значит, всего на борту шхуны, считая рулевого и меня, было двадцать два человека. Моё любопытство было простительно, ведь мне, по-видимому, предстояло провести здесь не одну Неделю, а может, и не один месяц мне предстояло провести вместе с этими людьми в этом крошечном плавучем мирке. Большинство матросов были англичанами или скандинавами с тяжёлыми, малоподвижными лицами. Лица охотников, изрезанные резкими морщинами, были более энергичными и интересными, на них лежала печать необузданной игры страстей. Как ни странно, но, как я сразу заметил, в чертах Волка Ларсена не было ничего порочного. Его лицо тоже избороздили глубокие морщины, но они говорили лишь о решимости и силе воли. Выражение его лица было скорее простодушным, открытым, и это впечатление усиливалось тем, что он был гладко выбрит. До следующего столкновения не верилось, что это тот самый человек, который так жестоко обошёлся с юнгой.
В этот момент, когда он открыл рот, чтобы заговорить, шхуну накрыло волной, и она накренилась. Ветер дико завыл в снастях. Некоторые охотники с тревогой взглянули вверх. Подветренный борт, на котором лежал мертвец, был погружен в воду, и, когда шхуна поднялась и выровнялась, вода хлынула на палубу, намочив нас выше краёв ботинок. На нас обрушился ливень, и каждая капля жалила, как градина. Когда ливень утих, Волк Ларсен начал говорить, и все мужчины с непокрытыми головами покачивались в унисон с волнами, накатывавшими на палубу. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот миг на шхуну налетел резкий порыв ветра, сильно накренив её. Ветер дико свистел и завывал в снастях. Некоторые охотники тревожно поглядывали на небо. Подветренный борт, у которого лежал покойник, погрузился в воду, и, когда шхуна выпрямилась, волна перехлестнула через палубу, залив нам ноги выше щиколоток. Внезапно хлынул ливень; тяжелые крупные капли били, как град. Когда шквал утих, капитан заговорил, и все слушали его, обнажив головы и покачиваясь в такт ходившей под ногами палубе. «Я помню только одну часть обряда, — сказал он, — а именно: „И тело будет предано морю“. Так что бросьте его туда».
— Я помню только часть похоронной службы, — сказал Ларсен. — Она гласит: „И тело да будет предано морю“. Так что бросьте его туда.
Он замолчал. Мужчины, державшие крышку люка, выглядели озадаченными, несомненно, их смутила краткость церемонии. Он набросился на них в ярости. Он замолчал. Люди, державшие багор, смутились; краткость церемонии, видимо, озадачила их. Но капитан яростно набросился на них: «Поднимайте этот конец, чёрт бы вас побрал! Что с вами такое, чёрт возьми?» — Поднимайте этот конец, чёрт бы вас побрал! Какого дьявола вы возитесь? Они с жалкой поспешностью приподняли край крышки люка, и мертвец, словно выброшенная за борт собака, соскользнул в море ногами вперёд. Мешок с углём, привязанный к ногам, потянул его вниз. Он исчез. Кто-то торопливо подхватил край доски, и мертвец, выброшенный за борт, словно собака, соскользнул в море ногами вперёд. Мешок с углём, привязанный к ногам, потянул его вниз. Он исчез. — Йохансен, — быстро сказал Вольф Ларсен своему новому помощнику, — теперь, когда они здесь, держи всех на палубе. Займись топселями и кливерами и хорошенько поработай. Нас ждёт юго-восточный ветер. Пока ты этим занимаешься, лучше зарифить кливер и грот. Убрать топселя и кливера, да поживее. Нужно ждать зюйд-оста. Заодно возьми рифы у грота! И у стакселя!
Через мгновение на палубе поднялась суматоха: Йохансен выкрикивал приказы, а матросы тянули или отпускали различные канаты — всё это, естественно, сбивало с толку такого сухопутного человека, как я. Но больше всего меня поразила их бессердечность. Погибший был лишь эпизодом в прошлом, случаем, который был забыт под брезентом с мешком угля, в то время как корабль мчался вперёд, а работа продолжалась. Никто не пострадал. Охотники смеялись над новой историей про Смоука; матросы тянули и толкали канат, а двое из них забирались наверх; Волк Ларсен вглядывался в затянутое облаками небо с наветренной стороны; а мертвец, умиравший в грязи, был похоронен в нечистотах и опускался всё ниже и ниже... В одно мгновение все на палубе пришли в движение. Иогансен зычно выкрикивал команды, матросы выбирали и травили различные снасти, а мне, человеку сугубо сухопутному, все это, конечно, представлялось сплошной неразберихой. Но больше всего меня поразило бессердечие этих людей. Смерть человека была для них мелким эпизодом, канувшим в вечность вместе с с зашитым в парусину трупом и мешком угля, и корабль продолжал свой путь, а работа шла своим чередом. Никто не волновался. Охотники снова смеялись над каким-то непристойным анекдотом Смока. Команда выбирала и травила снасти, двое матросов полезли на мачту. Волк Ларсен всматривался в затянутое облаками небо с наветренной стороны. А человек, так жалко окончивший свои дни и так недостойно погребённый, опускался всё глубже и глубже на дно. И тогда на меня обрушилась жестокость моря, его беспощадность и ужас. Жизнь стала дешёвой и безвкусной, отвратительной и бессвязной, бездушным шевелением ила и слизи. Я держался за поручень рядом с вантами и смотрел на пустынные пенные волны и низкие полосы тумана, скрывавшие Сан-Франциско и побережье Калифорнии. Между ними проносились дождевые шквалы, и я почти не видел тумана. И это странное судно с ужасными людьми на борту, подгоняемое ветром и морем, то и дело подпрыгивающее и ныряющее, направлялось на юго-запад, в бескрайние и пустынные просторы Тихого океана. Меня вдруг охватило ощущение жестокости и неумолимости морской стихии, и жизнь показалась мне чем-то дешёвым и мишурным, чем-то диким и бессмысленным — каким-то нелепым барахтаньем в грязной тине. Я держался за фальшборт у самых вант и смотрел на угрюмые пенистые волны и низко нависшую гряду тумана, скрывавшую от нас Сан-Франциско и калифорнийский берег. Временами налетал шквал с дождем, и тогда даже туман скрывался за плотной завесой дождя. А наше странное судно с чудовищным экипажем ныряло в волны, устремляясь на юго-запад, в широкие пустынные просторы Тихого океана.