...
Он подозрительно покосился на нее из-под черных нависших бровей, густо
сросшихся на переносице и образовавших как бы одну черту.
-- Почему не можете?
-- Я уже обещала...
-- Кому это?
-- Не ваше дело, Чарли Лонг. Обещала... и все тут.
-- Не мое дело? Нет, будет мое, коли захочу! Помните вашего обожателя,
этого сопляка бухгалтера? Ну так советую не забывать, чем все это кончилось!
-- Прошу вас, оставьте меня в покое! -- обиженно проговорила она. -- Ну
хоть один раз не мучьте!
Кузнец язвительно засмеялся.
-- Если какой-нибудь сопляк намерен встать между нами, пусть не
воображает... я ему вправлю мозги... Так в пятницу вечером? Да? А где?
-- Не скажу.
-- Где? -- повторил он.
Губы девушки были крепко сжаты, на щеках двумя небольшими пятнами
вспыхнул гневный румянец.
-- Подумаешь! Точно я не отгадаю! В зале "Германия", конечно! Ладно, я
там буду и провожу вас домой. Поняли? И уж лучше предупредите своего
сопляка, чтобы он убирался подобру-поздорову, если не хотите, чтобы я ему
морду набил.
Саксон, чье женское достоинство было оскорблено таким обращением ее
поклонника, хотелось бросить ему в лицо имя и подвиги своего нового
защитника. Но она тут же испугалась: Чарли -- взрослый мужчина, и в
сравнении с ним Билл -- мальчик. По крайней мере ей он показался таким. Она
вспомнила свое первое впечатление от рук Билла и взглянула на руки своего
спутника. Они показались ей вдвое больше, а шерсть, которой они обросли,
свидетельствовала об его ужасной силе. Нет, не может Билл драться с этаким
громадным животным! И вместе с тем в ней вспыхнула тайная надежда, что
благодаря чудесному, баснословному искусству, каким владеют боксеры, Биллу,
может быть, удастся проучить этого забияку и избавить ее от преследований.
Но когда она опять посмотрела на кузнеца и увидела, как широки его плечи,
как морщится сукно костюма на мощных мышцах и рукава приподняты глыбами
бицепсов, ее снова охватили сомнения.
-- Если вы опять хоть пальцем тронете кого-нибудь, с кем я... -- начала
она.
-- Ему, конечно, не поздоровится, -- осклабился кузнец. -- И поделом.
Всякого, кто становится между парнем и его девушкой, необходимо вздуть.
-- Я не ваша девушка и, что бы вы ни говорили, никогда не буду.
-- Ладно, злитесь, -- кивнул он. -- Мне нравится, что вы такая
задорная. Нужно, чтобы жена была с огоньком, а то -- что в них толку, в этих
жирных коровах! Колоды! Вы по крайней мере огонь, злючка!
Она остановилась возле своего дома и положила руку на щеколду калитки.
-- Прощайте, -- сказала она. -- Мне пора.
-- Выходите-ка попозднее, прогуляемся в Андорский парк, -- предложил
он.
-- Нет, мне нездоровится. Поужинаю и сразу лягу.
-- Понятно, -- проговорил он с ехидной усмешкой. -- Приберегаете,
значит, силы к завтрашнему дню? Да?
Она нетерпеливо толкнула калитку и вошла.
-- Я вас предупредил, -- продолжал он, -- если вы завтра надуете меня,
кому-то придется плохо.
-- Надеюсь, что вам! -- отпарировала она.
Он захохотал, откинул голову, выпятил чугунную грудь и приподнял
тяжелые руки. В эту минуту он напоминал Саксон огромную обезьяну, когда-то
виденную ею в цирке.
-- Ну, до свиданья! -- крикнул он ей вслед. -- Увидимся завтра вечером
в "Германии".
-- Я не говорила вам, что буду именно там.
-- Но и не отрицали. Я все равно приду. И я вас провожу домой. Смотрите
оставьте мне побольше вальсов. Беситесь сколько угодно -- это вам идет!
...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Когда вальс кончился и музыка смолкла, Билл и Саксон оказались у
главного входа в танцевальный зал. Ее рука слегка опиралась на его руку, и
они прогуливались, отыскивая местечко, где бы сесть. Вдруг прямо перед ними
вырос Чарли Лонг, который, видимо, только что пришел.
-- Так это ты тут отбиваешь девушек? -- угрожающе спросил он; лицо его
было искажено неистовой злобой.
-- Кто? Я? -- спокойно спросил Билл. -- Ошибаетесь, я никогда этим не
занимаюсь.
-- А я тебе голову снесу, если ты сию минуту не уберешься!
-- Ну, с головой-то мне вроде жалко расстаться. Что ж, пойдемте отсюда,
Саксон. Здесь неподходящее для нас соседство.
Он хотел пройти с ней дальше, но Лонг опять загородил ему дорогу.
