Вечером, на другой день после свадьбы, когда Билл, возвращаясь домой,
поднялся на крыльцо, Саксон встретила его в дверях. Поцеловавшись, они пошли
рука об руку через гостиную в кухню, и Билл, остановившись на полдороге, с
удовольствием потянул носом.
-- Послушай, Саксон, у нас в доме ужасно хорошо пахнет! Это не только
запах кофе, хотя я различаю и его. Пахнет во всех комнатах, пахнет... ну я
не знаю чем, просто хорошо пахнет!
Пока он мылся над раковиной, она поставила на плиту сковородку. Вытирая
руки и наблюдая за женой, он издал одобрительное восклицание, когда она
положила на сковородку бифштекс.
-- Где это ты научилась жарить бифштекс на раскаленной сковородке без
масла? Это лучший способ, но почему-то женщины его не признают.
Когда она сняла крышку со второй сковородки, чтобы помешать кухонным
ножом какое-то аппетитное кушанье, он подошел к Саксон сзади, просунул руки
под ее опущенные локти, обхватил грудь и склонил голову ей на плечо, так что
его щека коснулась ее щеки.
-- М-м-м!.. Жареная картошка с луком, как, бывало, готовила моя мать.
Чудесная штука! И до чего хорошо пахнет!
Он отпустил жену, и его щека ласково скользнула вдоль ее щеки. Но затем
он снова обнял ее; она почувствовала его губы на своих волосах и слышала,
как он вдыхает их запах.
-- М-м-м!.. А как хорошо пахнет от тебя самой! Я раньше никак не мог
понять, когда говорили про женщину, что она упоительная. А теперь понимаю.
Но такой упоительной, как ты, я еще не встречал.
Он был несказанно счастлив. Причесавшись в спальне, он сел против нее
за маленький столик и, уже взяв в руки нож и вилку, сказал:
-- Знаешь, быть женатым очень приятно, а послушаешь всех этих женатых
людей... Даю слово, Саксон, мы могли бы их кое-чему научить. Мы можем дать
им много очков вперед и все-таки выиграть. Одним только я недоволен.
Мгновенно вспыхнувший в ее глазах испуг заставил его рассмеяться.
-- Тем, что мы не поженились раньше. Подумай, сколько дней я потерял!
Ее глаза засияли счастьем и благодарностью, и она поклялась себе, что
так будет в течение всей их супружеской жизни.
Они кончили ужинать, она убрала со стола и принялась мыть над раковиной
посуду. Когда он сделал попытку перетирать ее, Саксон схватила его за полу
пиджака и толкнула обратно на стул.
-- Сиди и радуйся, что можешь отдохнуть. Нет, нет, изволь слушаться!
Выкури сигару. Нечего следить за тем, что я делаю. Вот тебе сегодняшняя
газета. И если ты не очень спешишь прочесть ее, ты оглянуться не успеешь,
как я кончу с посудой.
Пока он курил и читал газету, она то и дело украдкой на него
поглядывала. Еще одного не хватает для полного уюта -- туфель.
Через несколько минут Билл со вздохом отодвинул от себя газету.
-- Бесполезно, -- сказал он. -- Я все равно не могу читать.
-- Почему? -- лукаво спросила она. -- Глаза болят?
-- Да нет. Что-то застилает их; это пройдет, если я буду смотреть на
тебя.
-- Сейчас, мой мальчик. Я освобожусь через минутку.
Прополоскав кухонное полотенце и вычистив раковину, она сняла с себя
фартук, подошла к Биллу и поцеловала его сначала в один глаз, потом в
другой.
-- Ну, теперь лучше?
-- Немножко получше.
Она повторила свое лечение.
-- А теперь?
-- Еще лучше.
-- А теперь?
-- Совсем хорошо.
Однако, подумав, он заявил, что правый глаз еще немного болит.
Во время лечения этого глаза она вдруг вскрикнула, словно от боли.
-- Что с тобой? Тебе больно?
-- Глаза. Они тоже ужасно заболели.
Тут они поменялись ролями, и Билл стал врачом, а она пациенткой. Когда
оба вылечились, она повела его в гостиную, где они ухитрились усесться
вдвоем в большом мягком кресле, стоявшем у открытого окна. Это была самая
дорогая вещь в доме. Кресло стоило семь с половиной долларов, и Саксон, даже
не мечтавшая о таком великолепии, ощущала в течение всего дня легкие уколы
совести.
В комнату лился свежий соленый запах моря, который по вечерам так
радует жителей приморских городов. На железнодорожных путях пыхтели паровозы
и слышался грохот поездов, замедлявших ход между молом и Оклендским
вокзалом; доносились крики детей, обычно игравших на улице в летние вечера,
и негромкие голоса хозяек из соседнего дома, вышедших посидеть на крылечке и
посудачить.
