Я назвала стирку тонкого белья -- искусством, но важно оно не само по
себе. Высшее искусство в мире -- это искусство покорять мужчин. Любовь --
конечная цель всех искусств, и она же их первооснова.
Слушайте: во все века и времена живали великие мудрые женщины. Им
незачем было быть красивыми, -- их мудрость была выше всякой красоты. Принцы
и монархи склонялись перед ними, из-за них сражались народы, гибли целые
государства, ради них основывались религии. Афродита, Астарта -- владычица
ночи... Слушайте, маленькая женщина, о великих женщинах, покорявших мужчин
целых стран.
И тогда Саксон, потрясенная, услышала какую-то невероятную смесь всяких
историй, в которой отдельные фразы, казалось, были полны сокровенного
значения. Перед нею мелькали просветы каких-то невообразимых и непостижимых
бездн, таивших в себе ужасы и преступления. Речь этой женщины текла, как
лава, все сжигая и испепеляя на своем пути. Щеки, лоб и шея Саксон были
залиты румянцем, пылавшим все жарче. Она трепетала от страха, минутами
подступала тошнота, ей казалось, что она сейчас потеряет сознание, -- такой
вихрь подхватил и перепутал все ее мысли. Однако она не могла оторваться от
этих рассказов и слушала, слушала, уронив на колени забытое шитье и вперяясь
внутренним взором в мелькавшие перед нею чудовищные картины, превосходившие
всякое воображение. И когда ей уже казалось, что она больше не выдержит, и
она, облизывая сухие губы, хотела крикнуть, чтобы Мерседес замолчала, та
вдруг действительно умолкла.
-- На этом я кончаю первый урок, -- сказала она хрипло, затем
рассмеялась каким-то вызывающим сатанинским смехом. -- Что с вами? Вы
шокированы?
-- Мне страшно, -- пробормотала Саксон прерывающимся голосом и
судорожно всхлипнула. -- Вы меня напугали. Я такая глупая, ничего не знаю, я
даже вообразить не могла... что это... бывает...
Мерседес кивнула.
-- Да, можно действительно испугаться, -- сказала она. -- Это
чудовищно, это величественно, это великолепно!
...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Саксон не привыкла закрывать глаза на жизнь, хотя ее кругозор и был
крайне ограниченным. С детства, проведенного у трактирщика Кэди и его
добродушной, хотя не слишком добродетельной супруги, она многое видела,
наблюдала за отношениями между мужчиной и женщиной и в более зрелые годы
сделала из всего этого соответствующие выводы. Лишь немногие женщины, к
какому бы сословию они ни принадлежали, задумывались с такой серьезностью
над тем, как удержать любовь мужа после первой брачной ночи, и лишь немногие
девушки из рабочего класса придавали такое значение выбору подходящего мужа.
Саксон создала себе свою, очень разумную, философию любви. Ее -- и
сознательно и инстинктивно -- тянуло ко всему утонченному, она избегала
всякой пошлости и банальности. Она прекрасно понимала, что, роняя себя, она
роняет любовь. За все эти месяцы их брака Билл ни разу не видел ее безвкусно
одетой, раздражительной, вялой. Она распространила и на весь дом присущую ей
самой атмосферу свежести, спокойствия и сдержанности. Она понимала также
значение маленьких неожиданностей, сюрпризов и очаровательных мелочей. У нее
было живое воображение и деятельный ум. Она знала, что Билл -- находка; она
ценила его пылкость любовника и гордилась ею. Его щедрость, его желание,
чтобы у них было все самое лучшее, его чистоплотность и привычка к
опрятности ставили его в ее глазах значительно выше большинства мужчин. Он
никогда не позволял себе быть грубым, на деликатность он отвечал
деликатностью, -- хотя она понимала, что почин исходит от нее и должен
всегда от нее исходить. Билл действовал чаще всего бессознательно, сам не
зная, отчего и почему. Зато она ясно и трезво судила обо всем -- и считала
его идеальным мужем.
Разговоры с Мерседес Хиггинс заставили Саксон не только осознать до
конца, что ее главная задача -- удержать любовь. Билла, они не только
обогатили ее знаниями и опытом, но и значительно расширили ее жизненный
кругозор. Старуха помогла Саксон проверить ее собственные выводы, пробудила
в ней новые мысли, прояснила прежние, подчеркнула трагическую важность всей
проблемы брака в целом. Многое из ее безумных речей Саксон запомнила, многое
она и прежде угадывала и чувствовала, а многое так и осталось за пределами
ее понимания. Однако смысл всех этих покрывал и цветов и правило о том, что,
одаряя, надо всегда что-то утаивать, она очень хорошо усвоила, и ей
казалось, что более глубокой и мудрой философии любви и быть не может. Все
предстало перед ней в новом свете. Саксон перебрала в памяти все браки,
какие знала, и увидела совершенно отчетливо, как и почему они оказались
неудачными.
