Артефакт 007 - 17 Декабря 2025 - Персональный сайт

Главная » » Артефакт 007

16:37

Артефакт 007

***
...
Несколько секунд на том конце провода Аня пребывала в ступоре. По крайней мере, именно так я истолковал её молчание. Кажется, у неё даже перехватило дыхание от удивления.
— Хорошо, Игорь, я помогу, — заговорила Аня, немного придя в себя. — Конечно, помогу. У вас есть транспорт?
— Да, — ответил я.
— Тогда срочно везите его ко мне домой, — распорядилась Аня не терпящим препирательств тоном.
— Домой?
— Да, это будет быстрее всего. Вы где находитесь?
— Не знаю, сейчас передам трубку Сергею Валерьяновичу.
Пока Верещагин запоминал адрес, я осмотрел Орешкина. После манипуляций, которые провернул Верещагин, ему стало немного лучше. Теоретически, хотя я ничего не смог разобрать в действиях капитана, я мог повторить применённое им заклинание, как действовал раньше — ведь я видел движения потоков магии. Но одно дело повторять боевые заклинания, и другое — ставить эксперименты над раненым товарищем. Можно что-нибудь ему ещё зарастить случайно.
— Так, от нас до особняка Васильевой минут тридцать-сорок, — заявил капитан, положив трубку. — Держись давай, Воронов. И крепче Орешкина держи.
Капитан вдавил педаль в пол, и машина помчалась в сторону города.

* * *
Там, в лесу, я не обратил внимания на слово «особняк», ну мало ли как куратор назвал дом Ани. Но когда Верещагин на скорости влетел в раскрытые кованые ворота, и я через лобовое стекло разглядел трёхэтажный дом, по площади вряд ли сильно уступающий какому-нибудь дворцу из моего прошлого Санкт-Петербурга, я немного… охренел.
С одного края особняка до другого на каждом этаже имелось порядка двух десятков окон, чтобы оглядеть здание полностью, на него следовало смотреть с большого расстояния.
И это дом преподавательницы теории магии в моей академии? Вы это серьёзно? Где тогда живёт директор академии?
Машина остановилась перед крыльцом, и, прежде чем Верещагин заглушил двигатель, двери особняка раскрылись. Его хозяйка в дорогом закрытом платье, явно домашнем, в окружении слуг тут же спустилась по ступенькам.
Капитан выбрался из автомобиля первым. Я тоже дёрнул ручку двери, но был остановлен.
— Игорь, помоги вытащить Орешкина! — велела Васильева. — Давайте носилки!
Слуги расступились, доставая из-за спин настоящие полевые носилки на металлическом каркасе и с жёстким пластиковым ложем. Сразу трое пролезли внутрь машины, и нам вчетвером удалось достаточно легко и при этом крайне аккуратно вынуть застонавшего Гришу наружу.
Анна Леонидовна тут же положила руки ему на грудь, и её ладони засияли зелёным огнём. Стоящий рядом Верещагин бросил на меня внимательный взгляд и кивнул. Ему ведь тоже совсем не улыбалось оказаться с мёртвым курсантом на руках, а теперь куратор мог выдохнуть.
— Я погрузила его в сон. Теперь он выживет, вы правильно поступили, что позвонили мне, — сообщила Васильева, и тут же обернулась к своим людям. — Аккуратно в операционную его!
Прислуга выполнила указание, действительно очень плавно и без резких движений утаскивая Орешкина в особняк. Капитан вздохнул с облегчением.
— Спасибо, Анна Леонидовна, — произнёс он.
— Это и мои студенты, Сергей Валерьянович, — легко отмахнулась та. — Игорь, я отсюда вижу, что у тебя с рукой проблемы. Идём в дом, сначала я с Орешкиным закончу, потом тобой займусь.
— Я могу подождать, чтобы отвезти Воронова в академию, — предложил Верещагин.
Но хозяйка мотнула головой.
— Не тратьте время, Сергей Валерьянович, это не быстро, — сказала она. — Сейчас я их приведу в порядок, насколько смогу, и введу в глубокий лечебный сон до утра. Григория я, конечно, вытяну, но после этого ему всё равно нужно будет полежать какое-то время в больнице. Завтра мои люди его туда доставят. А Воронова я привезу в академию. Всё равно у меня завтра занятия с самого утра.
— Как скажете, — согласился Верещагин. — Если это вас не затруднит.
— Нисколько не затруднит. А вы лучше разберитесь с тем, как эта крайне опасная ситуация возникла,
Капитан кивнул, правильно поняв невысказанное. Ведь раз мы с Гришей попали в передрягу с огнестрельным оружием, значит, единственный выход для наших врагов — закончить начатое. И академия, уже доказавшая свою неспособность предоставить собственным студентам защиту, теперь превратилась в место, где нас запросто ночью зарежут в собственных постелях.
Если Сергей Валерьянович не разберётся.
— Хорошо, — ответил куратор, слегка склонив голову. — Тогда я отправлюсь. И буду ждать завтра новостей. Доброй ночи, Анна Леонидовна.
Мне он просто кивнул, прежде чем сесть в машину.
А как только ворота за автомобилем Верещагина закрылись, хозяйка особняка взглянула на меня.
— Идём, Игорь, нужно как можно быстрее помочь Орешкину, — произнесла она, уже не скрывая волнения в голосе. — Что с вами произошло? Ты же должен был вернуться в академию, и спокойно учиться дальше.
Я кратко пересказал всё, что с нами случилось, пока мы шли по коридорам особняка, изнутри оказавшегося даже больше, чем изначально казалось снаружи. Мимо нас метались люди в униформе прислуги с гербом Васильевых на груди.
Здесь и сейчас рядом со мной шагала действительно Анна Леонидовна, потомственная аристократка, привыкшая повелевать и знающая, что её воля будет исполнена. Слуги кланялись ей и бросались исполнять приказы по малейшему жесту. Признаться, я догадывался, что Васильева не из простых смертных, но что настолько, и представить не мог.
Более того, меня вообще мало интересовало, из какого она рода — у меня к ней был иной интерес. И я вполне допускаю, что это тоже сыграло не последнюю роль в том, что у нас завязались отношения. Женщины всегда чувствуют, что мужчинам от них нужно: деньги, связи, любовь, секс. И, возможно, многим от Васильевой были нужны первые две позиции, меня же вполне устраивала лишь четвёртая.