-- Что может быть лучше этого? -- прошептал Билл. -- Как вспомню о
своей меблированной комнатенке за шесть долларов, так даже грустно
становится! Сколько времени я зря потерял. Одно только меня утешает: если бы
я оттуда съехал раньше, я бы не встретил тебя. Ведь я еще месяц назад даже
не подозревал, что ты живешь на свете.
Его рука скользнула вверх по ее обнаженной руке и пробралась под рукав.
-- Какая у тебя свежая кожа, -- сказал он. -- Не холодная, а именно
свежая. Так приятно ее касаться.
-- Ты скоро сделаешь из меня холодильник! -- засмеялась она.
-- И голос у тебя какой-то свежий, -- продолжал он. -- Когда я слышу
его, у меня такое чувство, будто ты кладешь мне руку на лоб. Очень странно.
Я не знаю, как объяснить, но твой голос словно проходит через всего меня --
чистый и свежий. Как ветерок -- такой приятный, знаешь, когда он подует с
моря после -- жаркого, душного дня. А если ты говоришь тихо, твой голос
звучит мягко и певуче, точно виолончель в оркестре театра Макдоноу. И
никогда у тебя он не доходит до высоких нот, никогда не бывает резким,
визгливым, не дерет слух, как голоса иных женщин, если они сердятся или
возбуждены; они напоминают мне заигранную граммофонную пластинку. А твой
голос так и льется в душу, я даже дрожать начинаю, будто от свежести. Просто
наслажденье. Мне кажется, у ангелов, если только они существуют, должен быть
такой голос.
Несколько минут прошло в молчании; она чувствовала такое невыразимое
счастье, что только провела рукой по его волосам и без слов прижалась к
нему. Затем Билл продолжал:
-- Хочешь знать, кого ты мне напоминаешь? Видела ты когда-нибудь
молодую породистую кобылу с блестящей атласной шерстью и до того нежной
кожей, что на ней остается след от малейшего прикосновения хлыста? Она такая
чуткая, нервная, а может превзойти выносливостью самую крепкую необъезженную
лошадь, -- и в один миг разорвать себе сухожилия или простудиться насмерть,
если проведет ночь без попоны. Такие лошади -- самые прекрасные создания на
свете; они стройные, сильные, неясные, и обращаться с ними нужно очень
бережно. Знаешь, как со стеклянной посудой: "Осторожно, бьется, не
переворачивать, не бросать наземь!" Ты напоминаешь мне такую лошадку. И мое
дело присмотреть, чтобы обращение с тобой было самое аккуратное. Ты так же
не похожа на других женщин, как породистая кобыла на рабочих кляч. Знаешь,
ты кто? Ты чистокровка. Ты и стройна по-особому и порывиста... А уж
сложена... Знаешь, какая у тебя фигура? Да, да, куда до тебя Анетте
Келлерман. Она австралийка, ты американка. Но разве американки такие?.. Ты
особенная. Ты -- первый класс... Нет, я не знаю, как объяснить... Остальные
женщины сложены не так. Ты будто из другой страны. Прямо француженка. И
сложением и тем, как ты ходишь, садишься, встаешь, просто ничего не делаешь,
-- всем ты напоминаешь француженку, и даже лучше...
Билл, никогда не выезжавший из Калифорнии и не ночевавший ни одной ночи
вдали от своего родного Окленда, не ошибся. Саксон была прекрасным цветком
на англосаксонском дереве; необычайно маленькие руки и ноги, узкие кости,
пластичность тела и движений -- все в ней напоминало одну из тех женщин
давнего прошлого, которые произошли от смешения французов-норманнов с
крепким племенем саксов.
-- А как на тебе сидит платье! Ты точно срослась с ним. Оно такая же
часть тебя, как свежесть твоего голоса и твоей кожи. И всегда ты так хорошо
одета, что, кажется, лучше и быть не может. А ведь ты знаешь: мужчине очень
приятно показываться с женщиной, когда она одета, как картинка, и слышать,
как другие парни говорят: "С кем это сегодня Билл? Правда, прелесть? И я бы
от такой не отказался!" Ну, и все в таком роде.
И Саксон, прижавшись к его щеке, чувствовала, что она вполне
вознаграждена за долгие часы ночного бдения, когда после мучительного
трудового дня ее голова невольно клонилась над шитьем: она старалась
восстановить в памяти и украдкой перенять фасоны тех нарядных вещей, которые
каждый день разглаживала.
-- Знаешь, Саксон? Я придумал тебе новое имя. Ты мой Эликсир Жизни. Вот
ты кто!
-- И я тебе никогда не надоем? -- спросила она.
-- Надоешь? Да мы же созданы друг для друга!
-- Разве не удивительно, что мы встретились. Билли?
Ведь мы могли никогда и не встретиться. Это чистая случайность...
-- Значит, такие уж мы счастливцы! -- воскликнул он. -- Так нам было на
роду написано!