С удвоенным жаром отдалась Саксон хозяйству, нарядам, заботам о своей
наружности. Провизию она покупала самую лучшую, хотя никогда не забывала о
необходимости экономить. Из воскресных приложений и женских журналов в
ближайшей читальне она почерпнула много полезного относительно того, как
ухаживать за собой. Она систематически занималась гимнастикой, а также
массажем, чтобы сохранить силу и упругость мышц, свежий, здоровый цвет кожи.
Билл ни о чем не догадывался. Да и незачем ему было все это знать. Его
касались только результаты. В библиотеке Карнеги она доставала книги по
физиологии и гигиене и узнала множество таких вещей о самой себе и о
здоровье женщины, о которых ей не говорили ни Сара, ни приютские
воспитательницы, ни миссис Кэди.
После долгих обсуждений Саксон, наконец, подписалась на женский журнал,
выкройки и советы которого больше всего отвечали ее вкусам и средствам.
Другие журналы получала читальня, и Саксон унесла с собой оттуда не один
тщательно срисованный узор кружева или вышивки. Подолгу простаивая перед
витринами магазинов льняных изделий, она изучала выставленные в них образцы,
а делая мелкие покупки, не могла удержаться от того, чтобы не полюбоваться
какими-нибудь модными вышивками в отделе дамского белья. Она даже
соблазнилась как-то чайным сервизом, разрисованным от руки, но пришлось
отказаться от мысли его купить, так как он стоил слишком дорого.
Постепенно она заменила свое простенькое девичье белье новым, хотя и
скромным, но отделанным прекрасной французской вышивкой, складочками и
ажуром. Она обвязала кружевами дешевенькое трикотажное белье, которое носила
зимой. Сделала себе лифчики и рубашки из тонкого, хоть и недорогого полотна,
а ее ночные сорочки благодаря вышитым на них цветам и искусной стирке
выглядели всегда свежими и нарядными. В одном журнале она прочитала, что в
Париже только что начали носить за утренним завтраком очаровательные ночные
чепчики с гофрированными оборками. Ее нисколько не смущало то, что ей в ее
положении приходится сначала самой приготовлять этот завтрак. Тотчас же был
куплен ярд швейцарского батиста, вышитого белым горошком, и Саксон
погрузилась в выбор фасона для чепчика и в пересмотр всяких кружевных
обрезков, годных для отделки. Сшитый ею прелестный чепчик заслужил живейшее
одобрение Мерседес Хиггинс.
Для дома она сшила себе простенькие капоты из хорошенького ситца, с
отложным воротом, открывавшим ее свежую точеную шейку. Она навязала целые
ярды кружев для белья и нашила массу салфеточек и дорожек для обеденного
стола и шифоньерки. Особенно радовался Билл приобретению афганского
покрывала на постель. Саксон даже отважилась расстелить перед кроватью ковер
из лоскутков, так как вычитала в женских журналах, что такие ковры стали
опять входить в моду. Кроме того, она приобрела все столовое и постельное
белье из самого лучшего полотна, какое им позволяли их средства, и отделала
его ажурной строчкой.
В эти счастливые месяцы их супружеской жизни она ни одной минуты не
сидела сложа руки. Не забывала она и о Билле. С наступлением зимы связала
ему напульсники, и он каждое утро, выходя из дому, благоговейно натягивал
их, а затем, дойдя до угла, клал в карман. Два свитера ее изделия
удостоились лучшей участи, так же как и туфли, которые она заставляла Билла
надевать по вечерам, если они оставались дома.
Мерседес Хиггинс с ее трезвым практическим умом оказывала ей огромную
помощь, и Саксон усердно старалась раздобывать все самое лучшее и вместе с
тем откладывать деньги. И тут ей пришлось столкнуться с современной
экономической и финансовой проблемой ведения хозяйства при таком социальном
строе, когда цены растут быстрее, чем заработная плата. Однако Мерседес
научила ее, где и как закупать провизию, чтобы та обходилась ей вдвое
дешевле, чем соседкам.
По субботам Билл неизменно высыпал ей в передник весь свой недельный
заработок. Он ни разу не потребовал у нее отчета в ее тратах и постоянно
уверял, что никогда так хорошо не питался. Еще не притронувшись к деньгам,
она обычно просила его оставить себе столько, сколько ему понадобится на
этой неделе. И не только это: она требовала, чтобы он в любое время брал
сверх того, сколько ему захочется, на экстренные расходы. Пусть он даже не
объясняет ей, для чего ему нужна эта сумма.