Но всё равно, этот контраст с той Аней, которая меньше суток назад делила со мной постель в номере «Интерконтиненталя», так сильно бросался в глаза, что я при всём желании не мог прямо сейчас назвать хозяйку особняка Аней. Это была Анна Леонидовна.
Наконец, мы достигли операционной, и она оставила меня ждать в комнате поблизости. Я развалился в мягком кресле, только сейчас действительно ощутив, насколько вымотался. Всё тело будто превратилось в бетон, мне тяжело было даже глубоко дышать — так я устал.
В итоге я даже не заметил, как уснул. А в себя пришёл, когда сквозь опущенные веки на меня пролился зеленоватый свет. По руке, в которую ударили пули толстяка, разлилось знакомое тепло.
— Спокойно, это я, — с лёгким смешком произнесла Аня, сидевшая рядом со мной, и это действительно уже опять была Аня. — Вот и всё.
Рука больше не болела.
— Спасибо. Как Гриша? — спросил я, поводя плечом.
— Пули я достала, раны заживила, но его организму требуется отдых, — ответила она. — Поэтому я наложила на него сон. Пусть восстанавливается не спеша.
— Меня тоже в сон отправишь? — с улыбкой уточнил я, перехватив Анину руку и скрестив наши пальцы.
— На тебя у меня немного другие планы, — поиграв бровями, томным голосом сообщила Аня. — Но сначала тебя нужно привести в порядок.
В итоге мне была выделена отдельная комната, а после душа я оказался в бассейне с хозяйкой особняка. Слуги не попадались мне на глаза с момента, как Аня разбудила меня в кресле, но от этого огромный дом казался только больше.
А ведь всего несколько часов назад я сидел в подвале, и в меня тыкали стволом автомата. Вот так горки, чёрт возьми.
Мысль об этом заставила меня нахмуриться и обдумать вопрос, который, пожалуй, следовало задать раньше.
— А ты не могла бы меня научить? — спросил я, глядя, как Аня плещется в бассейне, переплывая его из конца в конец.
— Чему? — уточнила она, застыв у кромки.
— Исцелению. Нам же ничего не преподают такого сейчас, а ведь сегодня оно могло мне пригодиться, — ответил я.
Аня подплыла ближе и обхватила меня ногами за талию.
— Обязательно научу, Игорь, — прошептала красавица, прижимаясь вплотную. — Но сперва у меня для тебя немного другой урок.
И, нежно прикусив мочку моего уха, она оттолкнулась от бортика и поплыла прочь. Поняв задумку, я ринулся вслед за ней. Ночка обещала быть жаркой.

Глава 17

Аня провела рукой над грудью мирно спящего Орешкина, и Гриша тут же поднял веки. Несколько секунд он смотрел в потолок, осознавая, что больше не в лесной хижине, а затем его взгляд зацепился за меня.
— Гарик? Анна Леонидовна? — совершенно нормальным голосом, как будто это не он всего несколько часов назад валялся при смерти после огнестрельных ранений, спросил Гриша. — Что случилось? Как я сюда попал? И где мы?
Я лишь помахал ему рукой, поздравляя с возвращением к реальности, а Аня очаровательно улыбнулась.
— Давай по порядку, Гриша, — сказала она. — В тебя стреляли. Ты получил три пули: две в грудь, одну в живот. Воронов тебя дотащил на руках до дороги, а там вас подобрал капитан Верещагин. Он же привёз вас обоих ко мне домой. Ну а я уже в меру своих сил помогла.
— Спасибо, Анна Леонидовна, — с чувством произнёс Орешкин. — Я обязательно расскажу отцу о вашей помощи. Мы в долгу не останемся.
Мне показалось, Васильева готова была рассмеяться. Да и я тоже. Один лишь вид Аниного особняка намекал на то, что каким бы успешным коммерсантом ни был Орешкин-старший, даже самая щедрая его благодарность для богатой и влиятельной аристократки окажется сущей ерундой.
— Погоди, Гриша, — Аня остановила благодарности, лёгким движением руки придавливая почти севшего на постели курсанта. — Ранения были действительно серьёзные, так что вставать тебе рано. Тебя сейчас перевезут в частную клинику, и ты ещё пару дней полежишь на реабилитации. Я, конечно, хороший целитель, но помощь профессиональных медиков лишней не будет.
— Мне надо позвонить отцу, чтобы он оплатил расходы. Частные клиники бесплатными не бывают, — покачав головой, упрямо произнёс Орешкин.
— Всё уже оплачено, — непреклонно ответила Васильева. — Так что можешь по этому поводу не переживать. Машина за тобой приедет минут через двадцать. Сразу погрузят и отвезут в лучшем виде. Не пытайся, пожалуйста, строить из себя героя, и выполняй все указания медиков. Всё-таки я бы расстроилась, если бы из-за мальчишеского опрометчивого поступка ты вместо лечения внезапно умер, когда должен был идти на поправку. Хорошо?
— Всё равно я должен вам компенсировать все затраты, — пробормотал Гриша и пообещал: — Пока меня не выпишут, я буду лежать.
— Ну вот и отлично, — кивнула Аня и жестом указала на небольшой колокольчик, стоящий на прикроватной тумбочке. — Если тебе что-то понадобится, не важно что, звони — к тебе придёт дежурный слуга и поможет со всем необходимым.
— Спасибо, — ещё раз поблагодарил Орешкин.
— Поправляйся, — легонько похлопав его по плечу, Аня плавно поднялась на ноги и кивнула мне на дверь. — Воронов, иди за мной. Отвезу тебя в академию, всё равно у меня сегодня лекция у вас с утра.
— Как скажете, Анна Леонидовна, — ответил я, после чего повернулся к Орешкину и обратился к нему: — Поправляйся, Гриш! Я тебя навещу при первой же возможности.
Орешкин махнул мне рукой и сразу же погрузился в раздумья. Наверняка решал — звонить отцу прямо сейчас, чтобы поставить того в известность о произошедшем, или стоит ещё подождать, чтобы заранее его не нервировать.
И выбор, надо признать, был нетривиальный. Ведь сам Григорий Батькович в академию изначально не хотел — это отец его сюда запихнул. А какому родителю понравится новость, что сынок, каким бы дуралеем тот ни был, едва не погиб из-за родительского решения?