-- А может, наша встреча больше, чем счастливая случайность, --
задумчиво проговорила она.
-- Наверняка. Мы должны были встретиться. Мы не могли не найти друг
друга.
Они замолчали и сидели в тишине, не замечая времени, отдавшись любви,
невыразимой словами. Затем она почувствовала, как он привлек ее ближе, и его
губы прошептали у самого ее уха:
-- А не пойти ли нам спать? Много вечеров провели они так вдвоем; а
случалось, они вносили в них некоторое разнообразие -- ходили на танцы, в
кинематограф, в театр Орфей или театр Белла, либо на музыку, которая играла
вечером по пятницам в городском парке. Порой по воскресеньям Саксон брала с
собой завтрак, и они уезжали в горы в коляске, запряженной Принцем и
Королем, которых хозяин по-прежнему охотно давал Биллу для проездки.
Каждое утро Саксон просыпалась от звонка будильника. В первый день их
совместной жизни Билл настоял на том, чтобы встать вместе с ней и развести
огонь в плите. В этот раз Саксон уступила ему, но затем стала накладывать
дрова с вечера, так что утром оставалось только поднести к ним спичку. И она
убедила его, что можно еще подремать в постели, пока завтрак не будет готов.
Первое время она готовила ему завтрак, затем с неделю он ходил домой
обедать. А потом был принужден брать что-нибудь с собой. Все зависело от
того, в какой части города он работал.
-- Ты неправильно себя поставила с мужем, -- заявила ей однажды Мери.
-- Ты так ухаживаешь за ним, что окончательно его избалуешь. Это ему за
тобой ухаживать надо, а не тебе за ним...
-- Да ведь зарабатывает он, -- возразила Саксон. -- Его труд гораздо
тяжелее моего, а у меня свободного времени хоть отбавляй. И потом -- мне
хочется ухаживать за ним, потому что я его люблю... Ну и... просто... мне
хочется.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Несмотря на то, что Саксон вела хозяйство крайне тщательно, вскоре,
когда она распределила все свои ежедневные обязанности, оказалось, что у нее
остается много свободного времени. Особенно в те дни, когда Билл брал с
собой завтрак и ей не нужно было готовить полдник, Саксон имела в своем
распоряжении несколько свободных часов. Привыкнув годами работать на фабрике
или в прачечной, она тяготилась этой неожиданной праздностью. Ей было трудно
сидеть без дела, но и ходить в гости к своим проясним подругам она не могла,
-- те были весь день на работе. С соседками же она еще не успела свести
знакомство, кроме одной старухи, которая жила рядом; с этой женщиной они
иногда перекидывались несколькими словами через забор, разделявший их дворы.
Одним из любимейших ее занятий стало купанье, и она имела возможность
наслаждаться этим неограниченно. В приюте и у Сары она привыкла брать ванну
только раз в неделю. Когда она подросла, ей захотелось мыться чаще. Но такое
желание вызвало сначала насмешки со стороны Сары, а затем и ее гнев. Сама
Сара выросла в те годы, когда было в обычае купаться только по субботам, и в
поползновении Саксон мыться больше чем раз в неделю она усматривала нечто
высокомерное и оскорбительное для своей личной чистоплотности. По ее мнению,
это значило попусту переводить дрова и прибавлять к семейной стирке лишние
полотенца. Но теперь у Саксон была собственная плита, ванна, полотенца и
мыло, и никто не мог ничего ей запретить, -- поэтому она ежедневно
наслаждалась купаньем. Правда, ванной ей служил просто большой бак для
стирки, она ставила его в кухне на пол и наливала воду ведром, но все же это
была роскошь, и возможность пользоваться ею она получила только в двадцать
четыре года. Старуха соседка открыла ей в случайном разговоре главную
прелесть такого купания: оказывается, совсем простая штука -- нужно влить в
воду несколько капель нашатырного спирта. Саксон никогда раньше об этом не
слышала.
Ей вообще было суждено узнать от этой странной женщины еще очень
многое. Они познакомились ближе, когда Саксон однажды развешивала во дворе
свои выстиранные лифчики и несколько штук самого тонкого белья. Старуха
стояла, облокотившись на перила своего крыльца, и, поймав взгляд молодой
женщины, кивнула ей, причем Саксон показалось, что этот кивок
предназначается не столько ей самой, сколько ее развешанному белью.
-- Вы только что замуж вышли? Верно? -- спросила женщина. -- Меня зовут
миссис Хиггинс. Но я предпочитаю, чтобы меня звали по имени -- Мерседес.
-- Меня зовут миссис Роберте, -- ответила Саксон, испытывая радостное
волнение оттого, что может называться этой новой фамилией. -- А имя мое
Саксон.
-- Странное имя для янки, -- заметила собеседница.
-- О, я не янки, я из Калифорнии, -- воскликнула Саксон.