-- Ты ведь привык всегда при себе иметь деньги, -- говорила она. --
Почему же ты, женившись, должен стеснять себя? Нет, нет, а то я пожалею, что
вышла за тебя. Разве я не знаю: когда мужчины бывают вместе, они любят
угощать друг друга. Сначала один, потом другой... и тут нужны деньги. Если
ты не сможешь тратить так же свободно, как они, -- я ведь знаю тебя, -- ты
будешь держаться в стороне. А это совсем не годится, как мне кажется. Я
хочу, чтобы у тебя были товарищи, -- мужчине нужно иметь товарищей.
Тогда Билл сжимал ее в объятиях и клялся, что она самая замечательная
маленькая женщина, какая когда-либо существовала на свете.
-- Подумай! -- радостно восклицал он, -- Я не только лучше ем, живу с
большим комфортом и могу угощать приятелей, я теперь даже откладываю деньги
-- вернее, ты! И за мебель выплачиваю аккуратно, и женушка у меня такая, что
я по ней с ума схожу, и в довершение всего -- даже есть деньги в
сберегательной кассе. Сколько у нас теперь?
-- Шестьдесят два доллара, -- заявила она. -- Не так плохо на черный
день! Ты можешь заболеть, расшибиться, мало ли что...
Однажды, в середине зимы, Билл, явно смущенный, заговорил о деньгах.
Его старинный друг Билл Мэрфи схватил грипп, а один из его мальчиков, играя
на улице, попал под экипаж, и его здорово помяло. Билл Мэрфи еще не
оправился после двух недель лежания в постели, и он просил Робертса одолжить
ему пятьдесят долларов.
-- Тут мы ничем не рискуем, он отдаст, -- уверял Билл. -- Я знаю его с
детства, вместе в школу ходили. Он парень надежный.
-- Дело совсем не в том, -- отозвалась Саксон, -- ведь если бы ты был
холост, ты бы ему сейчас же одолжил эти деньги, верно?
Билл кивнул.
-- Ну и ничего не изменилось оттого, что ты женат. Деньги-то ведь твои,
Билл.
-- Вовсе нет, черт возьми! -- воскликнул он. -- Не только мои. Наши! Я
бы никому на свете их не одолжил, не поговорив с тобой.
-- Надеюсь, ты ему этого не сказал? -- озабоченно спросила Саксон.
-- Да нет, -- рассмеялся Билл. -- Я ведь знаю, что ты бы рассердилась.
Я сказал ему, что постараюсь раздобыть. В душе я ведь был уверен, что ты
согласишься, раз деньги есть.
-- О, Билли, -- прошептала она голосом, трепещущим от любви. -- Ты,
может быть, не знаешь, но это самое приятное, что ты мне сказал за все время
нашего брака.
Чем чаще Саксон виделась с Мерседес Хиггинс, тем меньше ее понимала.
Что старуха ужасно скупа, молодая женщина заметила очень скоро, и эта черта
никак не вязалась с рассказами Мерседес о своей былой расточительности. С
другой стороны, Саксон поражало, что для себя Мерседес ничего не жалеет. Ее
белье -- конечно, с ручной вышивкой -- стоило очень дорого. Мужа она кормила
хорошо, но сама питалась несравненно лучше. Ели они вместе, но если Барри
довольствовался куском бифштекса, она кушала самое нежное белое мясо, и если
на тарелке Барри лежал огромный кусок баранины, то Мерседес ожидали
деликатные отбивные котлеты. Даже чай и кофе заваривались для каждого
отдельно: Барри пил из огромной тяжелой кружки двадцатипятицентовый чай, а
Мерседес тянула душистый трехдолларовый напиток из маленькой бледно-розовой
фарфоровой чашечки, хрупкой, точно яичная скорлупа. Так же и с кофе:
двадцатипятицентовый с молоком готовился для Барри, а турецкий, в
восемьдесят центов, со сливками, -- для Мерседес.
-- Старик и так доволен, -- говорила она Саксон. -- Он все равно ничего
лучшего не видел, и было бы просто грешно тратить на него такое добро.
Между женщинами началось нечто вроде меновой торговли. Научив Саксон
игре на укулеле, старуха заявила, что ей уже не по возрасту столь игривый
инструмент и не обменяет ли его Саксон на тот чепчик, который вышел у нее
так удачно.
-- Укулеле все же стоит несколько долларов. Я за него заплатила
двадцать, правда, давно. Но уж чепчика-то он стоит. Играть на укулеле -- это
легкомыслие.
-- А разве чепчик -- не легкомыслие? -- спросила Саксон, очень, однако,
довольная предложением соседки.