Мы с Аней молча спустились в подземный гараж, где стояли три невероятно дорогих спортивных автомобиля. Такие даже в прошлой-то жизни я встречал нечасто. С поправкой на местную специфику можно было сказать, что я увидел в гараже не самой первой фамилии Российской Империи аналоги Мазерати или Бугатти. Это было… ошеломляюще.
При всём моём успехе в прошлом, я никогда себе столь дорогие игрушки не покупал. Хотя, конечно, дорогих машин у меня хватало. И мне было приятно об этом вспоминать. И это была ещё одна причина не сидеть на месте, а начать сколачивать своё состояние. Очень хотелось вернуть тот комфорт и уровень жизни, который у меня был.
Понятно, что Анна Леонидовна из благородной семьи, которая не вчера появилась. Но вот такая наглядная демонстрация достатка впечатляла. Да уж, теперь точно можно сказать, что Орешкины могут действительно не париться с оплатой клиники. Подозреваю, Анна Леонидовна могла бы не счет оплачивать, а просто её купить.
Сам по себе факт богатства Васильевой меня удивил несильно — многие аристократы в этом мире, в этой стране были богаты, а некоторые даже неприлично богаты. Для этого мира такие вещи были нормой. Те ресурсы, средства производства, недвижимость, богатства, что не принадлежали императорской семье, были разделены между не очень-то и большой кучкой аристократов. Им, по сути, принадлежало всё. Простой народ хоть и не бедствовал, но жил довольно скромно.
Но если богатство Анны Леонидовны меня не удивило, то вопрос, почему она при этом всём работала простым преподавателем в военной академии, меня теперь не оставлял. Лезть к ней с расспросами, конечно, не стоило, но навести о ней и о её семье справки было бы нелишним.
— Нравятся? — заметив мой взгляд, устремлённый на машины, с улыбкой спросила Аня.
— Нравятся, — подтвердил я. — Но не представляю, где здесь на них можно ездить. Судя по тому, что я увидел в Новосибирске, здесь ни одной подходящей по качеству дороги нет.
— Поэтому они здесь и пылятся, — с печальным вздохом ответила хозяйка автопарка. — А мы поедем на другой машине.
Аня подошла к ничем не примечательному автомобилю отечественного производства и нежно похлопала его по капоту. Седан салатового оттенка — на таких таксисты любят ездить. Недорогой, но надёжный выбор.
— Минутку! — произнёс я, вставая рядом и открывая даме дверь.
— Да вы сама галантность, Игорь Васильевич, — с улыбкой заметила Аня, прежде чем сесть за руль.
— У меня действительно много достоинств, Анна Леонидовна, — ответил я, прежде чем прикрыть дверь. — И главное среди них — скромность!
Пока она смеялась, запуская двигатель, я сел на переднее пассажирское сидение и пристегнулся. Со штрафами за ремни безопасности здесь всё обстояло куда строже, чем в моей прошлой жизни. Будучи Хоромовым, я мог класть с пробором на подобные мелочи, но здесь, в Российской Империи, за такое могли и оштрафовать, и даже посадить отдыхать на две недели, если не пристегнувшись, ещё и превысил скорость.
Вела машину Аня прекрасно. Не удивлюсь, если у неё за плечами имеется здешний аналог экстремального вождения. Слишком легко она играла в шахматку на дороге, притом что машина была на механике. Я прямо наслаждался поездкой. И даже не заметил, как мы добрались до академии и остановились возле КПП.
— Анна Леонидовна! — встретив нас у ворот, обратился дежурный. — Вас с курсантом Вороновым в кабинете директора ждут. Велели передать, чтобы вы как можно скорее пришли.
— Спасибо, капрал, — ответила преподавательница и прибавила газу.
Лишь остановившись на парковке для сотрудников, она взглянула на меня.
— Курсант Воронов?!
— Да, Анна Леонидовна.
— Готов?
— Всегда готов!
Я не смог удержаться и отсалютовал, чем вызвал гримасу искреннего непонимания на лице Васильевой. Ну да, она же не была пионеркой, откуда ей знать этот легендарный жест из моей прошлой жизни.

* * *
Ещё даже не дойдя непосредственно до кабинета директора академии, мы услышали, что там творится настоящий скандал. Мужские голоса спорили, ничуть не сдерживались, и я смог опознать в одном из кричащих очень рассерженного капитана Верещагина.
Анна Леонидовна постучалась дверь и, не дожидаясь разрешения, вошла, поманив меня за собой.
— Я смотрю, у вас тут жарко? — с улыбкой произнесла она.
Сергей Валерьянович в первую очередь посмотрел на меня, чтобы убедиться, что со мной всё более или менее нормально, и только после этого обратился к Анне Леонидовне:
— Как Орешкин?
— С ним всё нормально, я бы даже сказала, хорошо, — ответила Васильева. — Сейчас он в клинике на реабилитации. Полежит там пару дней.
Дождавшись окончания её фразы, директор сразу же обратился ко мне:
— А ты, Воронов, как?
Задав вопрос, он вытер выступивший на лбу пот. Учитывая, до какого накала дошли крики перед нашим появлением, не удивительно, что он вспотел — удивительно, что они с Верещагиным ещё голоса не сорвали.
— Спасибо Анне Леонидовне, всё хорошо, — ответил я, вежливо кивая в сторону преподавательницы.
Сергей Валерьянович тут же вернулся к разговору, который мы прервали своим появлением.
— Но это ничего не значит! — безапелляционно заявил он.
— Вы о чём, Сергей Валерьянович? — спросила Аня, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
— Да вот, Владислав Степанович хочет замять дело, — махнул рукой на директора капитан.
— Замять? — удивлённо приподняла брови Васильева.
Её взгляд переместился на начальника, и ничего хорошего этот взгляд тому не сулил. На мгновение мне и вовсе показалось, что она в силах свернуть беднягу в бараний рог.
— Не замять! — начал оправдываться Владислав Степанович. — Ну что вы говорите такое, Сергей Валерьянович? Не замять, а просто не выносить сор из избы.
— А это не одно и то же? — уточнил Верещагин.
— Нет! Конечно же, нет!
— Насколько я знаю, на место похищения прибыл спецназ и арестовал преступников, — немного отстранённым холодным тоном произнесла Анна Леонидовна. — Сор уже далеко за пределами избы. И я очень надеюсь, что задержанные к этому моменту уже дали показания, и мы скоро узнаем, кто заказчик этого чудовищного преступления.
— Мы и так знаем, — сказал Верещагин. — Кирюхин уже дал показания. Парней Лисицкие заказали.