-- Уж очень ты занесся, парень, -- прохрипел он, -- и тебя следует
проучить! Понятно?
Билл почесал затылок и изобразил на своем лице притворное недоумение.
-- Нет, непонятно, -- ответил он. -- Повторите, что вы сказали?
Но огромный кузнец презрительно отвернулся и обратился к Саксон:
-- Пойдите-ка сюда. Дайте вашу карточку.
-- Вы хотите с ним танцевать? -- спросил Билл.
Она отрицательно покачала головой.
-- Очень жаль, приятель, ничего не поделаешь, -- и Билл опять сделал
попытку отойти.
Но кузнец в третий раз надвинулся на них.
-- А ну-ка давайте отсюда, -- сказал Билл, -- я вас не держу.
Лонг чуть не бросился на него; его кулаки сжались. Одну руку он отвел
назад, готовясь нанести ею удар, а плечи и грудь выпятил, -- но невольно
остановился при виде невозмутимого спокойствия Билла и его невозмутимых, как
будто затуманенных глаз. В лице Билла не дрогнула ни одна черта, в теле --
ни одна мышца. Казалось, он даже не сознает, что ему угрожает нападение. Все
это было для кузнеца чем-то совершенно новым.
-- Ты, может, не знаешь, кто я? -- вызывающе спросил Лонг.
-- Отлично знаю, -- так же невозмутимо ответил Билл. -- Ты первейший
хулиган (лицо Лонга выразило удовольствие). Специалист по избиению
малолетних. Тебе полицейская газета должна бы дать брильянтовый жетон. Сразу
видно, что ни черта не боишься.
-- Брось, Чарли, -- посоветовал один из обступивших их молодых людей.
-- Это же Билл Роберте, боксер. Ну, знаешь... Большой Билл...
-- Да хоть бы сам Джим Джеффис! Я никому не позволю становиться мне
поперек дороги!
Но даже Саксон заметила, что его свирепый пыл сразу угас. Казалось,
одно имя Билла уже действует усмиряюще на самых отчаянных скандалистов.
-- Вы с ним знакомы? -- обратился к ней Билл.
Она ответила только взглядом, хотя ей хотелось громко закричать обо
всех обидах, которые ей нанес этот человек, так упорно ее преследовавший.
Билл обернулся к кузнецу:
-- Осторожнее, приятель, тебе со мной ссориться не стоит. Хуже будет.
Да и чего ради, собственно говоря? Ведь в таком деле решать ей, а не нам.
-- Нет, не ей. Нам.
Билл медленно покачал головой:
-- Нет, ошибаешься. Слово за ней.
-- Ну, так скажите его! -- зарычал Лонг, обращаясь к Саксон. -- С кем
вы пойдете? С ним или со мной? Давайте выясним это сейчас же!
Вместо ответа Саксон положила и другую руку на руку Билла.
-- Вот и сказала, -- заметил Билл.
Лонг злобно посмотрел на Саксон, потом на ее защитника.
-- А все-таки я с тобой еще посчитаюсь, -- пробурчал он сквозь зубы.
Когда Саксон и Билл отошли, девушку охватила глубокая радость. Нет, ее
не постигла судьба Лили Сэндерсон, и этот невозмутимый, неторопливый
мужчина-мальчик укротил ужасного кузнеца, ни разуме пригрозив ему и не
ударив.
-- Он все время прохода мне не дает, -- шепнула она Биллу. -- Везде
меня преследует и избивает каждого, кто только приближается ко мне. Я больше
не хочу его видеть! Никогда!
Билл вдруг остановился. Чарли, нехотя удалявшийся остановился тоже.
-- Она говорит, -- обратился к нему Билл, -- что больше не хочет с
тобой знаться. А ее слово свято. Если только я услышу, что ты к ней опять
пристаешь, я возьмусь за тебя по-настоящему. Понял?
Лонг с ненавистью посмотрел на него и промолчал.
-- Ты понял? -- сказал Билл еще более решительно.
Кузнец глухо прорычал что-то, означавшее согласие.
-- Тогда все в порядке. И смотри -- заруби себе на носу. А теперь
катись отсюда, не то я тебя сшибу.
Лонг исчез, бормоча несвязные угрозы, а Саксон шла точно во сне. Итак,
Чарли Лонг отступил. Он испугался этого мальчика с нежной кожей и голубыми
глазами! Билл избавил ее от преследователя; он сделал то, на что до сих пор
не решался никто другой. И потом... он отнесся к ней совсем иначе, чем к
Лили Сэндерсон.
Два раза Саксон принималась рассказывать своему защитнику подробности
знакомства с Лонгом, и каждый раз он останавливал ее.
-- Да бросьте вы вспоминать! Все это чепуха, -- сказал он во второй
раз. -- Вы здесь, -- а это главное.