-- Он не для моих седых волос, -- откровенно призналась Мерседес. -- Я
его продам. Очень многое из того, что я делаю, когда ревматизм не терзает
мне пальцев, я продаю. Неужели вы, моя дорогая, воображаете, что пятидесяти
долларов моего старика хватало бы на мои потребности и нужды? Недостающую
сумму подрабатываю я. Старикам нужно гораздо больше, чем молодежи.
Когда-нибудь вы это испытаете на себе.
-- Я очень довольна вашим предложением, -- сказала Саксон. -- А как
только накоплю денег на материал, сделаю себе новый чепчик.
-- Знаете что, сделайте несколько, -- посоветовала Мерседес. -- Я их
продам, -- разумеется, я оставлю себе небольшой процент за комиссию. А вам я
могу дать по шести долларов за штуку. Выберем вместе фасоны. И у вас будет
оставаться денег больше, чем надо, на материал для ваших собственных
чепчиков.
ГЛАВА ПЯТАЯ
За эту зиму произошли четыре события: Берт и Мери поженились и сняли
домик по соседству. Биллу, как и всем возчикам в Окленде, сбавили зарплату;
Билл начал бриться безопасной бритвой; и, наконец, сбылось предсказание
Сары, а Саксон ошиблась в своих планах на будущее.
Она сообщила мужу великую новость только тогда, когда сомнений уже быть
не могло. Вначале, при первой шевельнувшейся в ней догадке, ее сердце
мучительно сжалось и ее охватил страх перед тем, что было для нее так ново и
неведомо. К тому же ее пугали неизбежные расходы. Но прошло время, и когда
она окончательно убедилась в своих предположениях, волна горячей радости
поглотила все страхи. "Мой и Билли -- наш! -- беспрестанно повторяла она про
себя, и каждый раз эта мысль отдавалась у нее в груди каким-то почти
физически ощутимым сладостным толчком.
В тот вечер, когда она сказала об этом Биллу, он скрыл от нее свою
новость относительно заработной платы и только порадовался вместе с нею, что
у них будет малыш.
-- Как нам отпраздновать такое событие? Пойти в театр? -- спросил он,
разжимая объятия, чтобы дать ей возможность говорить. -- Или просто посидим
дома вдвоем, нет... втроем?
-- Лучше посидим, -- решила она. -- Я хочу только одного: чтобы ты вот
так держал меня, держал всегда.
-- Мне тоже хотелось остаться дома, но я думал, что ты и так весь день
была дома и, может быть, тебе приятнее пройтись.
На улице морозило. Билл принес кресло в кухню и поставил его к самому
огню. Саксон свернулась комочком в его объятиях и положила голову к нему на
плечо, так что ее волосы щекотали его щеку.
-- Мы правильно сделали, что поженились сразу же после недавнего
знакомства, -- размышлял он вслух. -- Ведь я и теперь еще на тебя не
нагляжусь, точно жених на невесту. А потом твоя новость! Боже мой, Саксон,
все это так хорошо, что просто не верится. Только подумай! Собственный! И
нас будет трое! Держу пари, что родится мальчик. Ты увидишь, как быстро я
научу его действовать кулачками и защищаться. И плавать тоже. Я не я, если к
шести годам он не выучится...
-- А если он будет девочка?
-- Нет, она будет мальчиком, -- возразил Билл, подхватывая ее шутку.
И они стали целоваться, смеясь и вздыхая от счастья.
-- Но теперь я сделаюсь скупердяем, -- объявил он вдруг, помолчав. --
Больше никаких выпивок с приятелями! Перехожу на воду. Затем надо
подсократить курение. Гм! А почему бы мне самому не свертывать себе
папиросы? Это выйдет в десять раз дешевле, чем покупать готовые. Потом я
могу отпустить себе бороду. На то, что с нас дерут за год парикмахеры, можно
прокормить ребенка.
-- Если вы себе отпустите бороду, мистер Роберте, я с вами разведусь,
-- пригрозила Саксон. -- Ты так красив и молод без бороды! Я слишком люблю
твое лицо, чтобы ты закрыл его бородой. Ах, Билли, милый, милый! Я понятия
не имела, что такое счастье, пока не вышла за тебя!
-- И я тоже.
-- И так будет всегда?
-- Уверен, -- отвечал он.
-- Правда, мне почему-то всегда казалось, что я буду счастлива в браке,
-- продолжала она. -- Но никогда и не снилось, что будет так хорошо.
Она повернула голову и поцеловала его в щеку.
-- Билли, это даже нельзя назвать счастьем, это блаженство.