-- О-ля-ля! -- засмеялась миссис Хиггинс. -- Я забыла, что мы в
Америке. В других странах всех американцев зовут янки. Значит, вы недавно
вышли замуж?
Саксон кивнула с радостным вздохом. Мерседес тоже вздохнула.
-- Ах вы, счастливое, нежное молодое создание!.. Я готова вам бешено
завидовать! Перед вами вся жизнь, и вы можете любого мужчину обернуть вокруг
своего хорошенького пальчика. Но вы даже не понимаете своего счастья. Ни
одна женщина его не понимает, а потом уже слишком поздно.
Саксон была смущена и удивлена этим заявлением, однако ответила с
готовностью:
-- О, я знаю, что я счастливая. Мой муж лучше всех на свете.
Мерседес Хиггинс снова вздохнула и перевела разговор на другое. Она
кивком указала на белье.
-- Вы, я вижу, любите красивые вещи. Очень похвально, молодой женщине
так и следует. Это прекрасная приманка для мужчин, -- от тряпок зависит
половина дела. Такими вещами их завоевывают, а потом удерживают... Вы ведь
хотите удержать своего мужа, чтобы он был с вами всегда-всегда?
-- Конечно. И я сделаю так, что он будет всегда-всегда любить меня.
Саксон умолкла, смущенная своей неожиданной откровенностью с этой чужой
женщиной.
-- Странная штука -- любовь мужчины, -- продолжала Мерседес. -- И
ошибка всех женщин в том, что они воображают, будто мужчина для них --
открытая книга. Именно по незнанию мужчин большинство женщин и становятся
несчастными, но все-таки продолжают верить, что они мужчин прекрасно
понимают. Ах, дурочки, дурочки! Значит, вы, маленькая женщина, надеетесь,
что заставите мужа всю жизнь любить вас? Так все говорят, думая, что знают и
причуды мужского сердца и их самих. Но, уверяю вас, легче получить главный
выигрыш в лотерее "Литтл Луизиана", чем достигнуть этого, и бедные молодые
женщины всегда слишком поздно убеждаются в своей ошибке. Хотя вы -- вы
начали хорошо. Следите за собой и носите изящное белье. Чем вы мужа покорили
-- тем и удержите. Но это далеко не все. Когда-нибудь мы поговорим с вами, и
я расскажу вам то, что, к сожалению, очень немногие женщины хотят знать, а
узнают только исключения. Саксон! Какое энергичное и красивое имя. Но оно к
вам не подходит. Не думайте, я наблюдала за вами, вы скорее француженка. Да,
в вас есть что-то французское, несомненно. Передайте мистеру Робертсу, что я
поздравляю его с таким удачным выбором. -- Она замолчала и взялась за ручку
кухонной двери. -- Заходите ко мне как-нибудь. Не пожалеете. Я многому могу
вас научить. Приходите вечерком. Мой муж служит ночным сторожем на вокзале и
днем отсыпается. Вот и сейчас он спит.
Саксон вернулась к себе задумчивая и заинтригованная. Эта худая смуглая
женщина, с лицом поблекшим и словно опаленным зноем, с большими черными
глазами, сверкающими и горящими каким-то неугасимым внутренним пламенем,
казалась ей необыкновенной. Она, конечно, стара -- так между пятым и седьмым
десятком. В ее волосах, когда-то черных, как вороново крыло, уже белеет
немало седых прядей. Особенно удивила Саксон чистота ее речи. Язык Мерседес
был гораздо лучше того, к какому Саксон привыкла. Однако Мерседес не
американка. С другой стороны, она говорит без всякого акцента. И налет
чего-то иностранного в ее речи настолько неуловим, что трудно определить
его.
-- Ага, -- отозвался Билл, когда она рассказала ему вечером о своем
знакомстве. -- Так вот она какая -- миссис Хиггинс! Да, ее муж -- ночной
сторож. У него нет руки. Оба они -- занятная парочка! Есть такие, что даже
боятся ее. Некоторые старушки ирландки и даго считают ее колдуньей и не
хотят иметь с ней никакого дела. Берт рассказывал мне. Есть и такие, что
твердо верят, будто, если она разозлится или ей не понравится чья-нибудь
физиономия или еще что-нибудь, достаточно ей посмотреть на того человека, и
он -- хлоп наземь и умер. Один из наших конюхов -- да ты видала его,
Гендерсон, он живет тут за углом на Пятой, -- уверяет, что у нее не все
дома.
-- Не знаю, право, -- отозвалась Саксон, желая вступиться за свою новую
знакомую. -- Может быть, она и сумасшедшая, но говорит она то же самое, что
и ты: будто я похожа на француженку, а не на американку.
-- В таком случае я начинаю уважать ее, -- ответил Билл. -- Значит,
котелок у нее варит.
-- И она говорит на таком правильном английском языке. Билли, прямо как
учитель в школе... мне кажется, так говорила моя мама. Она образованная.