Но она настояла на своем, и когда, волнуясь и сердясь, кончила свой
рассказ, он ласково погладил ее руку.
-- Пустяки, Саксон. Он просто нахал. Я как взглянул на него, сразу
понял, что это за птица. Больше он вас не тронет. Я знаю таких молодцов: это
трусливые псы. Драчун? Да, с грудными младенцами он храбр, хоть сотню
поколотит.
-- Но как это у вас получается? -- спросила она с восхищением. --
Почему мужчины вас так боятся? Нет, вы просто удивительный!
Он смущенно улыбнулся и переменил разговор.
-- Знаете, -- сказал он, -- мне очень нравятся ваши зубы. Они такие
белые, ровные, но и не мелкие, как у детишек. Они... они очень хорошие... и
вам идут. Я никогда еще не видел таких ни у одной девушки. Честное слово, я
не могу спокойно на них смотреть! Так бы и съел их.
В полночь, покинув Берта и Мери, танцевавших неутомимо, Билл и Саксон
отправились домой. Так как именно Билл настоял на раннем уходе, то он счел
нужным объяснить ей причину.
-- Бокс заставил меня понять одну очень важную штуку, -- сказал он, --
надо беречь себя. Нельзя весь день работать, потом всю ночь плясать и
оставаться в форме. То же самое и с выпивкой. Я вовсе не ангел. И я
напивался, и знаю, что это такое. Я и теперь люблю пиво, -- да чтобы пить не
по глоточку, а большими кружками. Но я никогда не выпиваю, сколько мне
хочется. Пробовал -- и убедился, что не стоит. Возьмите хоть этого хулигана,
который сегодня приставал к вам. Я бы шутя его взгрел. Конечно, он и так
буян, а тут еще пиво бросилось ему в голову. Я с первого взгляда увидел и
потому легко бы с ним справился. Все зависит от того, в каком человек
состоянии.
-- Но ведь он такой большой! -- возразила Саксон. -- У него кулак вдвое
больше вашего.
-- Ничего не значит. Важны не кулаки, а то, что за кулаками. Он бы
набросился на меня, как зверь. Если бы мне не удалось его сразу сбить, я бы
только оборонялся и выжидал. А потом он вдруг выдохся бы, сердце, дыхание --
все. И тут уж я бы с ним сделал, что хотел. Главное, он сам это прекрасно
знает.
-- Я никогда еще не встречалась с боксером, -- сказала Саксон,
помолчав.
-- Да я уже не боксер, -- возразил Билл поспешно. -- И еще одному
научил меня бокс: что надо это дело бросить. Не стоит. Тренируется человек
до того, что сделается как огурчик, и кожа атласная и все такое, -- ну,
словом, в отличной форме, жить бы ему сто лет, и вдруг -- нырнул он под
канаты и через каких-нибудь двадцать раундов с таким же молодцом все его
атласы -- к чертям, и еще целый год жизни потеряет! Да что год, иной раз и
пять лет, а то и половину жизни... бывает и так, что на месте останется. Я
насмотрелся. Я видел боксеров. Иной здоров, как бык, а глядишь -- года не
пройдет, умирает от чахотки, от болезни почек или еще чего-нибудь. Так что
же тут хорошего? Того, что он потерял, ни за какие деньги не купишь. Вот
потому-то я это дело и бросил и опять стал возчиком. На здоровье не могу
пожаловаться и хочу сохранить его. Вот и все.
-- Вы, наверно, гордитесь сознанием своей власти над людьми, -- тихо
сказала Саксон, чувствуя, что и сама она гордится его силой и ловкостью.
-- Пожалуй, -- откровенно признался он, -- Я рад, что тогда пошел на
ринг, и рад теперь, что с него ушел... Да, все-таки я многому там научился:
научился глядеть в оба и держать себя в руках. А какой у меня раньше был
характер! Кипяток! Я сам иной раз себя пугался. Чуть что -- так вспылю,
удержу нет. А бокс научил меня сразу не выпускать пары и не делать того, в
чем после каяться будешь.
-- Полно! -- перебила она его. -- Я такого спокойного, мягкого человека
еще не встречала.
-- А вы не верьте. Вот узнаете меня поближе -- увидите, какой я бываю:
так разойдусь, что уже ничего не помню. Нет, я ужасно бешеный, стоит только
отпустить вожжи!
Этим он как бы выразил желание продолжать их знакомство, и у Саксон
радостно екнуло сердце.
-- Скажите, -- спросил он, когда они уже приближались к ее дому, -- что
вы делаете в следующее воскресенье? У вас есть какие-нибудь планы?
-- Нет, никаких нет.
-- Ну... Хотите, возьмем экипаж и поедем на целый день в горы?