И Билл дал себе слово пока не говорить об урезке заработной платы. И
только через две недели, когда постановление стало фактом и ему пришлось
высыпать ей в передник меньше, чем обычно, он сказал. На другой день к обеду
пришли Берт и Мери, которые были женаты уже целый месяц, и разговор зашел об
этом больном для всех вопросе. Берт смотрел на дело особенно пессимистически
и намекал на забастовку, ожидавшуюся в железнодорожных мастерских.
-- Если бы вы все помалкивали, лучше было бы, -- заметила Мери. -- Это
профсоюзные агитаторы мутят. Я прямо из себя выхожу, когда вижу, как они во
все встревают и подзуживают рабочих. Будь я хозяином, я бы каждому, кто их
слушает, сбавляла зарплату.
-- Но ведь и ты состояла в союзе прачек, -- мягко возразила Саксон.
-- Потому что иначе я бы не получила работы. А что он мне дал, твой
союз?
-- Ну вот, посмотри на Билла, -- возразил Берт. -- Возчики сидели
смирно, рта не раскрывали, ни в чем не участвовали, и вдруг -- раз! Нате
вам, пожалуйста! Как обухом по голове! Десять процентов сбавки. То ли еще
будет! В этой стране, которую создали своими руками наши отцы и матери, на
нашу долю не осталось ничего. Нам остались только рожки да ножки. И скоро
нам совсем будет крышка, нам -- потомкам тех людей, которые бросили Англию,
вывезли тут весь навоз, освободили рабов, сражались с индейцами, создали
Запад! Всякий дурак видит, куда мы идем!
-- А что же нам делать? -- с тревогой спросила Саксон.
-- Бороться! Только одно! Страна в руках шайки разбойников! Возьмите
хотя бы Южную Тихоокеанскую дорогу: разве она не управляет Калифорнией?
-- Глупости, Берт, -- прервал его Билл. -- Ты просто несешь чепуху.
Железная дорога не может управлять Калифорнией.
-- Эх ты, простофиля! -- насмешливо воскликнул Берт. -- Подожди, придет
время -- и все вы, дуралеи, окажетесь перед совершившимся фактом, да будет
поздно! Все прогнило насквозь! Воняет! Помилуй, нет ни одного человека,
который мог бы попасть в законодательное собрание, если он не съездит в
Сан-Франциско да не побывает в главном управлении Южной Тихоокеанской дороги
и там не поклонится тому, кому следует. Почему в губернаторы Калифорнии
попадают всегда только бывшие директора дороги? Так повелось, когда нас с
тобой еще на свете не было. Да, нам крышка! Мы побиты. Но сердце мое
взыграло бы в груди, если бы мне удалось перед смертью вздернуть хоть
кого-нибудь из этих гнусных воров. Ты знаешь -- кто мы? Те -- что бились на
полях сражений, и вспахали землю, и создали все, что вокруг нас. Мы --
последние могикане.
-- Я его до смерти боюсь, он прямо себя не помнит, -- сказала Мери, и в
ее тоне чувствовалась враждебность. -- Если он, наконец, не заткнет свою
глотку, его наверняка выставят из мастерских. А что мы тогда будем делать?
Обо мне он не думает. Но одно я вам скажу: в прачечную я не вернусь! -- Она
подняла руку и произнесла торжественно, словно клятву: -- Никогда и ни за
что на свете!
-- Знаю я, куда ты метишь, -- возразил Берт гневно. -- Все равно,
сдохну я или буду жив, попаду в переделку или нет, -- если ты захочешь идти
по дурной дорожке, ты пойдешь; со мной или без меня -- не важно.
-- Кажется, я вела себя вполне прилично до встречи с тобой, --
возразила Мери, закинув головку, -- да и сейчас никто не скажет про меня
плохого.
Берт хотел ей ответить какой-то резкостью, но вмешалась Саксон и
восстановила мир. Она очень тревожилась за их брачную жизнь. Оба
вспыльчивые, несдержанные, раздражительные, и их постоянные стычки не сулят
ничего хорошего.
Покупка безопасной бритвы была для Саксон серьезным шагом. Сначала она
посоветовалась со знакомым приказчиком из магазина Пирса и уже тогда
решилась на это приобретение. В одно воскресное утро, после завтрака, когда
Билл собирался в парикмахерскую, Саксон позвала его в спальню и, приподняв
полотенце, показала ему приготовленные бритвенные ножи, мыло, кисточку и все
необходимое для бритья. Билл, удивленный, попятился, потом снова подошел и
принялся рассматривать покупку. Огорченно уставился он на безопасную бритву.
-- Ну, это не для мужчины!
-- И такая бритва сделает свое дело, -- сказала Саксон. -- Сотни людей
бреются ею каждый день.
Но Билл отрицательно покачал головой.