— А откуда у вас информация о показаниях Кирюхина? — спросила Анна Леонидовна.
— А он их мне дал, — пояснил капитан.
— И вы уверены, что это правда? — уточнила Васильева.
— Когда я серьёзно спрашиваю, мне не врут, — произнёс Верещагин таким тоном, что я живо представил его разговор с прапорщиком Кирюхиным.
Возникла пауза. На директора было жалко смотреть. Понятно, что он руководитель и за всё, происходящее в стенах академии, он отвечает. Но и от продажных подчинённых ведь никак не защитишься.
Васильева недовольно покачала головой, на некоторое время призадумалась, а потом заявила:
— Я звоню мужу!
Директор после этих слов аж подскочил. И тут же принялся уговаривать Анну Леонидовну никому не звонить. Верещагин стоял и усмехался. А вот что касается меня…
Любой другой в этой ситуации заинтересовался бы, кем является муж Васильевой и почему его так боится директор академии. Но меня заинтересовало другое.
Муж? У Ани есть муж?!
Вот это поворот!
Выходит, я сплю с чужой женой, вожу по гостиницам чужую жену, а вчера даже ночевал дома у этого парня, где опять-таки спал с его женой. Не знаю, кто это, но стало как-то неловко.
Я, разумеется, не святой. И не то чтобы меня сразу начали грызть угрызения совести, но всё же это неправильно — спать с чужими жёнами. В прежней жизни для меня это было неприемлемо, и в этой я не собирался изменять принципам.
А Васильева хороша — даже не обмолвилась. Да и я молодец — даже и не подумал. А ведь мог заподозрить — молодая, красивая, невероятно сексуальная женщина — и ни тебе мужа, ни тебе жениха.
Зато теперь стало понятно, откуда такой дом и три люксовые машины в гараже. Хотя дом вполне мог быть и не мужа, а отойти Васильевой в качестве приданого. Впрочем, это не важно.
Важно было другое: у моей женщины есть муж.
Но где он? Почему его вчера не было дома? Кто он вообще такой? И почему Аня собралась ему звонить в связи со случившимся?
Вопросов было очень уж много, да и сама новость о муже хорошо так придавила, и я вдруг осознал, что вообще не слышу происходящего вокруг.
А вокруг происходило следующее: директор академии уже чуть ли не на коленях уговаривал Васильеву никуда не звонить, та же заявляла, что для того, чтобы засадить Лисицких, нужна тяжёлая артиллерия. Из чего я сделал вывод, что её муж этой артиллерией как раз и является.
— Не стоит, Анна Леонидовна! Не стоит! — умолял директор. — Кому, как ни вам, не знать, какая сейчас ситуация в стране и в министерстве!
— При чём здесь ситуация в стране? — спросила Васильева. — У нас дело о похищении и попытке убийства двух слушателей подготовительного курса, Владислав Степанович!
— Но вы же знаете, что армию сокращают, и часть военных академий может попасть под сокращение, — произнёс тот в ответ. — Оставят лишь самые лучшие, ничем себя не запятнавшие.
— И что вы предлагаете?
— Мне с утра позвонил секретарь боярина Лисицкого, — пояснил директор. — Он просит о встрече, думаю, будет уговаривать нас и Воронова с Орешкиным это дело замять. Да, вчера арестовали исполнителей, но они всё равно не выдадут заказчика. Скажут, что получили заказ от анонима. Показания против Лисицких может дать лишь Кирюхин. Если мы его выдадим полиции.
— Если? — переспросила Анна Леонидовна, оглядываясь на Верещагина. — Он ещё не в полиции?
— Он в академии, на гауптвахте, — пояснил Владислав Степанович. — Ждёт лекаря.
— Лекаря? — удивилась Васильева.
— Сергей Валерьянович немного перестарался, когда вечером задавал вопросы Илье Алексеевичу, — сказал директор, с укором посмотрев на Верещагина.
Тот лишь развёл руками. А мне стало приятно, что эта мразь — Кирюхин уже частично отгребла за свой подлый поступок. Приятная новость, конечно.
— Хорошо, — сказала Анна Леонидовна. — Но в итоге чего вы хотите?
— Я хочу, чтобы нигде не фигурировал факт участия Кирюхина в этом похищении, — пояснил директор.
— Нет! — рявкнул Верещагин, знаменуя, что мы вернулись к тому месту, которое капитан с директором и обсуждал до нашего появления. — Он пойдёт под трибунал! Это не обсуждается! Такие ублюдки не должны носить форму и ходить на свободе! Если бы Воронов не проявил чудеса храбрости и доблести, они бы с Орешкиным со вчерашнего вечера в лесу под какой-нибудь кочкой лежали. Благодаря Кирюхину. Только трибунал!
— Было бы странно оставлять такое без наказания, — кивнула Анна Леонидовна, не сводя взгляда с Владислава Степановича.
А я подумал, что без наказания эта тварь точно не останется, я прощать его не собирался ни при каком раскладе. Что бы ни придумали в этом кабинете, какое бы решение ни приняли, а я обязательно поквитаюсь. Возможно, не сразу, но уж точно не забуду, кто передал нас с Орешкиным на расправу Лисицкому.
— Он будет наказан, — пообещал директор.
— И каким же образом? — поинтересовался Верещагин.
— Месяц назад мы поймали его на воровстве из столовой, — поведал Владислав Степанович. — По совокупности инцидентов там вышло хищение в крупном размере. Он в этом самом кабинете чуть ли не на коленях стоял и плакал, каялся. Обещал всё возместить и больше такого не делать. И мне пришлось пойти ему навстречу, опять же из-за этого грядущего обещанного сокращения. Тогда я не дал ход делу, но всё зафиксировал. Теперь дам.
— И много наворовал? — спросила Анна Леонидовна.
— Достаточно, это в любом случае лишение звания, волчий билет и два-три года тюрьмы, так как характеристику с места службы в суд он получит не самую хорошую, — ответил директор. — Я понимаю, что по сравнению с его поступком, это ерунда, но всё же наказание.
— Что скажешь? — неожиданно обратился ко мне Верещагин.
— Если на пару лет сядет и получит волчий билет, меня устроит, — ответил я, пожимая плечами. — А вот насчёт Григория не знаю, он пострадал сильнее.
— Ну, я надеюсь, что с Григорием мы тоже договоримся, — признался директор.