Она ответила не сразу -- в эту минуту ею овладело ужасное воспоминание
о последней поездке с кузнецом; о том, как она его боялась, как под конец
выскочила из экипажа и потом бежала, спотыкаясь в темноте, много миль в
легких башмаках на тонкой подошве, испытывая при каждом шаге мучительную
боль от острых камней. Но затем она почувствовала прилив горячей радости:
ведь теперешний ее спутник -- совсем другой человек, чем Лонг.
-- Я очень люблю лошадей, -- сказала она. -- Люблю даже больше, чем
танцы, только я ничего почти про них не знаю. Мой отец ездил на большой
чалой кавалерийской лошади. Он ведь был капитаном кавалерийского полка. Я
его никогда не видела, но всегда представляю себе верхом на рослом коне, с
длинной саблей и портупеей. Теперь эта сабля у моего брата Джорджа, но
второй брат. Том, у которого я живу, говорит, что она моя, потому что мы от
разных отцов. Они ведь мои сводные братья. От второго мужа у моей матери
родилась только я. Это был ее настоящий брак... я хочу сказать -- брак по
любви.
Саксон вдруг умолкла, смутившись своей болтливости, но ей так хотелось
рассказать этому молодому человеку про себя все, -- ведь ей казалось, что
эти заветные воспоминания составляют часть ее самой.
-- Продолжайте! Рассказывайте! -- настаивал Билл. -- Я очень люблю
слушать про старину и тогдашних людей. Мои родители ведь тоже все это
испытали, но почему-то мне кажется, что тогда жилось лучше, чем теперь. Все
было проще и естественнее. Я не знаю, как это выразить... словом -- не
понимаю я теперешней жизни: все эти профсоюзы и компанейские союзы, стачки,
кризисы, безработица и прочее; в старину ничего этого не знали. Каждый жил
на земле, занимался охотой, добывал себе достаточно пищи, заботился о своих
стариках, и каждому хватало. А теперь все пошло вверх дном, ничего не
разберешь. Может, я просто дурак -- не знаю. Но вы все-таки продолжайте,
расскажите про свою мать.
-- Видите ли, моя мать была совсем молоденькая, когда они с капитаном
Брауном влюбились друг в друга. Он был тогда на военной службе, еще до
войны. Когда вспыхнула война, капитана послали в Восточные штаты, а мама
уехала к своей больной сестре Лоре и ухаживала за ней. Потом пришло
известие, что он убит при Шайлоу, и она вышла замуж за человека, который уже
много-много лет любил ее. Он еще мальчиком был в той же партии, что и она, и
вместе с нею прошел через прерии. Она уважала его, но по-настоящему не
любила. А потом вдруг оказалось, что мой отец жив. Мама загрустила, но не
дала горю отравить ей жизнь. Она была хорошей матерью и хорошей женой,
кроткая, ласковая, но всегда печальная, а голос у нее был, по-моему, самый
прекрасный на свете.
-- Держалась, значит, молодцом, -- одобрил Билл.
-- А мой отец так и не женился. Он все время продолжал ее любить. У
меня хранится очень красивое стихотворение, которое она ему посвятила, --
удивительное, прямо как музыка. И только через много лет, когда, наконец, ее
муж умер, они с отцом поженились. Это произошло в тысяча восемьсот
восемьдесят втором году, и жилось ей тогда хорошо.
Многое еще рассказала ему Саксон, уже стоя у калитки, и потом уверяла
себя, что на этот раз его прощальный поцелуй был более долгим, чем обычно.
-- В девять часов не рано? -- окликнул ее Билл через калитку. -- Ни о
завтраке, ни о чем не хлопочите. Я все это устрою. Будьте только готовы
ровно в девять.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В воскресенье утром Саксон оказалась готовой даже раньше девяти, и
когда она вернулась из кухни, куда бегала уже второй раз, чтобы посмотреть в
окно, не подъехал ли экипаж, Сара, как обычно, на нее накинулась.
-- Стыд и срам! Некоторые особы не могут жить без шелковых чулок... --
начала она. -- Посмотрите на меня, я день и ночь гну спину, а разве у меня
когда-нибудь были шелковые чулки да по три пары туфель? Но я одно говорю:
бог справедлив, и некоторые люди не обрадуются, когда придет расплата и они
получат по заслугам.
Том, который в это время покуривал трубку и держал на коленях своего
младшего сына, незаметно подмигнул Саксон, что, мол, на Сару опять
"наехало". А Саксон тщательно перевязывала лентой волосы одной из девочек и
казалась всецело погруженной в свое занятие. Сара грузно шлепала по кухне,
перемывая и убирая посуду после завтрака. Наконец, она, охнув, выпрямила
спину и, отойдя от раковины, с новым приливом злобы уставилась на Саксон.
-- Что? Небось молчишь? А почему молчишь? Потому что еще, должно быть,
не совсем стыд потеряла. Хороша! С боксером спуталась! Слышала, слышала я
кое-что насчет твоих похождений с этим Робертсом. Тоже гусь! Да подожди,
голубушка, дай только Чарли Лонгу до него добраться! Тогда увидишь!