-- Уж, наверное, она не сумасшедшая, раз так тебе понравилась.
-- Она велела поздравить тебя, что ты выбрал меня. "У вашего мужа
хороший вкус", говорит... -- засмеялась Саксон.
-- Да? Тогда передай ей от меня сердечный привет; она, как видно, умеет
ценить хорошее, и ей следовало бы собственно поздравить и тебя с выбором
хорошего мужа!
Несколько дней спустя Саксон опять встретилась с соседкой, и Мерседес
Хиггинс снова кивнула головой не то молодой женщине, не то белью, которое та
развешивала для просушки.
-- Я смотрю, как вы стираете, маленькая женщина, -- приветствовала ее
старуха. -- Смотрю и огорчаюсь.
-- Что вы! Я четыре года работала в прачечной, -- поспешно ответила
Саксон.
Мерседес презрительно засмеялась:
-- Паровая прачечная? Подумаешь, стирка!.. Дурацкая работа. В паровую
прачечную должно было бы попадать только самое обыкновенное белье, -- на то
оно и обыкновенное. Но изящные вещи, кружевные, легкие -- о-ля-ля, милочка,
они требуют особой стирки, это целое искусство! Тут нужен ум, талант,
осторожность и такое же деликатное обращение, как деликатны сами эти вещицы.
Я вам дам рецепт домашнего мыла. Оно не портит ткани, оно придает ей
мягкость, белизну и оживляет ее. Вы будете носить такие вещи очень долго,
ведь белое никогда не надоедает. Да, стирка -- дело тонкое, настоящее
искусство! Стирать нужно так, как рисуют картину или пишут стихотворение, --
с любовью, благоговейно; это своего рода священнодействие.
Я научу вас, милочка, всяким занятным штукам, о каких янки и понятия не
имеют. Я научу вас новой красоте! -- Она опять кивнула на белье. -- Вы
вяжете кружева? Я знаю все виды кружев: бельгийские, мальтийские,
мехельнские -- все, все сорта кружев, самых восхитительных! И я научу вас
плести те, которые попроще, чтобы вы могли делать их сами и ваш милый муж
любил вас всегда, всегда.
В первое свое посещение старухи Хиггинс молодая женщина получила от нее
рецепт, как изготовлять домашнее мыло, и самые подробные наставления
относительно стирки тонкого белья. Кроме того, Саксон была потрясена и
взволнована всеми странностями и причудами, таившимися в этой увядшей
женщине, от рассказов которой веяло дыханием далеких стран и чуждых морей.
-- Вы испанка? -- решилась спросить Саксон.
-- И да и нет, как говорится -- ни то ни се. Мой отец -- ирландец, моя
мать -- испанка из Перу. На нее я походка лицом и цветом кожи, но похожа
чем-то и на отца -- голубоглазого мечтательного кельта с песней на устах,
неутомимыми ногами и роковой страстью к путешествиям, -- она и погубила его.
Эта страсть передалась и мне и увела меня в такие же дали, как увлекла
когда-то и его.
Саксон вспомнила школьную географию, и ей смутно представилась
географическая карта с материками и изломанной линией их берегов.
-- О! -- воскликнула она. -- Значит, вы из Южной Америки!
Мерседес пожала плечами.
-- Человеку надо где-то родиться. У моей матери было огромное ранчо.
Весь Окленд поместился бы на самом маленьком из ее пастбищ.
Старуха, улыбаясь, вздохнула и на некоторое время погрузилась в свои
воспоминания. Саксон очень хотелось узнать как можно больше об этой женщине,
которая, вероятно, прожила свою юность так, как жили когда-то в испанской
Калифорнии.
-- Вы, должно быть, получили хорошее образование? -- начала Саксон
вопросительно. -- Вы так безукоризненно говорите по-английски.
-- Ах, английский -- ему я научилась потом, не в школе. Да, я получила
хорошее образование и знала многое, только не знала главного -- мужчин. Это
тоже пришло потом. Моей матери, конечно, никогда и не снилось, -- она была
страшно богатой леди, тем, что вы называете "королевой пастбищ", -- ей,
конечно, и не снилось, что я, несмотря на свое образование, окажусь в конце
концов женой ночного сторожа. -- Она засмеялась над нелепостью этого
предположения. -- У нас дома были сотни, даже тысячи ночных сторожей и
рабочих, и все они нам служили. Были и пеоны -- это, по здешним понятиям,
почти что рабы -- и ковбои, которым приходилось делать двести миль верхом,
чтобы проехать ранчо из конца в конец. А уж слуг в доме нельзя было и
сосчитать. Да, да, у моей матери их были десятки.
Мерседес Хиггинс, болтливая, как гречанка, продолжала делиться с Саксон
своими воспоминаниями.