— Хорошо, мужу я пока не звоню, а там посмотрим, — сказала Васильева. — И я вас покину, у меня занятие началось уже.
Она ушла, а Верещагин покидать кабинет не спешил, явно намереваясь послушать, о чём мы будем с директором разговаривать.
— Вот что, Игорь, — хлопнув ладонями себя по щекам, произнёс Владислав Степанович. — Я тебе сейчас оформляю отпуск, скажем, на десять дней. Поезжай домой, отдохни, всё обдумай как следует. Слушателям подготовительного курса стипендия не положена, но ты себя показал отличником службы, героем — Орешкина вынес… В общем, небольшая премия тебе будет, чтобы не с пустыми руками домой ехать. Григорию я тоже отпуск предоставлю. Что скажешь?
Верещагин немного расслабился, а я кивнул и сказал:
— Хорошо, господин директор. Давайте подумаем десять дней.
После этого мы с Сергеем Валерьяновичем покинули кабинет, и я решился задать капитану вопрос, который меня не отпускал.
— А что за муж у Анны Леонидовны, что Владислав Степанович настолько его испугался? — спросил я.
Капитан хмыкнул.
— Фамилия Васильевых тебе ни о чём не говорит? — задал уточняющий вопрос Верещагин. — У тебя же вроде отец на оборонку работает.
— Тот самый Васильев?! — не стал скрывать я своего удивления. — Анна Леонидовна замужем за первым заместителем министра обороны?!
— А ты не догадывался? — повеселев, спросил Сергей Валерьянович.
— Ну, я допускал, что она может быть его родственницей, — признался я. — Племянница, внучка, в конце концов. Но никак не жена. Ему же лет шестьдесят!
— Бывает, — усмехнулся Верещагин.
Сказать, что я был в шоке — не сказать ничего.
И что самое обидное, мужик-то Васильев был очень даже неплохой. Многие его критиковали за суровый нрав, но отец всё время его нахваливал, да и я, вспомнив свою прошлую жизнь, совершенно иначе оценивал теперь многие происходящие события. И на армию я теперь смотрел немного по-другому.
И, между прочим, я не мог припомнить имя и отчество нынешнего министра обороны, несмотря на то, что фактически уже учился в военной академии. Да, его недавно назначили, но это было тем более показательно: на такое важное место назначили того, о ком я, сын работника оборонного предприятия, даже не слыхал никогда.
А вот о Васильеве был наслышан. И первый заместитель министра обороны, как самый опытный и уважаемый человек в министерстве, был именно тем, кто это ведомство должен возглавлять. Его любили в армии куда больше, чем покойного императора, и уж точно больше, чем действующего министра обороны.
А я сплю с его женой… Да уж, нехорошо получилось.
Переодевшись у прапорщика Находки в свою гражданскую одежду, я переложил в карманы выданные директором деньги и покинул территорию академии. На КПП меня выпустили без проблем — все бумаги в администрации мне оформили по правилам.
Прежде чем отправиться на уже знакомый мне железнодорожный вокзал Новосибирска, я решил навестить Гришу.
В клинике меня к пациенту допустили не сразу. Но всё же я оказался у двери в палату. За дверью стояла тишина, так что я аккуратно постучался, чтобы не разбудить Орешкина, если он спит.
— Войдите, — донеслось из палаты.
Толкнув дверь, я прошёл в палату и огляделся. Премиум-класс. Это вам не городская больница, вроде той, где мы с Саней Влада навещали. Здесь у меня сразу же возникло ощущение, что я вошёл не в палату, а в гостиничный номер.
— Привет, — сказал я, садясь в кресло у койки. — Ты как вообще?
Гриша посмотрел на меня внимательным взглядом, а потом набрал воздуха в грудь и произнёс:
— Должен я тебе, Гарик, по гроб жизни. Ты меня сначала по приезде в академию от Лисицкого и его шакалят прикрыл, а теперь и вовсе — жизнь спас, на руках вытащил, — он сделал паузу, и глубоко вздохнул: — Я этого не забуду. И отец мой не забудет.
Я, выслушав это эмоциональное признание, лишь отмахнулся и сказал:
— Да ладно тебе, Гриша. Лучше скажи, как самочувствие?
— Отлично! — заверил тот. — Я бы уже свалил отсюда, если бы сам за это всё заплатил, но перед Леонидовной неудобно. Слово дал, так что теперь придётся лежать, сколько прописали.
— И лежи! Врачам виднее. А как поправишься, домой поедешь. С отцом поговоришь.
— Да уж, с отцом, — вновь печально вздохнул Орешкин и тут же аж подскочил. — В каком смысле, домой? Нас что, ещё и отчислили?!
Я рассмеялся.
— Нет, Гриша, доучиться тебе всё же придётся, — сказал я, с трудом перестав смеяться. — От пуль я тебя спас, но от занятий — это мне не по силам. Нам всего лишь увольнительную дали на десять дней. Ну и тебе, наверное, интересно узнать, кому и зачем мы понадобились в том лесу?
— Зачем — я ещё там понял. Кому — примерно догадываюсь. Но рассказывай.
На то, чтобы всё рассказать, ушло минуты две, а затем я ещё десять слушал, как Орешкин громко, с выражением, используя обсценную лексику, пояснял, что он по этому поводу думает, и что собирается делать.
— Приеду домой, — завершил свою речь Гриша, — всё отцу расскажу. Он этих Лисицких в такое дерьмо втопчет, пожалеют, суки, что на свет появились! И прапора этого надо на кол сажать!
— Сначала поправляйся, — посоветовал я. — И подумай хорошенько, чтобы дров не наломать сгоряча. С Лисицкими — это отдельный разговор, но при любом раскладе они просто так не отделаются. А Кирюхин без вариантов под трибунал идёт. И вряд ли за решёткой жизнь у него будет такой сладкой, как была в столовой. А я пока домой съезжу, семью навещу.
Орешкин тяжело вздохнул, но, похоже, согласился со мной, что лишний раз подумать в сложившейся ситуации не помешает. А я тем временем вытащил из кармана заранее отсчитанные пятидесятирублёвые купюры в количестве десяти штук, протянул их Григорию и сказал:
— Нам директор ещё небольшую стипендию-премию выписал. Я твои пятьсот рублей возвращаю.
— Да зачем, Гарик? — отмахнулся Орешкин. — Оставь себе.
— Нет, Гриша, я тебе слово дал, что верну долг. А слово своё я держу всегда.