-- Ну, не знаю, -- вмешался Том. -- По всему, что я слышал, Билл
Роберте очень хороший парень.
Саксон снисходительно улыбнулась, но Сара, перехватив эту улыбку,
окончательно рассвирепела.
-- Почему бы тебе не выйти за Чарли Лонга? Он об тебе с ума сходит, не
пьяница...
-- Насколько мне известно, он пьет гораздо больше, чем следует, --
возразила Саксон.
-- Это-то верно, -- подтвердил брат. -- А кроме того, я знаю, что он и
дома держит бочонок пива.
-- Может, ты сам к нему прикладывался? -- съязвила Сара.
-- Может, и прикладывался, -- спокойно ответил Том, невольно отерев рот
рукой.
-- А почему бы ему и не держать у себя бочонка, коли ему хочется? --
вновь перешла она в наступление, направленное теперь и на мужа. -- Он чужого
не берет, зарабатывает хорошо, во всяком случае побольше, чем иные прочие.
-- Да, но у него нет на руках жены и ребят, -- сказал Том.
-- И он не платит дурацких взносов во всякие там союзы.
-- Ошибаешься. Взносы и он платит, -- невозмутимо возразил Том. --
Черта с два он работал бы на этом предприятии, да и на любом в Окленде, если
бы не был в ладах с союзом кузнецов. Ты ведь, Сара, ничего не понимаешь
насчет профсоюзных дел. Коли человек не хочет умереть с голоду, он должен
держаться за союз.
-- Ну еще бы, -- презрительно фыркнула Сара. -- Я всегда ничего не
понимаю! Где уж мне! Я дура набитая! И ты мне это говоришь при детях?! --
Она с бешенством обернулась к старшему мальчику, который вздрогнул и
отскочил. -- Слышишь, Билли? Оказывается, твоя мать дура! Понимаешь? Твой
отец это ей заявляет в лицо, и при вас -- детях! Она круглая дура! Скоро он
скажет, что она спятила, и отправит ее в сумасшедший дом. А что ты на это
скажешь. Билли? Тебе понравится, если твоя мать будет сидеть взаперти, в
халате, в отделении для буйных, без солнца, без света, и ее будут бить, как
били негров, когда они были рабами. Билли, как настоящих черномазых негров?
Вот какой у тебя папаша! Подумай об этом. Билли! Представь себе свою мать,
которая тебя родила, в буйном отделении, среди сумасшедших! Они воют и
вопят, а кругом валяются залитые известью трупы тех, кого эти звери сторожа
били так, что забили до смерти!..
Она продолжала неутомимо рисовать в самых мрачных красках то ужасное
будущее, которое ей готовит ее супруг, а мальчик, охваченный смутным
предчувствием какой-то непонятной катастрофы, начал беззвучно плакать, и его
нижняя губа судорожно вздрагивала.
Саксон, наконец, вышла из себя.
-- Ради бога! -- вспылила она. -- Пяти минут мы не можем пробыть
вместе, чтобы не ссориться!
Сара тут же забыла о сумасшедшем доме и опять набросилась на Саксон:
-- Это кто же ссорится? Я рта не могу раскрыть, вы оба тут же на меня
накидываетесь!
Саксон в отчаянии полсала плечами, а Сара повела новую атаку на мужа:
-- Уж если сестра тебе дороже жены, так зачем же ты на мне женился? Я
тебе детей народила, я работала на тебя, как каторжная, я все руки себе
отмотала! Ты и спасибо не скажешь... при детях оскорбляешь меня, кричишь,
что я сумасшедшая! А ты для меня хоть что-нибудь сделал? Ты вот что скажи! Я
на тебя и стряпала, и твое вонючее белье стирала, и носки чинила, и ночи не
спала с твоими щенками, когда они болели! А вот на -- посмотри! -- И она
высунула из-под юбки бесформенную распухшую ногу, обутую в стоптанный,
нечищенный потрескавшийся башмак. -- На это посмотри! Вот я про что говорю!
Полюбуйся! -- Ее крик постепенно переходил в хриплый визг. -- А ведь других
башмаков у меня нет! У твоей жены! И тебе не стыдно? Уж трех пар ты у меня
не найдешь! А чулки? Видишь?..
Вдруг голос ее оборвался, и она рухнула на стул у стола, задыхаясь от
нестерпимой обиды и злобы; но тут же опять поднялась, деревянным угловатым
движением, как автомат, налила себе чашку остывшего кофе и таким же
деревянным движением снова села. Она вылила на блюдце подернутую жиром,
противную жидкость, -- словно кофе был горяч и мог обжечь ей рот, -- и
продолжала бессмысленно смотреть перед собой, а грудь ее приподнималась
судорожными, короткими вздохами.