-- Ты же ходишь к парикмахеру три раза в неделю, и бритье стоит тебе
каждый раз сорок пять центов. Считай -- полдоллара, а в году пятьдесят две
недели. Двадцать шесть долларов в год на бритье! Не возмущайся, милый,
попробуй. Сколько мужчин бреются таким способом!
Он опять покачал непокорной головой, и туманные глубины его глаз еще
больше потемнели. Она так любила в нем эту хмурость, которая делала его
по-мальчишески красивым. Саксон, смеясь, обняла его, толкнула на стул, сняла
с него пиджак, расстегнула воротник верхней и нижней рубашки и подвернула
их.
-- Если ты будешь ругаться, -- сказала она, покрывая его щеки мыльной
пеной, -- то получишь в рот вот это.
-- Подожди минутку, -- удержала она его, когда он хотел взяться за
бритву. -- Я видела, как орудуют парикмахеры. Они начинают брить, когда пена
впитается.
И она стала втирать ему в кожу мыльную пену.
-- Вот, -- сказала она, вторично намыливая ему щеки. -- Теперь можешь
начинать. Только помни, что я не всегда буду это делать вместо тебя. Только
пока ты учишься.
Всячески подчеркивая свое шутливое негодование, Билл попытался
несколько раз провести бритвой по лицу, потом схватился за щеку и сердито
воскликнул:
-- Ах, черт проклятый! Он стал разглядывать в зеркало свое лицо и
увидел полоску крови, алевшую среди мыльной пены.
-- Порезался! Безопасной бритвой! Черт! Наверно, мужчины клянут эти
бритвы. И правы! Порезался! Хороша безопасность!
-- Да подожди минутку, -- уговаривала его Саксон. -- Нужно сначала ее
наладить. Приказчик мне говорил... Вот посмотри, тут маленькие винтики.
Они... Поверни их... вот так...
Билл снова принялся за бритье. Через несколько минут он внимательно
поглядел на себя в зеркало, ухмыльнулся и продолжал свою операцию. Легко и
быстро соскреб он с лица всю пену. Саксон захлопала в ладоши.
-- Здорово! -- сказал Билл. -- Великолепно! Дай лапку. Посмотри, как
хорошо получилось.
Он продолжал тереть ее руку о свою щеку. Вдруг Саксон издала легкое
восклицание, притянула его к себе и стала огорченно рассматривать его лицо.
-- Да она совсем не бреет.
-- В общем, надувательство! Твоя бритва режет кожу, но не волос. Я
все-таки предпочитаю парикмахера.
Но Саксон стояла на своем:
-- Ты еще недостаточно приспособился. Ты ее слишком подвинтил. Дай я
попробую. Вот так! Не очень сильно и не очень слабо. Теперь намылься еще
раз, и попробуем.
На этот раз было слышно, как бритва соскабливает волос.
-- Ну как? -- спросила она с тревогой.
-- Рвет... ой! рвет... волосы, -- рычал Билл, делая гримасы. -- Да...
рвет... тянет, ой!.. Как черт!
-- Ну, ну, продолжай, -- подбадривала его Саксон. -- Не сдавайся! Будь
смел, как охотник за скальпами, как последний могикан... Помнишь, что сказал
Берт?
Через четверть часа он вымыл и вытер лицо и облегченно вздохнул.
-- Конечно, так можно в конце концов побриться, но я не очень стою за
этот способ. Он всю душу из меня вымотал.
Вдруг он застонал, сделав новое открытие.
-- Что еще стряслось? -- спросила она.
-- А затылок-то? Ну как же я буду брить затылок? Уж за этим-то придется
идти к парикмахеру.
На лице Саксон появилось огорченное выражение, но лишь на миг. Она
взяла в руки кисточку.
-- Сядь, Билли!
-- Как? Ты хочешь сама? -- спросил он возмущенно.
-- Ну да! Если это может сделать парикмахер, то могу и я.
Билл ворчал и охал, он чувствовал себя униженным, но все же ему
пришлось уступить.
-- Видишь, как чисто, -- сказала она. -- Ничего нет легче. А кроме
того, двадцать шесть долларов в год останутся в кармане. Ты на них купишь и
колыбель, и коляску, и пеленки, и кучу всяких мелочей. А теперь потерпи еще
немного. -- Она обмыла и вытерла ему затылок, затем припудрила. -- Теперь ты
чист и мил, как настоящий младенец, мальчик Билли!
Несмотря на его недовольство, долгий поцелуй в шею, которым она
неожиданно наградила его, был ему очень приятен.
Хотя Билл и клялся, что он больше в руки не возьмет этой чертовой
бритвы, через два дня он все же разрешил Саксон помогать ему и еще раз
попробовал.
На этот раз дело пошло гораздо лучше.