Я положил деньги на тумбочку, подмигнул Орешкину и покинул палату. Денег у меня ещё осталось достаточно, чтобы купить подарки для родителей и сестры. А больше мне и не нужно — шиковать в отпуске я не собирался.
А вот что долг вернул — это хорошо. Домой теперь можно было ехать со спокойной душой. Не люблю я долги.
Пока добирался до вокзала, думал об Орешкине, о Лисицких, об Ане, о Васильеве — да о чём я только не думал. И лишь когда я сел на свою полку в плацкартном вагоне, эти мысли меня оставили, и я действительно ощутил, что еду домой.
К семье.

Глава 18

Екатеринбург, железнодорожный вокзал, Игорь Васильевич Воронов
Возвращение в родной Екатеринбург оказалось шокирующим.
Ещё в момент, когда я спрыгнул из вагона на перрон, уже заметил, как сильно изменилась обстановка вокруг. И с каждой новой секундой, что я смотрел по сторонам, эти различия между нынешним городом и тем, из которого я уезжал, бросались в глаза все сильнее.
Когда я отправлялся в академию, здесь всё было чисто и опрятно. Люди, пусть и не слишком уверенные в будущем из-за смерти его императорского величества, старались улыбаться и жить дальше, несмотря на выпавшие испытания. Ларьки с продуктами и напитками, установленные в специально отведённых местах, работали, и у них собиралась очередь из покупателей.
А сейчас…
Бесконечная череда старушек с разложенными на платках пирожками, семечками и прочими необходимыми для путешественников вещами вроде вязаных носков. По перрону, зазывая проезжих, гурьбой двигались цыгане, по-хозяйски осматриваясь. Грязь, которую, похоже, не убирали с момента, как я уехал…
— Подайте Христа ради, — услышал я дребезжащий голос седого деда в обносках, что шаркал по перрону, держа перед собой шапку, в которой уже лежало несколько монет.
— Какого хрена, — прошептал я, следуя по перрону и не веря в то, что вижу. — Я что, на этом поезде ещё в какой-то мир переместился?
Действительно, я будто вернулся в девяностые из моей прошлой жизни. Такая тоска и уныние со всех сторон, безнадёга и отчаянье в глазах людей. Я уехал из благополучного города, а вернулся в разруху и нищету.
Пребывая в состоянии лёгкого шока, я остановился возле старушки, торгующей пирожками у самого края платформы. Она была невероятно стара, покрытые пигментными пятнами руки дрожали, глаза подслеповато щурились. И так мне ее жалко стало…
— Держи, бабуль, — произнёс я, протягивая ей рубль.
— Тебе с чем, внучок, с картошкой или капустой? — спросила она, показывая две эмалированные миски со сбитыми краями, в которых горкой лежали жареные пирожки.
И хоть они и выглядели аппетитно: ноздреватые, с чуть расслаивающимся тестом, но после того, как я посмотрел на вокзал родного города, аппетита у меня никакого не осталось. Хотелось просто помочь старушке.
— Да я сыт, — ответил я, — просто держи, бабуль.
— Нет, внучок, ты что? Я так не могу, — тут же попыталась всучить мне деньги обратно старушка. — Никогда я милостыню не просила, всё сама… Хочешь, возьми пирожок, но просто так я денег не возьму.
— Тогда с капустой, — ответил я, — но сдачи не надо!
Взглянув на меня, как на безнадёжно больного, старушка выдала мне пирожок, и всё же оставила сдачу себе.
Отойдя в сторонку, я откусил от пирожка, наблюдая за тем, что происходит вокруг. Я всё это уже видел, я всё это уже проживал однажды…
Пока я уплетал оказавшийся очень вкусным пирожок, к той самой старушке подошли двое мордоворотов в спортивных костюмах. Не сказать, что после Громова они казались мне большими, но по сравнению с щуплой старушкой, сидящей на складном стульчике, смотрелись крайне внушительно.
Ситуация заставила меня напрячься. Уж слишком всё вокруг напоминало мою первую молодость. А потому я будто переключился, словно кто-то в голове тумблер щёлкнул, и я теперь воспринимал всё иначе.
А когда один из мордоворотов пнул по стульчику, на котором сидела старушка, да так, что она чуть не упала, тумблер в голове переключился в крайнее положение. Да и предохранители почти все враз перегорели. Магия словно взбесилась, готовая сорваться с моих рук. И пришлось приложить немало усилий, чтобы не начать бойню. Но прежде я справлялся в таких ситуациях без неё, и сейчас голова у меня оставалась на плечах, я незаметно подошёл к отморозкам и встал за их спиной.
— Гони, бабка, бабки, если хочешь здесь торговать! — произнёс один из них, нависая над тщедушной старушкой. — Сто рублей в день.
— Ох, сынки… Да разве ж есть у меня такие деньги? Я за месяц на такую сумму не наторгую!
— Тогда пирожками возьмём, — со смехом заявил второй, сгребая половину пирожков в полиэтиленовый пакет.
Приготовились уроды — с пакетом пришли. А чтобы старушка не вздумала возмущаться, первый ещё раз пнул по стулу.
Всё! Я почти физически ощутил, как у меня глаза наливаются кровью от ярости.
Отряхнув руки, я двинулся к этим гопарям. Было понятно, что это никакой не рэкет, а просто шпана позволяет себе куражиться и хочет пожрать за счёт пожилой женщины, которая не способна ответить.
Но я-то могу.
— А ну-ка, отойдем, пацаны, — схватив обоих за шкирки, произнёс я.
— Чо? — попытался вырваться один.
— Э! В чём дело? — возмутился второй.
— Дело ваше у прокурора, а у меня к вам базар есть.
— Не о чем нам с тобой базарить! — заявил первый. — Ты кто ваще?
Объяснять не было ни времени, ни желания. Укрепление тела было на мне, так что никакого труда не составило столкнуть ублюдков лбами и, пока они были дезориентированы, оттащить в сторону закрытых ларьков.
— Хана тебе, упырь, — прорычал первый и выхватил из кармана нож-бабочку. — Я тебя щас на ленточки…
Договорить я ему не дал, перехватил руку с ножом и, не сдерживаясь, последовательно сломал сперва запястье, затем предплечье и плечо. В это время второй ещё только приходил в себя, а как услышал крики своего подельника, рванул мне навстречу, разведя руки в стороны. Идиот. Был бы хоть немного умнее, рванул бы от меня.