-- Ну, Сара, успокойся! Пожалуйста, успокойся! -- тревожно упрашивал ее
Том.
Вместо ответа она медленно, осторожно, словно от этого зависела судьба
целого государства, опрокинула блюдечко на стол, -- затем подняла правую
руку, медленно, тяжело, и так же неторопливо и тяжело ударила Тома ладонью
по щеке и тут же истерически завыла -- пронзительно, хрипло, все на тех же
нотах, как одержимая -- села на пол и принялась раскачиваться взад и вперед,
словно в порыве безысходного горя.
Тихие всхлипывания Билли перешли в громкий плач; к нему присоединились
обе девочки с новыми лентами в волосах.
Лицо Тома вытянулось и побелело, хотя щека его все еще пылала. Саксон
очень хотелось ласково обнять его и утешить, но она не решилась.
Он наклонился над женой:
-- Сара, ты нездорова. Дай я уложу тебя в постель, а тут уж: сам
приберу.
-- Не трогай! Не трогай меня! -- судорожно завопила она, вырываясь.
-- Уведи детей во двор. Том, и погуляй с ними, во всяком случае уведи
их отсюда, -- сказала Саксон; сердце ее сжималось, она была бледна и
дрожала.
-- Иди, иди. Том, пожалуйста! Вот твоя шляпа. Я успокою ее. Я знаю, что
ей нужно.
Оставшись одна, Саксон с судорожной поспешностью принялась за дело.
Всеми силами старалась она казаться спокойной, чтобы успокоить эту
раскричавшуюся, обезумевшую женщину, все еще бившуюся на полу. Тонкие
дощатые стены дома пропускали малейший звук, и Саксон догадывалась, что шум
скандала слышен не только в соседних домах, но и на улице и даже на той
стороне. Больше всего она боялась, чтобы именно в эту минуту не появился
Билл. Саксон чувствовала себя униженной, оскорбленной до глубины души.
Каждый ее нерв трепетал, вид Сары вызывал в ней почти физическую тошноту, и
все же она не теряла самообладания и медленным, успокаивающим движением
гладила волосы кричавшей женщины, затем обняла ее -- и постепенно ужасный,
пронзительный визг Сары стал затихать. Еще несколько минут -- и та уже
лежала в постели, судорожно всхлипывая, с мокрым полотенцем на голове и на
глазах.
-- Это облегчит головную боль, -- сказала Саксон.
Когда на улице раздался топот копыт и затих перед домом, Саксон уже
могла оставить Сару и, выскочив на крыльцо, помахала рукою Биллу. В кухне
она увидела брата, тревожно ожидавшего дальнейших событий.
-- Все в порядке, -- сказала она. -- За мной приехал Билл Роберте, и
мне надо уходить. А ты поди посиди с ней; может, она заснет. Но только не
раздражай ее, пусть себе куражится. Если она позволит тебе подержать ее
руку, подержи; во всяком случае -- попробуй. Но прежде всего, ничего не
говоря, намочи опять полотенце, положи ей на голову и посмотри, как она к
этому отнесется.
Том был человек мягкий и покладистый. Но, как большинство жителей
Запада, он не привык и не умел выражать свои чувства. Он кивнул, повернулся
к двери и нерешительно остановился. Во взгляде, который он бросил на Саксон,
была и благодарность и братская любовь. Она это почувствовала и так и
потянулась к нему.
-- Ничего, ничего, все хорошо! -- поспешила она его успокоить.
Том отрицательно покачал головой.
-- Нет, не хорошо! Стыдно, гадко, а не хорошо! -- Он повел плечами. --
Мне не за себя, а за тебя горько... Ведь ты, сестренка, только начинаешь
жить. Молодые годы пройдут так быстро, что и опомниться не успеешь. Вот у
тебя уже и день испорчен. Постарайся как можно скорее забыть все это, удирай
отсюда со своим приятелем и хорошенько повеселись. -- Уже взявшись за
дверную ручку, он опять остановился. Лицо его было мрачно. -- Черт! Подумать
только! Ведь и мы с Сарой когда-то уезжали кататься на целый день! И у нее,
наверно, тоже было три пары туфель! Даже не верится!
В своей комнате Саксон, кончая одеваться, влезла на стул, чтобы
посмотреть в маленькое стенное зеркальце, как на ней сидит полотняная юбка;
эту юбку и жакетку она купила готовыми, сама переделала и даже прострочила
двойные швы, чтобы придать костюму такой вид, словно он от портного. Все еще
стоя на стуле, она уверенным движением поправила складки и подтянула юбку.
Нет, теперь все хорошо. Понравились ей и ее стройные лодыжки над открытыми
кожаными туфлями и мягкие, но сильные линии икр, обтянутых новенькими
бумажными коричневыми чулками.