-- Но все они были ужасно грязные и ленивые. Вот китайцы, как правило,
-- превосходные слуги. Японцы тоже, если попадутся надежные; хотя китайцы
все-таки лучше. Служанки-японки -- хорошенькие и веселые, но в любую минуту
могут все бросить и уйти от вас. Индусы слабосильны, но очень послушны. Их
сагибы и мэмсагибы для них прямо какие-то божества! Я была для них мэмсагиб,
потому что я женщина. У меня был однажды повар, русский, -- так он всегда
плевал в плиту -- "на счастье". Очень смешно. Но мы мирились с этим. Таков
обычай.
-- Вы, наверно, много путешествовали, раз у вас были такие странные
слуги? -- спросила Саксон, чтобы старуха продолжала свой рассказ.
Мерседес засмеялась и кивнула.
-- Но чуднее всего -- это черные рабы в Океании: маленькие, курчавые, с
костяными украшениями, продетыми через нос. Когда они лодырничали или крали,
их привязывали к стволу кокосовой пальмы за оградой и стегали кнутами из
кожи носорога. Они были с острова людоедов и охотников за головами и никогда
не издали ни одного стона. Этого требовала их гордость. Я помню маленького
Виби -- ему было всего двенадцать лет, -- он прислуживал мне; и когда ему
исполосовали всю спину и я плакала над ним, он только смеялся и говорил:
"Подожди еще чуточку, и я отрежу голову большому белому хозяину". Он имел в
виду Брюса Анстея, англичанина, который его избил. Но маленькому Виби так и
не досталась голова хозяина. Он убежал, и дикари ему самому отрезали голову
и съели его начисто.
У Саксон пробежал мороз по коже, лицо ее потемнело, а Мерседес Хиггинс
продолжала трещать:
-- Ах, какие это были веселые, бурные и дикие времена! Вы не поверите,
дорогая, эти англичане с плантаций выпили за три года целое море шампанского
и шотландского виски и истратили тридцать тысяч фунтов. Заметьте, не
долларов, а фунтов, а это составляет сто пятьдесят тысяч долларов. Но пока
было что тратить, они жили, как короли. Это была великолепная, сказочная и
безумная, совершенно безумная жизнь.
Чтобы уехать, мне пришлось продать в Новой Зеландии половину моих
замечательных драгоценностей. В конце концов Брюс Анстей застрелился. Роджер
поступил штурманом на торговое судно с черной командой, за восемь фунтов в
месяц. А Джэк Гилбрайт был самый чудной из всех. Он происходил из богатой и
знатной семьи. Вернувшись в Англию, он стал торговать мясом для кошек в
окрестностях своего родового замка и делал это до тех пор, пока родственники
не дали ему денег на покупку каучуковой плантации, и он уехал не то в Индию,
не то на Суматру, а может быть на Новую Гвинею... Не помню.
Вернувшись домой и стряпая в кухне обед для Билла, Саксон долго думала
о том, какие неистовые желания и страсти заставили эту старуху с обожженным
солнцем лицом совершить весь огромный путь -- от роскошного перуанского
ранчо до Окленда и -- до Барри Хиггинса. Старик Хиггинс не принадлежал к
числу тех, кто выбросил бы деньги на шампанское, да у него, вероятно, и
случая такого не было. В своих рассказах она упоминала имена других мужчин,
но не его.
Еще не раз Мерседес пускалась в воспоминания; о многом она говорила
лишь отрывочно, намеками. Не было, кажется, ни одной страны, ни одного
большого города в Старом и Новом Свете, где бы она не побывала. Она посетила
десять лет тому назад даже Клондайк и несколькими яркими штрихами обрисовала
своей слушательнице закутанных в меха и обутых в мокасины золотоискателей,
которые сорили в барах золотым песком, стоившим не одну тысячу долларов.
Казалось, миссис Хиггинс всегда имела дело только с такими мужчинами, для
которых деньги -- все равно что вода.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Саксон, занятая тем, как удержать любовь Билла, сохранить свежесть их
взаимного чувства и никогда не спускаться с тех вершин, которых они сейчас
достигли, охотно встречалась с миссис Хиггинс и слушала ее рассказы. Ведь та
знала, должна была знать, секрет вечного счастья. Недаром Мерседес сама не
раз делала намеки на то, что ей ведомо больше, чем заурядным женщинам.
В течение ближайших недель молодая женщина часто бывала у нее, но
старуха говорила о чем угодно, только не об интересовавших Саксон предметах.
Она учила ее плести кружева, стирать тонкое белье и закупать провизию.
Однажды Саксон нашла Мерседес более оживленной, чем обычно. Журчащая речь
старухи лилась особенно торопливо. Глаза пылали, пылали и щеки. И слова
жгли, точно пламя. В комнате пахло спиртом, и Саксон поняла, что Мерседес
напилась. Испуганная и оробевшая, Саксон все же уселась рядом с ней и,
подрубая носовой платок для Билла, стала слушать ее беспорядочную,
отрывистую речь.