Удар стопой в грудь отбросил мордоворота назад, и он приземлился на мешки с мусором. Подняв отморозка за воротник спортивки, я дважды ударил его кулаком по лицу, кроша нижнюю челюсть. Отпустив бессознательное тело обратно на мешки, я без каких-либо раздумий обыскал обоих.
— Вы торчите моей бабушке за пирожки, — объявил я, когда оба в достаточной степени пришли в себя. — Ещё раз на вокзале увижу, вы в этих мешках на свалку уедете. Понятно?
— Понятно-понятно, — тонким голосом застонал тот, кому я сломал руку. — Мы уже уходим. Извини.
Нож-бабочка перекочевал мне в задний карман джинсов, а два бумажника поделились со мной пятнадцатью рублями. Шушера, даже денег ещё не заработали, а уже такие борзые.
Тряхнув головой, чтобы прийти в себя после вспышки гнева, я отряхнулся и направился обратно к старушке. Она сидела на том же месте и тихонько, чтобы не привлекать внимания, плакала.
Разместившиеся рядом продавцы наблюдали эту картину с сочувствием, но что они могли сделать? Даже полиция не показывалась рядом, а ведь я только что прилюдно на двух людей напал. Хотя какие они люди…
— Держи, бабуль, — произнёс я, выдавая ей трофейные деньги. — Ребята искренне раскаялись, расплатились и приносят свои извинения.
— Ох, внучок… — уже громче всхлипнула она.
— Береги себя, бабуль.
Произошедшее разбередило воспоминания даже ярче, чем вид изменившегося вокзала. Приподнятое настроение от осознания, что я вернулся домой, оказалось испорчено. Выплеснуть злость до конца я не смог и чётко понимал, что прояви я её хоть немного больше, за ларьками остывало бы два тела — настолько я взбесился от наглости этих гопарей.
Пройдя сквозь здание вокзала, я вышел на привокзальную площадь, дошёл до остановки, сел в полупустой автобус и поехал на рынок. Хотелось купить вкусный торт, чтобы порадовать мелкую. Да и подарок какой-нибудь. Деньги в кармане после всех передряг имелись, а возвращаться домой с пустыми руками — не самое правильное поведение.
Конечно, раньше у меня не так много средств было, чтобы семью баловать. Но теперь деньги имелись — осталось достаточно от неожиданной премии. И я не видел причин, почему я не могу порадовать своих близких небольшим презентом. Это же торт, как можно ему не обрадоваться.
Пока автобус ехал через Екатеринбург к центральному рынку, я смотрел на родной город и одновременно узнавал его дома и улицы и… не узнавал. В голове всплывали воспоминания о моём родном и любимом Екатеринбурге, но теперь они будто оказались загажены реальностью и другими воспоминаниями.
Упадок, разруха, бардак… На стенах домов и заборах появилось граффити. Какие-то подозрительные группы людей кучковались в скверах и на детских площадках, оккупировав их и не подпуская детей с родителями к качелям и горкам. У винно-водочных магазинов и рюмочных, открывшихся едва ли не в каждом доме, толпились непрезентабельного вида мужики.
А ведь меня не было всего ничего!
— Центральный рынок, — объявила кондуктор, и я выбрался наружу вместе с несколькими пассажирами.
Что сказать, централизованная торговля и здесь превратилась в стихийную. Люди раскладывали свои товары на газетах, картонках и обломках пенопласта. Кто-то торговал прямо из багажников автомобилей заштатного вида. Для продажи одежды соорудили несколько прилавков, между которыми на подстеленных под ноги кусках картона можно было отгородиться простыней и примерить покупку. Большая же часть ларьков была закрыта, павильоны стояли едва не заколоченными.
Я бродил по рынку, наблюдая за тем, что происходит, и не мог не отметить изменений в ассортименте. Какие-то странные товары появились, которых раньше не было, явно низкого качества. Видимо, привезли из других стран, из Турции какой-нибудь или Китая. Цены удивляли, всё сильно подорожало.
Если раньше я считал свою семью достаточно обеспеченной, то теперь, даже сложив зарплаты отца и матери, вряд ли будет возможно прокормить четверых. И ведь это наверняка только начало, и дальше цены будут только расти!
Несмотря на подскочившие цены, народа на рынке хватало, в некоторых местах было и вовсе не протолкнуться. Но особенно много людей сгруппировались вокруг столика, за которым сидел напёрсточник, ловко катающий шарики тремя стаканами. Люди делали ставки, кто-то угадывал, кто-то нет. Однако, судя по лицу ловкача, в накладе он не оставался. И никто его не прогонял — это удивляло больше всего.
Впрочем, чему я удивлялся? По рынку ходили серьёзно выглядящие ребята в кожаных куртках, присматривающие за порядком, и напёрсточник им явно отстёгивал часть своего навара. При этом дежурный полицейский безвылазно сидел в своей будке, и никак не вмешивался в происходящее. Казалось, он сам боялся выйти наружу, настолько испуганным выглядел.
И всё это случилось за какой-то месяц. Крупный промышленный город, сердце Урала, превратился в это. А что происходит в маленьких городках? Эта деградация ведь сейчас по всей Российской Империи происходит! Не один Екатеринбург такой особенный, не мог мой город так опуститься, если бы была хоть какая-то надежда. Впрочем…
В Новосибирске таких явных изменений я не заметил. Понятно, что отель «Интерконтиненталь» и салон свадебных платьев не те места, где бросается в глаза обнищание масс. Но я три раза был на вокзале — когда оставлял вещи в камере хранения, когда их забирал и когда отправлялся домой. И ничего из ряда вон выходящего я не заметил. Да, один раз мои мысли были заняты предстоящим свиданием, другой — ожиданием скорой встречи с родными. И сравнивать было не с чем — я не видел Новосибирска месяц назад. Но как ни крути, там явного, бросающегося в глаза бардака на улицах было меньше. Намного меньше.
И как же мне были знакомы все эти изменения, просто невероятно знакомы. Я всё это уже видел, я это уже один раз пережил. Очень не хотелось переживать это заново, но, похоже, альтернативы у меня не имелось. Однако у меня был опыт, на который я очень рассчитывал. Он должен был помочь.