Соскочив со стула, она надела, приколов шляпной булавкой, плоскую белую
соломенную шляпу с коричневой лентой, под цвет кушака, потом свирепо
растерла себе щеки, чтобы вернуть тот румянец, который исчез из-за истории с
Сарой, и задержалась еще на минуту, натягивая свои нитяные перчатки: в
модном отделе воскресного приложения к газете она прочла, что ни одна
уважающая себя дама не надевает перчаток на улице.
Решительно встряхнувшись, она прошла через гостиную, мимо Сариной
спальни, откуда сквозь тонкую перегородку доносились тяжелые вздохи и
жалобные всхлипывания, и вынуждена была сделать огромное усилие, чтобы щеки
ее опять не побледнели и блеск в глазах не померк. И это ей удалось. Глядя
на сияющее, жизнерадостное молодое создание, так легко сбежавшее к нему с
крыльца, Билл никогда бы не поверил, что девушка сейчас только выдержала
мучительную сцену с полубезумной истеричкой. Она же была поражена его
освещенной солнцем белокурой красотой. Щеки с гладкой, как у девушки, кожей
были чуть тронуты легким румянцем; синева глаз была темнее обычного, а
короткие кудрявые волосы больше чем когда-либо напоминали бледное золото.
Никогда он не казался ей таким царственно-юным. Здороваясь, он ей улыбнулся,
между алыми губами медленно сверкнула белизна зубов, -- и она опять
почувствовала в этой улыбке обещание покоя и отдыха. Саксон еще находилась
под впечатлением полубезумных выкриков невестки, и несокрушимое спокойствие
Билла подействовало на нее особенно благотворно; она невольно рассмеялась
про себя, вспомнив его уверения, будто бы у него бешеный нрав.
Ей и прежде приходилось кататься, но всегда в одноконном тяжелом,
неуклюжем экипаже, нанятом на извозчичьем дворе и рассчитанном главным
образом на прочность. А тут она увидела пару красивых лошадок, которые
поматывали головами и от нетерпения едва стояли на месте, и каждый
золотистый блик на их гнедых шелковистых спинах как бы говорил о том, что
они за всю свою молодую и славную жизнь никогда еще не отдавались внаймы. Их
разделяло до смешного тонкое дышло, и вся их сбруя казалась легкой и
хрупкой. А Билл, точно по праву, как будто являясь главной и неотъемлемой
частью всей этой упряжки, сидел в узкой, изящной, до блеска начищенной
коляске на резиновом ходу с высокими желтыми колесами, -- такой сильный и
ловкий, такой бесконечно не похожий на молодых людей, которые возили ее
кататься на старых, нескладных клячах. Он держал вожжи в одной руке и
уговаривал молодых нервных лошадок своим негромким спокойным голосом, в
котором были и ласка и твердость; и они подчинялись его воле и внутренней
силе.
Однако времени терять было нечего. Зорким женским взглядом Саксон
окинула улицу, и женское чутье не обмануло ее: она увидела, что со всех
сторон сбежалась не только любопытная детвора -- из окон и дверей
высовывались лица взрослых, открывались ставни, откидывались занавески.
Свободной рукой Билл отстегнул фартук и помог ей сесть рядом с ним.
Роскошное, на пружинах, сиденье с высокой спинкой, обитое темной кожей,
оказалось чрезвычайно удобным; но еще приятнее была близость ее спутника,
его сильного тела, полного спокойной уверенности.
-- Ну как -- нравятся они вам? -- спросил он, забирая вожжи в обе руки
и пуская лошадей, которые сразу стремительно взяли с места, -- Это ведь
хозяйские. Таких не наймешь. Он мне дает их иногда для проездки. Если их
время от времени не объезжать, так потом и не справишься. Посмотрите на
Короля, вон того, -- видите какой аллюр! Шикарный! Да? Но другой все-таки
лучше. Его зовут Принц. Пришлось его взять на мундштук, а то не удержишь. Ах
ты! Озоруешь? Видели, Саксон? Вот это лошади! Это лошади!
Им вслед понеслись восторженные возгласы соседских ребят, и Саксон с
глубоким и радостным вздохом подумала, что ее счастливый день, наконец,
начался.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
-- Я ничего не понимаю в лошадях, -- сказала Саксон. -- Ни разу в жизни
не ездила верхом, а если и приходилось править, то всегда какими-то хромыми
клячами, которые едва ноги переставляют. Но я лошадей не боюсь. Я их ужасно
люблю, -- по-моему, это у меня врожденное.
Билл бросил на нее довольный и восхищенный взгляд.