-- Так вот, милочка. Я вам расскажу про мужчин. Не будьте такой глупой,
как другие, которые считают, что я сумасшедшая, колдунья, что у меня дурной
глаз. Ха-ха! Как вспомню эту дурочку Мэгги Донэхью, -- она всегда закрывает
платком своего ребенка, когда мы встречаемся на улице, -- а мне просто
смешно. Да, я была колдуньей, но я околдовывала мужчин. О, я мудра, очень,
очень мудра, дорогая моя! Я расскажу вам, как женщины любят мужчин и как
мужчины любят женщин -- все равно: и хорошие мужчины и дурные. О том, какое
животное сидит в каждом мужчине, и о некоторых их странностях, разбивающих
сердца женщинам, которые не понимают того, что нужно понимать, -- ибо все
женщины дуры. Но я не дура. Да, да, послушайте.
Я сейчас старуха; как женщина, я не скажу вам, сколько мне лет, -- но я
и до сих пор сохранила власть над мужчинами. И я могла бы ее сохранить, будь
я даже столетней и беззубой. Не над молодыми, конечно, -- те были моими
рабами в мои молодые годы, -- нет, над старыми, как и подобает моему
возрасту. И хорошо, что я обладаю этой властью. У меня нет ни денег, ни
родных, никого в целом мире, -- у меня есть только моя мудрость и мои
воспоминания; один пепел, но пепел царственный и драгоценный. Такие старухи,
как я, обычно или нищенствуют и умирают с голоду, или идут в богадельню, но
не я. Я добыла себе мужа. Правда, это только Барри Хиггинс... старик Барри,
грузный, как бык; но, дорогая моя, он все же мужчина, и притом со
странностями, как и все они. Правда, у него одна рука, -- Она пожала
плечами. -- Зато он не может меня бить, а ведь старые косточки становятся
особенно чувствительными, когда мясо на них высыхает и теряет свою
упругость.
Но я вспоминаю моих молодых любовников, безумцев, одержимых безумием
юности... Да, я жила. С меня хватит! И я ни о чем не жалею. А со стариком
Барри мне спокойно, -- я знаю, что у меня есть кусок хлеба, кров и угол у
огня. А почему? Да потому, что я умею обходиться с мужчинами и никогда не
разучусь. Такое знание и горько и сладостно, -- нет, скорее сладостно. Ах,
мужчины, мужчины! Конечно, не тупицы, не жирные свиньи-дельцы, а мужчины с
темпераментом, с огнем, -- может быть, безумцы, но особое, стоящее вне
закона племя безумцев.
Маленькая женщина, я хочу вас научить мудрости! Разнообразие -- вот в
чем тайна этой магии, вот ее золотой ключ, вот игрушка, которая забавляет
мужчин. Если муж этого не найдет в жене, он будет вести себя, как турок; а
если найдет -- он ее раб, верный раб. Жена должна воплощать в себе многих
женщин. И если вы хотите, чтобы ваш муж: вас любил, вы должны воплотить в
себе всех женщин на свете. Будьте всегда новой, иной. Пусть на вас всегда
сверкает утренняя роса новизны, будьте ярким цветком, который никогда не
раскрывается вполне и поэтому никогда не вянет. Будьте целым садом, полным
всегда новых, всегда свежих, всегда неожиданных цветов, и пусть мужчина не
воображает, что в этом саду он сорвал последний.
Слушайте меня, маленькая женщина! В саду любви живет змея. Имя ей --
пошлость. Наступите ей на голову, иначе она погубит ваш сад. Запомните это
слово: пошлость. Никогда слишком не откровенничайте. Мужчины только кажутся
грубыми. На самом деле женщины гораздо грубее... Нет, милочка, не спорьте;
вы еще девочка. Женщины менее деликатны, чем мужчины. Неужели я не знаю? Они
рассказывают друг другу самые интимные вещи о своих отношениях с мужьями;
мужчины же о женах никогда не рассказывают. Чем объяснить такую
откровенность? По-моему, только одним: во всем, что касается любви, женщины
менее деликатны, чем мужчины. В этом и состоит их ошибка. Тут-то и кроется
начало всякой пошлости. Пошлость -- отвратительный слизняк, который
оскверняет и разрушает любовь.
Будьте деликатны, маленькая женщина. Будьте всегда под покрывалом, под
многими покрывалами. Закутывайтесь в тысячи радужных сверкающих оболочек, в
прекрасные ткани, украшенные драгоценными камнями. И никогда не давайте
сорвать с себя последнего покрывала. Каждый раз набрасывайте на себя все
новые, и так -- без конца. Но не давайте мужу это заметить. Пусть жаждущий
вас возлюбленный будет уверен, что вас отделяет от него только одно,
последнее, покрывало, что каждый раз именно его-то он и срывает. Пусть он
будет в этом уверен. На самом деле должно быть иначе: пусть наутро он
убедится, что последний покров все же ускользнул у него из рук, -- и тогда
он не узнает пресыщения.