Я смотрел по сторонам, и до полного ощущения дежавю, не хватало только доносящейся из каждого киоска песни про осень, напоминающей всем, что это такое. Вот прямо не хватало её для полного комплекта. У меня даже возникла идея вспомнить аккорды, текст и записать эту песню, раз её в этом мире ещё не было. Озолочусь, блин, на одной только ротации по радио.
От этой мысли я едва не рассмеялся.
Вот только я никогда не был музыкантом. И какие там за аккорды, понятия не имею, кроме того, и медведь мне на ухо наступил. Я даже напеть не смогу талантливым ребятам, чтобы аранжировку сделали. Поэтому стоило поискать другие способы разбогатеть.
Но что-то делать надо однозначно — это я уже понял. Страшно представить, какие испытания выпадут моим родителям и особенно сестре — я прекрасно помнил, сколько молодых ребят не пережили девяностые, сколько судеб было сломано. Да, за семью я теперь переживал намного больше, чем за себя. У меня был опыт одних девяностых и, можно сказать, прививка ко вторым, а они жили в благополучной Российской Империи, и вряд ли готовы к подобному повороту истории.
Значит, я должен сделать всё, чтобы они прошли через этот период без потерь. А желательно, ещё и в прибыли остались. Надо только выбрать, как всё правильно сделать, но я же здесь не на один день, так что что-нибудь придумаю.
Я обязан придумать.
В прошлом я организовывал разный бизнес. Что-то приносило доход лишь временно, что-то осталось со мной до самого конца. Конечно, о торговле на бирже и открытии брокерских контор здесь ещё очень далеко — не тот уровень технического развития, но открыть, например, автомойку я бы точно смог.
Автомобилей в городе полно, чистящие средства можно в той же Турции закупать или Китае. А уж найти работников, готовых за денежку малую натирать чужие машины, и вовсе вскоре станет не проблема. От школьников до студентов. А если прибавить к этому шиномонтаж, то и слесарей нанимать будет можно, и это уже будут мужики толковые, а не пацаны с улицы.
Безусловно, эти девяностые, несмотря на внешнее разительное сходство, сильно будут отличаться от тех, что я когда-то пережил. Не будет того оголтелого раздела страны и её ресурсов между бывшими партийными работниками и чиновниками, превратившимися в олигархов. Здесь главные ресурсы и средства производства уже давно поделены между уважаемыми родами. Но передел будет. Его не может не быть. И, соответственно, будет разгул преступности.
И тут, словно в подтверждение моим мыслям, прямо передо мной на землю упал бумажник — довольно потрёпанный, явно не первый раз падает, даже кожа облупилась местами. Я смотрел на него несколько секунд, отказываясь верить в то, что глаза меня всё же не обманывают.
Кто бы вы ни были, вы это серьёзно?
У меня аж слеза умиления выступила — теперь я практически полностью вернулся во времена моей прошлой молодости, даже защемило что-то внутри. И тут же бумажник подхватил короткостриженый парнишка в кожаной куртке, ловко сунул в карман, а потом посмотрел на меня.
— Ты хотел поднять? — тихонько спросил он.
Я лишь повёл плечами и приготовился слушать дальше, гадая, какой вариант развода с упавшим бумажником мне предложат. Я, не напрягаясь, мог вспомнить как минимум пять. И это только те, что сразу же приходили в голову. Мне стало любопытно, какой выберет этот пройдоха, и я решил не отказываться от бесплатного шоу.
— Ладно, на двоих разделим, — сказал парнишка, делая вид, будто снисходит до меня. — Я видел, что ты тоже хотел его поднять. На двоих будет честно, по понятиям. Но давай отойдём, пока хозяин лопатника не вернулся.
Схватив меня за рукав, он потащил меня к выходу с рынка. И вёл так уверенно, даже не подозревая, что тем самым себя выдаёт с головой. Ну вот как можно быть настолько уверенным, что в этот закуток никто прямо сейчас не зайдёт отлить или зажать девчонку? Он же идеально подходит для уединения!
Впрочем, это я знал о таком разводе, и потому мне было смешно за всем этим наблюдать. А человек несведущий, если он жаден до чужого добра и халявы, тут же забывает обо всех предосторожностях и думает лишь о предстоящей наживе. И вообще не обращает внимания, куда его ведут.
В итоге мы оказались за рядом закрытых киосков. Картинно посмотрев по сторонам, изображая проверку, чтобы никто не видел, этот горе-артист открыл бумажник и присвистнул.
— Повезло нам, брат! — радостно объявил он, наклоняя бумажник так, чтобы я видел его содержимое.
Ничуть не смущаясь, что я до сих пор не проронил ни слова, он достал четыре бумажки по пятьдесят рублей и продемонстрировал их мне.
— По сотне на рыло, это мы удачно на рынок зашли! — продолжил отыгрывать свою роль парнишка. — Не зря мне сегодня по гороскопу обещали бабки на ровном месте!
Он сунул в карман две своих банкноты, а бумажник с оставшимися деньгами отдал мне.
За киоском явно уже стоял «хозяин» этого бумажника с другом или двумя друзьями, которые должны были теперь совершенно случайно наткнуться на меня и заявить, что они видели, как я поднял кошелёк.
Ну что ж, ребята, давайте поиграем.
Я быстро достал сто рублей, сунул их в карман, а бумажник незаметно закинул на крышу киоска. Обыскивать себя я бы в любом случае никому не дал, но если мошенники работают в связке с участковым, то улику лучше не держать при себе. Хотя, конечно, тот дежурный в будке вряд ли решится выйти, но он ведь здесь не один может быть.
И только я выбросил бумажник, как из закутка рядом вышли четверо мордоворотов. Все четверо носили такие же кожаные куртки, как и смотрящие за рынком. Двое были здоровяками и выглядели как близнецы: одинаковый рост, телосложение, короткие, почти под ноль, стрижки. Лица различались, но выражения на них было одинаковое: парни приготовились «быковать». Третий был мелкий и худощавый, а четвёртый — примерно моей комплекции, только с лишним весом и толстой цепью на шее. Похоже, главный.
Ко мне они приблизились стремительно, в глазах главного я заметил торжество, здоровяки изображали готовность драться, а мелкий оглядывался по сторонам — видимо, ему было поручено следить, чтобы никто чужой не появился в ненужный момент.
Ну а дальше всё пошло по классике.
— Эу! Ты куда убежал? — сразу же перешёл к делу тот, что был с золотой цепью на шее. — Мы видели, как ты мой лопатник подрезал с земли!
...

...

Читать дальше ...