-- Это хорошо. Вот это я в женщине люблю -- смелость! Мне случалось
катать таких девушек, что, поверьте, тошно становилось. Ах, как они меня
сердили! Нервничают, дрожат, пищат, трясутся!.. Верно, они и ездили-то не
ради катанья, а из-за меня. А мне нравится девушка, которая любит лошадей и
не боится... Вот вы такая, Саксон, даю слово. С вами я могу болтать без
конца. А с другими -- тощища. Молчу, словно в рот воды набрал. Они ничего не
знают и не понимают, все время трусят... Ну, мне кажется, вы понимаете, что
я имею в виду...
-- Я думаю, -- сказала она, -- что любовь к лошадям -- это врожденное.
Может, мне так кажется оттого, что я постоянно вспоминаю об отце, как он
сидел на своей чалой лошади. Ну в общем, я их люблю. Когда я была ребенком,
я постоянно рисовала их. И мать меня в этом поощряла. У меня сохранилась
целая тетрадка таких рисунков. И знаете. Билли, я очень часто вижу во сне,
что у меня есть лошадь, моя собственная. А сколько раз я видела, что еду
верхом или правлю!
-- Я вам дам править немного погодя, когда они успокоятся; теперь вы их
не удержите. Возьмитесь-ка за вожжи впереди меня и держите крепче.
Чувствуете? Конечно, чувствуете! И это еще что! Я боюсь пустить вас править
-- уж: очень в вас мало весу.
Ее глаза засияли, когда она ощутила в тугих, напряженных вожаках живую
силу прекрасных животных, и Билл, глядя на нее, тоже сиял, разделяя ее
восхищение.
-- Какой толк в женщине, если она не может быть для мужчины товарищем?
-- воскликнул он.
-- Нам всегда лучше всего с теми, кто любит то же, что и мы, --
рассудительно откликнулась она, втайне радуясь тому, что между ними
действительно так много общего.
-- Знаете, Саксон, сколько раз мне приходилось драться добросовестно,
не щадя себя, чтобы победить, перед толпой зрителей -- спившихся,
прокуренных насквозь, еле живых мозгляков! От одного их вида меня тошнило! И
эта мразь, которая не вынесла бы и одного удара в подбородок или под
ложечку, подстрекала меня и требовала крови. Заметьте -- крови, -- а у самих
и рыбьей-то нет в жилах! Даю слово, я предпочел бы выйти в бой перед одним
зрителем, -- хотя бы перед вами, -- только пусть это будет кто-нибудь, кто
мне приятен. Тогда бы я гордился. Но драться перед этими слабоумными
болванами, перед этими слизняками, и чтобы они аплодировали мне? Мне?..
Неужели вы осудите меня за то, что я покончил с этим грязным делом? Да я бы
охотнее выступал перед старыми заезженными клячами, которым место только на
свалке, чем перед этой мразью, ведь у нее и в жилах-то не кровь, а мутная
вода с Контра-Косты в пору дождей.
-- Я... я не думала, что бокс... такая вещь, -- сказала Саксон упавшим
голосом и, невольно выпустив вожаки, опять откинулась на спинку сиденья.
-- Не бокс, а публика, которая на него смотрит, -- вдруг возразил он
ревниво. -- Конечно, бокс может повредить здоровью молодого человека,
постепенно отнять у него силы и прочее. Но меня больше всего возмущают эти
болваны в публике. Даже их восторг и их похвала унизительны. Понимаете? Это
меня роняет. Представьте себе, что этакий пьяный дохляк, который больной
кошки боится и не достоин даже пальто подать порядочному человеку,
становится на дыбы, орет и подзуживает меня -- меня!.. Ха-ха! Посмотрите-ка,
что он делает! Вот шельма!
Большой бульдог, крадучись перебиравшийся через улицу, прошел слишком
близко от Принца, и Принц вдруг оскалил зубы, опустил голову и натянул
вожжи, стараясь схватить собаку.
-- Вот он -- настоящий храбрец, наш Принц, -- сказал Билл, -- и у него
все естественно. Он старается куснуть собаку вовсе не потому, что какой-то
бездельник его на пса натравил, -- он поступает так по собственному
побуждению. И это правильно. Это хорошо. Потому что естественно. Но на
ринге, перед публикой -- нет, бог с ними, Саксон!..
И Саксон, поглядывавшая на него сбоку и наблюдавшая, как он уверенно
правит лошадьми, проезжая в это воскресное утро по улицам, и как осадил их,
когда им попались по пути два мальчика в детской повозке, -- Саксон вдруг
почувствовала в нем скрытые глубины и порывы, мощное и пленительное
сочетание пылкого темперамента и затаенных страстей с далекой и суровой, как
звезды, печалью; первобытной дикости, смелой, как у волка, и прекрасной, как
у породистой лошади, с гневом карающего ангела и с какой-то неистощимой
вневозрастной юностью, полной огня и жизни. Она была испугана и потрясена,
по-женски рвалась к нему через все эти пропасти, ибо сердце ее и объятия
жаждали его, и она невольно шептала, отзываясь на это чувство всеми струнами
своей души: "Милый... милый!"