-- В общем, не так уж плохо, -- снисходительно заметил он. -- Я начинаю
привыкать. Все дело в том, как ее отрегулировать. Тогда можно сбривать
волосы дочиста и все-таки не порезаться. У парикмахера это не выходит, он
нет-нет да и порежет меня.
Третий сеанс удался на славу, и оба были на верху блаженства, когда
Саксон поднесла ему бутылку квасцов. Он стал убежденным сторонником
безопасных бритв, не мог дождаться прихода Берта, сам понес ему показывать
приобретение своей жены и продемонстрировал способ употребления.
-- Ведь надо же быть такими дураками -- бегать по парикмахерским,
транжирить деньги, -- заявил он. -- Посмотри на эту штуку! Как берет! И
легко, точно по гладкому месту. Смотри -- шесть минут по часам! Каково?
Когда я набью себе руку, то обойдусь и тремя! Этими ножами можно бриться и в
темноте и под водой. Хотел бы зарезаться, да не можешь! И потом -- сбережешь
двадцать шесть долларов в год. Это придумала Саксон. Ты знаешь -- она прямо
гений!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Торговля между Саксон и Мерседес продолжала развиваться. Мерседес
тотчас же сбывала все те изящные вещицы, которые делала Саксон, а Саксон
занималась работой с увлечением. Будущий ребенок и сокращение заработной
платы заставляли ее относиться к материальной стороне жизни серьезнее, чем
когда-либо. В сберегательную кассу было в сущности отложено очень мало,
Саксон теперь частенько корила себя за то, что расходует деньги на всякие
пустяки для себя и для дома. Впервые тратила она чужой заработок, -- ведь
она привыкла с самых юных лет жить только на свои средства; к счастью,
благодаря Мерседес теперь Саксон получила снова возможность зарабатывать и с
тем большим удовольствием расходовала деньги на покупку нового, более
дорогого белья.
Мерседес делала ей указания, а Саксон следовала им, иногда привнося
кое-что от себя, и изготовляла всевозможные легкие красивые кружевные
вещицы: гофрированные батистовые рубашки с ажурной строчкой и французской
вышивкой на плечах и груди, нарядные комбинации из тонкого полотна, обшитые
ирландским кружевом, похожие на паутинки ночные сорочки. По указаниям
Мерседес она сделала восхитительный чепчик, и та заплатила ей, за вычетом
комиссионных, двенадцать долларов.
Саксон с радостью отдавала этой работе каждую свободную минуту, не
забывая притом и о приданом для ребенка.
Единственное, что она купила, были три нарядные вязаные фуфаечки. Все
остальное, до самых мелочей, она сделала сама: вышитые елочкой пеленки,
вязанные крючком кофточку и капор, варежки, вышитые чепчики, крошечные
пинетки, длинные крестильные платьица, рубашечки на крошечных бретельках,
кажется годные только для куклы, расшитые шелком белые фланелевые юбочки,
чулочки и вязаные сапожки, которые она видела уже на брыкающихся розовых
ножках с пухлыми пальчиками и толстенькими икрами, множество мягких
полотняных простынок. Однако венцом всего явилось маленькое вышитое пальтецо
из белого шелка. И в каждую вещицу, в каждый стежок Саксон вкладывала свою
любовь. Но когда она отдавала себе отчет в характере этой постоянно
наполнявшей ее любви, то не могла не признаться, что любовь эта скорее
относится к Биллу, чем к тому туманному и неопределенному живому комочку,
которого, при всей своей неясности к нему, она еще не могла себе
представить.
-- Гм... -- сказал Билл, пересмотрев весь этот маленький гардероб и
возвращаясь к фуфаечкам. -- Из всех твоих смешных финтифлюшек вот это больше
всего помогает мне представить себе нашего малыша. Я прямо вижу его в этих
настоящих мужских фуфаечках.
И Саксон, охваченная внезапным порывом счастья, от которого у нее на
глазах выступили слезы, поднесла одну из фуфаечек к его губам. Он
торжественно поцеловал ее, не сводя глаз с жены.
-- Это и мальчику, но больше всего тебе.
Однако заработок Саксон вдруг прекратился самым неожиданным и
трагическим образом. Однажды, узнав о дешевой распродаже, она переправилась
на пароме в Сан-Франциско. Проходя по Сатер-стрит, она обратила внимание на
выставку в витрине небольшого магазинчика. Сначала она глазам своим не
поверила -- там на почетном месте красовался тот самый восхитительный
утренний чепчик, за который Мерседес ей заплатила двенадцать долларов и на
котором теперь стояла цена: двадцать восемь. Саксон вошла в магазин и
обратилась к хозяйке, худой пожилой женщине с проницательными глазами,
по-видимому иностранке.