Помните, каждое покрывало должно казаться последним и единственным.
Пусть он всегда думает, что вы оставили последнее в его руках; новое
приберегите на завтра; и на все будущие завтра оставляйте больше того, что
вы открыли. Тогда вы каждый день будете казаться мужу новой и неожиданной, и
он станет искать эту новизну не у других женщин, а у вас. Ведь и к вам
вашего мужа привлекли свежесть и новизна вашей красоты, ваша тайна. Когда
мужчина сорвал цветок и вдохнул всю сладость его аромата, он ищет других
цветов. В этом его особенность. Вы всегда должны оставаться для него
цветком, который почти сорван и все же не дается в руки, источником
сладости, который так и останется неизведанным до конца.
Глупы те женщины, -- впрочем, они все глупы, -- которые воображают,
будто, завоевав мужчину, они достигли окончательной победы. А потом
успокаиваются, жиреют, вянут, киснут и становятся несчастными. Увы, они, к
сожалению, слишком глупы. Но вы, маленькая женщина, пусть ваша первая победа
в любви превратится в бесконечный ряд побед. Каждый день вы должны заново
покорять своего мужа. А когда вы выиграете последнюю битву и увидите, что
завоевывать уже нечего, -- любовь умрет. Конец настанет неизбежно, -- но
пока его нет, пусть ваш муж бродит по волшебным садам. Запомните, что любовь
должна оставаться ненасытной. Пусть она возбуждает голод, острый, как лезвие
ножа, он никогда не должен быть утолен вполне. Следует хорошо кормить своего
возлюбленного; насыщайте, насыщайте его, но отпускайте несытым, -- и он
вернется к вам еще более голодным.
Миссис Хиггинс внезапно встала и вышла из комнаты. Саксон не могла не
заметить, какая легкость и грация были в ее исхудавшем, увядшем теле.
Когда старуха вернулась, молодая женщина еще раз проверила свое
впечатление: нет, грация и легкость ей не померещились.
-- Я вам показала только первые буквы в азбуке любви, -- сказала та,
снова усаживаясь.
Она держала в руках небольшой музыкальный инструмент из на диво
отполированного драгоценного дерева, напоминавший четырехструнную гитару.
Мерседес стала ритмически перебирать струны и запела тонким, но приятным
голосом какую-то мелодию, какую-то странную песнь на чужом языке, состоявшую
только из чередования гласных, звучавших с особой тягучей и страстной
мягкостью. И в голосе и в звуках аккомпанемента слышалась трепетная дрожь;
они то нарастали в каком-то чувственном порыве, то гасли, переходя в
ласкающий шепот, и словно замирали в сладостном изнеможении, затем вновь
поднимались до воплей бешеного, всепокоряющего желания, и опять нежные
жалобы сплетались с безумным лепетом, обещавшим любовь. Это пение настолько
захватило Саксон, что она скоро почувствовала себя самое каким-то напряженно
и страстно звучащим инструментом. Ей казалось, что все это сон; и когда
Мерседес кончила, голова у нее кружилась.
-- Если муж к вам охладеет и все в вас покажется ему давно известным,
как старый знакомый рассказ, спойте ему эту песню, как я спела, и его
объятия снова для вас раскроются и в глазах вспыхнет прежнее безумие.
Видите, в чем тут дело, дорогая? Понимаете?
Саксон только молча кивнула головой. Ее губы пересохли, она не могла
произнести ни слова.
-- Это золотое коа, король лесов, -- задумчиво бормотала Мерседес,
склоняясь над инструментом. -- Укулеле -- как этот инструмент называют на
Гавайе, что означает: "прыгающая блоха". У гавайцев золотистая кожа; это
племя любовников, покорное чарам теплых и освежающих тропических ночей,
насыщенных дыханием муссонов.
И снова она ударила по струнам и запела на другом языке. Саксон решила,
что это по-французски. То была лукавая, задорная, жгучая песенка. Большие
глаза Мерседес расширялись и начинали сверкать, затем сужались, как у
хищника, и становились коварными. Кончив, она обернулась к Саксон, ожидая ее
одобрения.
-- Мне эта песня нравится меньше, -- отозвалась Саксон.
Мерседес пожала плечами.
-- Каждая из них по-своему хороша, маленькая женщина, -- вам еще
многому надо научиться. Иногда мужчин покоряют вином, а иногда их можно
привлечь хмельной песней. Вот они какие чудные. Да, да, способов много,
очень много. Тут действуют и наша наружность и наши наряды. Это волшебная
сеть. Ни один рыбак так успешно не ловит рыбу в море своими сетями, как мы
-- мужчин всеми этими нашими финтифлюшками. Вы на верной дороге. Я видела
мужчин, плененных вот такими же лифчиками, как ваши, -- там, на веревке, --
они не были ни роскошнее, ни изящнее.