-- Нет, я ничего покупать не собираюсь, -- сказала Саксон. -- Я сама
делаю такие же вещи, какие у вас тут продаются, и хотела бы только знать,
сколько вы платите за них, ну хотя бы вон за тот выставленный в витрине
чепчик?
Женщина бросила пристальный взгляд на руку Саксон, большой и
указательный пальцы которой носили на себе бесчисленные следы уколов, затем
осмотрела ее с головы до ног.
-- А вы умеете делать такие вещи? Саксон кивнула головой?
-- Я заплатила за него женщине, которая его сделала, двадцать долларов.
Саксон подавила невольный возглас изумления и с минуту помолчала,
размышляя. Мерседес заплатила ей всего двенадцать -- значит, восемь она
положила себе в карман ни за что ни про что, тогда как Саксон затратила и
свой материал и свой труд!
-- Будьте добры, покажите мне другие вещи ручной работы -- сорочки и
вообще белье и скажите, сколько вы за них дали?
-- Так, значит, вы умеете делать такие вещи?
-- Умею.
-- И согласны мне их продавать?
-- Конечно, -- сказала Саксон. -- Я затем сюда и вошла.
-- Мы набавляем при продаже очень немного, -- продолжала женщина. -- Но
вы понимаете -- плата за помещение, электричество и прочее, да надо же
немного и подработать. Без этой прибавки мы не могли бы торговать.
-- Ну ясно, -- кивнула Саксон.
Разглядывая восхитительное белье, Саксон нашла еще ночную рубашку и
комбинацию своего изделия. За первую она получила от Мерседес восемь
долларов, -- здесь она продавалась за восемнадцать, а хозяйка за нее
заплатила четырнадцать; за вторую Саксон получила шесть, цена на ней стояла
-- пятнадцать, а хозяйке она обошлась в одиннадцать.
-- Благодарю вас, -- сказала Саксон, надевая перчатки. -- Я с
удовольствием принесу вам свою работу по этим ценам.
-- А я с удовольствием куплю... если вещи будут так же хорошо сделаны.
-- Хозяйка строго на нее посмотрела. -- Не забудьте, что качество должно
быть не хуже. Я часто получаю специальные заказы, и если я буду довольна
вашей работой, то дело для вас найдется.
Мерседес и бровью не повела, когда Саксон обрушилась на нее с упреками:
-- Вы же говорили, что берете только за комиссию!
-- Говорила. Так я и делала.
-- Но ведь я покупала весь материал и я работала, а вы получали львиную
долю платы.
-- А почему бы мне ее и не получать, милочка? Я же была посредницей.
Посредникам обычно достается львиная доля. Так уж заведено.
-- А по-моему, это очень несправедливо, -- сказала Саксон скорее
печально, чем сердито.
-- Ну, уж это вы на жизнь обижайтесь, а не на меня, -- возразила
Мерседес язвительно, однако тон ее внезапно смягчился, -- настроения у нее
быстро менялись. -- Но зачем нам, милочка, ссориться? Я ведь вас так люблю.
Все это пустяки при вашей молодости и здоровье да еще с таким сильным
молодым мужем. А я старуха, и мой старик тоже может сделать для меня очень
мало, он и так уж не жилец на этом свете. Ведь у него больные ноги,
хоронить-то его мне придется. И я оказываю ему честь: спать вечным сном он
будет рядом со мной! Правда, он глупый, тупой, неуклюжий старик; но,
несмотря на глупость, в нем нет ни капли злобы. Я уже купила места на
кладбище и заплатила за них -- частью из тех комиссионных, которые брала с
вас. Но остаются еще похороны. Все должно быть сделано как следует. Мне еще
нужно накопить не мало, а Барри может протянуть ноги в любую минуту.
Саксон осторожно понюхала воздух и догадалась, что старуха опять пьяна.
-- Пойдемте, дорогая, я вам кое-что покажу. -- Она повела Саксон в свою
спальню и приподняла крышку большого сундука. На Саксон повеяло тонким
ароматом розовых лепестков. -- Смотрите, вот мое погребальное приданое. В
этом платье я обвенчаюсь с могилой.
Удивление Саксон все росло, по мере того как старуха показывала ей вещь
за вещью, изящное, нарядное и роскошное приданое, которое годилось бы для
самой богатой невесты. Наконец, Мерседес извлекла на свет веер из слоновой
кости.
-- Это мне подарили в Венеции, дорогая. А вот, смотрите, черепаховый
гребень; его заказал для меня Брюс Анстей за неделю до того, как выпил свой
последний бокал и прострелил свою сумасбродную голову из кольта. А этот
шарф! Да, да, этот шарф из либерти...
-- И все это уйдет с вами в могилу? -- воскликнула Саксон. -- Какое
безумие!
